Отягчающие

      Кутузовский проспект не едет, он погребен под мокрым снегом, выхлопными газами и миганием стоп-сигналов, сливающихся в бесконечный красный поток.       Вокруг мигает и переливается предновогодняя Москва. Гирлянды, растянутые над дорогой, слепят глаза, из соседних машин доносится какая-то русская попса вперемешку с «Jingle Bells», а Шейн Холландер, вице-консул Канады, привыкший к четкому расписанию, созерцает задний бампер грязного «Соляриса» уже час двадцать.       Он барабанит пальцами по рулю служебной Ауди, чувствуя, как внутри, где-то в районе солнечного сплетения, закипает раздражение. В салоне тепло, даже душно, пахнет дорогим ароматизатором, но Шейна все равно бьет мелкая противная дрожь. Если он опоздает к началу речи посла, это заметят. Если он не приедет вовсе — это будет скандал. Шейн поправляет узел галстука, который вдруг кажется удавкой.       Навигатор показывает, что весь маршрут бордовый. Впрочем, охотно верится.       — Маршрут перестроен, — в десятый раз за последние пять минут сообщает Алиса, голос которой звучит до тошноты бодро. — Время в пути увеличилось на двадцать минут.       Шейн стонет, ударяясь затылком о подголовник.       — Ты издеваешься, — он начинает разговаривать с навигатором. — Ты же пять минут назад обещала, что мы поедем.       Искусственный интеллект, обладающий, судя по всему, садистским чувством юмора, каждые пять минут пересчитывал время прибытия.       — Я потеряю рассудок, — бормочет Шейн, глядя, как дворники размазывают грязь по лобовому стеклу. — Потеряю работу, репутацию и остатки нервных клеток.       Он опаздывал… И не просто куда-то, а на ежегодный прием в посольстве, где должен был улыбаться, держать бокал с шампанским и изображать искренний интерес к проблемам экспорта кленового сиропа. Честно, ехать на прием не хотелось. Хотелось пропустить очередное сборище скучных людей в дорогих костюмах, вежливые улыбки, разговоры о погоде и балете, теплое шампанское и канапе, которые невозможно есть, не испачкавшись. Но он должен быть там, лицо канадской дипломатии, как-никак.       Водитель Холландера, Сергей, очень вовремя слег с гриппом, и Шейн, проявив чудеса самонадеянности, решил, что справится сам. «Я вожу машину с шестнадцати, — думал он два часа назад, выезжая с парковки. — Что может пойти не так?»       Но оказалось, что всё. Увы, Москва не прощает самонадеянности, она сжирает нервы, выплевывает и требует добавки.       Снег падает с черного неба, не долетая до асфальта белым — мгновенно превращается в серую, маслянистую кашу из реагентов, грязи и тоски. Валит хлопьями, засыпая лобовое быстрее, чем дворники успевают его смахивать.       Справа, в соседнем ряду, какой-то несчастный на Киа пытается вклиниться перед Шейном. Холландер, повинуясь инстинктам, приобретенным за полгода жизни в Москве, резко дергает машину вперед, сокращая дистанцию до бампера впереди стоящего Гелендвагена до опасных пяти сантиметров. Киа жалобно бибикает.       — Ненавижу, — бормочет Шейн. — Господи, как я ненавижу этот город.       Шейн косит глаза направо — там выделенка. Отделенная жирной, бескомпромиссной сплошной линией, свободная и ведущая прямо к нужному съезду.       Она пуста и чиста, если не считать тонкого слоя свежего снега. На асфальте, словно насмешка, белеет огромная буква «А», которую кое-как видно. Автобусы, такси… и дипломаты, опаздывающие спасать свою карьеру.       Шейн знал правила. Он был и является образцовым сотрудником дипмиссии, потому что платил штрафы за парковку, даже те, которые мог не оплачивать, сортировал мусор, что в Москве было той еще задачкой, и всегда улыбался охране.       Но час двадцать в пробке меняют человека.       — Вы все еще на маршруте, — издевательски воркует навигатор.       Холландер смотрит в зеркало заднего вида — никого. Впереди — тоже чисто. Камеры? Плевать на камеры. Штраф придет в консульство, он оплатит его сам, никто и не узнает. У него же красные номера — дипломатический иммунитет, ему можно чуть больше, чем остальным. Ну, по крайней мере, он так себя утешает.       Шейн прикусывает губу, чувствуя нервозность, что никак не хочет отпускать.       — К черту, — решается наконец.       Холландер включает поворотник — скорее по привычке, чем из необходимости, потому что пропускать его некому — и резко выкручивает руль вправо. Седан мягко перемахивает через сплошную на выделенную полосу, лишенную транспорта.       Ощущение пьянящее, словно глоток чистого кислорода после удушья. Машина рвет вперед, набирая скорость, мимо проносятся стоящие в заторе неудачники, их грустные, уставшие лица сливаются в одну серую массу. Шейн чувствует себя гением. Самым умным человеком. Но на каждого такого умника найдется кто-нибудь умнее.       Счастье длилось ровно триста метров, а потом сменилось кармой.       Огромный снегоуборочный КАМАЗ с оранжевыми мигалками стоял на обочине, создавая идеальную «мертвую зону». Шейн, опьяненный своим великолепным маневром, просто объехал его, не сбавляя скорости, и слишком поздно заметил бампер патрульной машины ДПС.       Форд с синей полосой стоял там, как хищник в засаде, сливаясь с грязным снегом. Идеальная ловушка для «самых умных» сработала.       Шейн даже не успел нажать на тормоз, как на крыше патрульки вспыхнула «люстра». Синие огни резанули по глазам так, что пришлось на секунду зажмурится.       Он съехал на обочину, включил аварийку и уставился вперед, наблюдая, как из патрульной машины не спеша выбирается инспектор. Навигатор, словно издеваясь, радостно сообщил:       — Вы ушли с маршрута.       — Да заткнись ты, — простонал Шейн, медленно, с позором прижимаясь к бордюру под злорадные взгляды тех, кого он так лихо обогнал секунду назад.       Водитель Мазды, проползая мимо в левом ряду, кажется, даже показал ему большой палец или средний… Шейн не хотел уточнять.       Он начал судорожно шарить по карманам пиджака. Визитка… телефон… мятные драже… Где чертова дипкарта? Где это удостоверение, дарующее неприкосновенность?       Шейн судорожно вздохнул и потянулся к внутреннему карману пиджака за бумажником.       — Спокойно, Холландер, — прошептал он себе. — Ты дипломат, ты вице-консул. У тебя есть права, и ты просто покажешь ему удостоверение, извинишься, скажешь «моя твоя не понимать» и поедешь дальше.       Пальцы нащупали гладкую кожу бумажника, и Шейн открыл его. Там кредитки, визитки, канадские права, пропуск в фитнес-клуб, фотография собаки родителей… ID-карты не было. Так же, как и диппаспорта.       Шейн моргнул, перевернул бумажник, вытряхнул содержимое на соседнее сиденье.       Пусто.       Холодный ужас медленно пополз по спине. Память услужливо подкинула картинку: его рабочий стол, стопка папок и карточка с паспортом, небрежно брошенные рядом с ноутбуком, когда он менял пиджак перед выходом.       — Нет, нет, нет… — заскулил Шейн, ощупывая карманы брюк. — Пожалуйста, нет.       Инспектор не спешил. Он стоял у капота своей патрульной машины, что-то говорил напарнику, потом медленно, демонстративно медленно надел перчатки, словно давал Шейну время промариноваться в собственном страхе. Время осознать глубину своего падения.

***

             А снаружи, за тонированным стеклом Ауди, время текло совсем в другом темпе.       Илья Розанов стоял, прислонившись бедром к капоту служебного Форда, и откровенно скучал. Он ненавидел зиму, ненавидел этот пронизывающий ветер, который находил щели в уставном бушлате, ненавидел реагенты, разъедающие ботинки, и особенно ненавидел предновогодние дежурства.       — Скука смертная, — выдыхает он, выпуская облачко пара.       Напарник сидел в теплой машине и залипал в телефоне, периодически хмыкая над видосами из ТикТока. Илья ему завидовал, но сидеть внутри не мог — ноги затекли, да и курить хотелось. Хотя на морозе курить — то еще удовольствие.       Розанов выбивает из пачки сигарету, щелкает зажигалкой, прикрывая огонек ладонью от ветра, и глубоко затягивается. Дым мешается с паром изо рта, растворяясь в серой мгле.       Кутузовский напоминает гигантскую, медленно ползущую змею, а то и вовсе замершую на месте. Красные стоп-сигналы сливаются в одну бесконечную линию. Миллионы огней, от которых уже давно рябит в глазах. Все куда-то едут, спешат, везут подарки, мандарины и свои никчемные проблемы, а Илья стоит здесь, как дурак, и мерзнет.       Мороз собачий, московский, сырой, который пробирает даже через форменный бушлат и термобелье. Пальцы ног в казенных берцах уже начинали неметь. Розанов переступил с ноги на ногу, чувствуя, как скрипит снег.       — Глянь, там какой-то «умник» нарисовался, — крикнул Серега через приоткрытое окно.       Илья лениво повернул голову.       По выделенке, нагло игнорируя ПДД, летела черная Ауди, разбрызгивая грязный снег, словно владелец искренне верил, что он бессмертный, ну или что у него в бардачке лежит ксива от самого Господа Бога. Розанов шагнул на полосу, тыкнул в седан и поманил палочкой к обочине.       — Илюх, ну че там? — раздался голос сзади.       Илья усмехнулся, стряхивая пепел. Машина остановилась в метрах пяти. Дорогая тачка, новая. Номера… о, красненькие — дипломатические.       — Оставь ты его, — пробурчал голос из динамика рации, висящей на груди. — Сейчас начнет корочками махать, звонить кому попало. Геморрой один, оформим штраф с камеры и хрен с ним.       Серега был нормальным мужиком — старший лейтенант Сергей Бобров, лет сорока. Он не задавал лишних вопросов, когда к ним в экипаж перевели Розанова — сына самого генерал-майора Розанова из главка. Он знал: когда генеральские сынки попадают «на землю», это не к добру. Это значит, папаша решил устроить воспитательный процесс.       И он был прав — Илья накосячил. Ну подумаешь, разбил служебную Тойоту на стритрейсинге. Ну, подумаешь, послал полковника нахер. С кем не бывает? Но батя, генерал-майор Розанов, юмора не оценил. И вот теперь Илья, звезда столичных клубов и золотой мальчик, морозит задницу на трассе, изображая из себя образцового сотрудника ДПС.       — Посидишь на земле, Илюша, ума наберешься, — передразнил он про себя голос отца. — А то совсем берега попутал. Генеральский сын, а ведешь себя как шпана. Научишься у меня Родину любить.       И вот он здесь, любит Родину в минус пятнадцать.       — Геморрой — это то, что у меня ноги отмерзли, Серег, — отозвался Илья, не нажимая тангенту. — А это… — он кивнул на Ауди, в салоне которой горит свет и водитель нервно шарится. — Это подарок судьбы.       — Смотри, доиграешься, — прошамкал Серега с набитым ртом, жуя бутерброд, приготовленный женой. — Папа узнает, что ты дипломатов кошмаришь — сошлет в Магадан, там еще холоднее.       — Не сошлет. Мне скучно, я тут сдохну от скуки быстрее, чем от холода.       Илья докурил до фильтра, бросил окурок в сугроб и с хрустом придавил его казенным ботинком.       В Ауди горел свет. Илья прищурился, видя, как силуэт водителя мечется по салону. Тот наклонялся, нырял под торпеду, махал руками, вытряхивал портфель. Это было не похоже на поведение наглого дипломата, который уверен в своей безнаказанности. Те обычно сидят ровно, ждут, пока к ним подойдут, и лениво суют документы в щель окна. А этот паниковал, вызывая у Розанова усмешку.       — Гляди-ка, — сказал он, доставая из кармана пластинку жвачки. — А клиент-то нервный. Похоже, забыл что-то или потерял.       — Да ну тебя, — махнул рукой напарник и потянулся за термосом. — Иди, развлекайся. Только протокол сам пиши, я замерз.       Обычно с «красными» номерами связываться — себе дороже. Они суют в нос свои дипкарты, грозят МИДом, требуют консула. Скукотища полнейшая, но… этот же вел себя так, будто у него в багажнике труп, а в бардачке — килограмм кокаина.       — Что, братан, документы дома забыл? — усмехнулся Илья себе под нос.       Движения водителя становились все более дергаными. Иностранец без документов, нарушивший правила. Илья мог делать с ним все, что захочет — хоть протокол писать до утра, хоть на штрафстоянку отправить, хоть… просто поразвлечься.       Илья поправил ремень с кобурой, проверил, чтобы жетон висел ровно, и сдвинул шапку чуть на лоб.       — Пойду поздороваюсь.       Он не спеша двинулся к машине нарушителя, помахивая жезлом. Снег хрустел под ногами, ветер бил в лицо, обжигая щеки.       Он подошел к водительской двери и заглянул внутрь сквозь тонировку. Парень за рулем — а это был именно парень, молодой, в дорогом костюмчике — выглядел так, будто у него сердечный приступ. Лицо бледное, глаза шальные.       Илья ухмыльнулся, перекатил жвачку во рту и постучал жезлом по стеклу.       Тук-тук-тук.       Шейн нажал кнопку, стекло поползло вниз, и уютный мирок перестал существовать. В салон ворвался ледяной ветер, шум проспекта и запах улицы — смесь выхлопных газов, мороза и никотина.       Инспектор стоял, нависая над окном. Снизу вверх он казался огромным. Форменный бушлат со светоотражающими полосами делал его плечи еще шире, а надвинутая на глаза шапка скрывала половину лица, оставляя только покрасневший нос и челюсти, ритмично двигающиеся — он жевал жвачку.       — Лейтенант Розанов, 1-й спецбатальон, — проговорил он. Голос был низкий, с хрипотцой, и звучал как скрежет металла по асфальту. Не то чтобы противно, но и не сильно приятно. Он даже не козырнул по-человечески, просто лениво коснулся двумя пальцами виска. — Нарушаем, гражданин. Выделенная полоса, пересечение сплошной, опасное вождение. Куда так летим? На пожар?       Шейн вцепился в руль так, что костяшки побелели. Он понимал, что к нему обращаются, но русская речь сейчас звучала как белый шум.       — Простите, — выдавил он, голос предательски дрогнул. — Я… я не говорю по-русски. Вы… по-английски?..       Розанов перестал жевать, медленно наклонился ниже, опираясь локтем о крышу машины, и заглянул в салон. Скользнул взглядом по водителю, задержался на галстуке, потом оценил салон авто. Недурно.       — По-английски, — протянул он с тяжелым, ломаным акцентом, от которого Шейна покоробило. — Ладно, английский — это хорошо.       Он выпрямился и протянул руку в черной перчатке.       — Документы, права и страховка.       Шейн судорожно схватил с пассажирского сиденья канадские права, страховку и вложил их в протянутую ладонь.       Инспектор поднес пластик к свету уличного фонаря, щурясь.       — Шейн… Холландер, — прочитал он по слогам, коверкая имя. — Канада?       — Да.       — Машина… — Розанов кивнул на капот, подбирая слова, — …дипломатическая.       — Да! — Шейн ухватился за это, как утопающий за соломинку. — Я дипломат, вице-консул, посольство Канады.       Он ждал, что сейчас лицо инспектора изменится, что появится уважение, или хотя бы страх перед международным скандалом.       Но Розанов лишь хмыкнул.       — Дипломат, — повторил он, пробуя слово на вкус. — Очень хорошо. Где удостоверение? Карточка, паспорт?       Сердце Шейна пропустило удар, потом еще один.       — Я… — он сглотнул, чувствуя, как пересыхает во рту. — У меня нет с собой.       Розанов медленно опустил руку с правами, брови поползли вверх, изображая искреннее удивление. Серьёзно?..       — Нет с собой?       — Я забыл, оставил в офисе. Я очень спешил…       Повисла тишина, в которой было слышно только нервное тиканье аварийки.       Розанов смотрел на него, считывая эмоции. Медленно, очень медленно, его губы растянулись в широкой, совершенно недоброй улыбке.       — Забыл, — сказал он мягко, почти ласково, но его английский звучал пугающе. — Ты ведешь дипломатическую машину, но у тебя нет документа, что ты дипломат.       — Но у меня есть права! И документы на машину в бардачке!       — Права — на имя Шейна Холландера, — перебил его Илья, наклоняясь так близко, что Шейн почувствовал тепло его дыхания. — Может, ты… украл машину?       — Что?! — Шейн поперхнулся воздухом. — Нет! Я там работаю!       — Откуда я знаю? — Розанов пожал плечами с наигранным равнодушием. — Нет удостоверения — нет доказательств. Может, ты напал на консула, забрал ключи, забрал машину и… угон.       Шейн почувствовал, как земля уходит из-под ног — метафорически, конечно, ведь он сидел.       — Это безумие! Позвоните в посольство! Вы можете проверить!       — Звонить? — Илья покачал головой, словно разговаривал с неразумным ребенком. — Процедура есть процедура, если водитель не установлен… если статус не подтвержден, то мы едем в отделение.       Он махнул рукой куда-то в темноту проспекта.       — Едем, снимаем отпечатки пальцев, проверяем по базам, звоним консулу. Может, три часа, может, четыре.       — Я не угонял!       — А мне плевать, — Розанов улыбнулся, обнажая ровные белые зубы. — Я могу вытащить тебя из машины, положить лицом в снег и надеть наручники. Прямо сейчас. За сопротивление и за угон. И никто мне слова не скажет.       Шейн почувствовал, как холодный пот течет по спине. Он представил себя лежащим в грязном снегу на обочине, под прицелом видеорегистраторов проезжающих машин.       — Не надо, — прошептал он. — Пожалуйста, мы можем… договориться?       Шейн сам испугался того, что сказал. Предлагать взятку полицейскому — это в любом случае статья, но предлагать взятку русскому полицейскому, который выглядит так, словно только и ждет повода пустить в ход наручники, — безумие.       Розанов замер, даже перестал жевать.       Его взгляд изменился. Если секунду назад он смотрел на Шейна как на нашкодившего школьника, то теперь в его глазах появился неподдельный интерес. Взгляд медленно, демонстративно медленно скользнул по лицу Шейна, задержался на пересохших, побелевших губах, потом спустился ниже — к расстегнутому вороту пальто, к шее, к узлу галстука.       Шейн почувствовал этот взгляд физически, словно прикосновение.       — Договориться? — переспросил Илья с усмешкой, в которой не было ни капли дружелюбия. — Ты хочешь дать мне взятку?       Слова повисли в морозном воздухе. Холландер открыл рот, но голос пропал. Он судорожно кивнул, потом замотал головой, окончательно запутавшись.       Инпектор наклонился так близко, что козырек его шапки почти коснулся лба Шейна.       — С коррупцией боремся, — промурлыкал инспектор, и его ломаный английский вдруг зазвучал пугающе мягко. — Тюрьма, Сибирь, медведи. Понимаешь?       Шейн сглотнул.       Розанов вдруг отстранился, поежившись от резкого порыва ветра, который швырнул горсть снега им в лица. Он оглядел пробку, свои замерзшие перчатки, а потом снова посмотрел на нерадивого водителя.       — Но… — протянул он, и в его голосе промелькнула искра. — Мне холодно и скучно. А ты… — он снова окинул Шейна взглядом, — …ты забавный.       Он дернул ручку пассажирской двери.       — Открывай.       — Ч-что? — Шейн растерялся.       — Открой дверь, — повторяет Розанов. — На улице холодно и я не хочу мерзнуть, пока мы… решаем твою судьбу. Открывай или едем в участок прямо сейчас?       И Шейн, проклиная все: снег, пробки, свою забывчивость и этого наглого русского мента, дрожащим пальцем нажал на кнопку разблокировки дверей. Замки открылись, и инспектор, довольно хмыкнув, распахнул дверь и, принеся с собой холод, по-хозяйски ввалился на переднее сиденье.       Илья был огромным. В своем бушлате он занимал все свободное пространство, его колени почти упирались в приборную панель, а левое бедро, обтянутое грубой форменной тканью, плотно прижалось к ноге Шейна.       Розанов громко хлопает дверью, отрезая их от внешнего мира. Шум проспекта стал приглушенным, далеким. В салоне воцарилась тишина, нарушаемая тихим гудением печки и тяжелым, размеренным дыханием инспектора.       Он стягивает с рук черные кожаные перчатки, бросает их на торпеду и потирает ладони, отогреваясь. Пальцы у него длинные, красивые, с красными костяшками от мороза. Шейн цепляется за них взглядом, нервно сглатывает, ожидая, что будет дальше. Сколько потребует этот оборотень?       — Хорошая машина, — заметил он, оглядывая салон с видом эксперта. Провел ладонью по кожаной обивке кресла, словно проверяя качество. — Дорогая.       Илья медленно, не отрывая взгляда от Шейна, потянулся к нагрудному карману. Щелчок — и рация, шипевшая до этого тихими помехами, замолчала. Но маленькая черная коробочка видеорегистратора «Дозор», прицепленная к лацкану бушлата, продолжала мигать красным диодом. Запись шла, и Илья знал это.       Шейн сидит, вжавшись в водительскую дверь, стараясь занимать как можно меньше места, но деваться некуда. Сердце колотится где-то в горле, он чувствует исходящий от Розанова холод и тот специфический запах — табак, сладкая жвачка и что-то еще, терпкое, мужское. Этот запах заполняет собой все, прогоняя привычный, что был в салоне.       — Ну, — протянул он, устраиваясь поудобнее. — Рассказывай, как мы будем… решать твою проблему.       Шейн сглотнул, близость этого человека сбивала с толку.       — Я… я готов заплатить штраф, — начал он, стараясь говорить твердо, хотя голос подрагивал. — Официально. Или… как скажете, у меня есть наличные.       Розанов скривился, делая такое кислое лицо, что тошно смотреть.       — Опять деньги, — он цокает языком, разочарованно качая головой. — Скучно, Шейн. Ты думаешь, мне нужны твои деньги? Посмотри на меня, я похож на нищего?       Он вдруг подался вперед. Холландер дернулся, ударившись затылком о стекло, но Илья просто потянулся к печке, направляя поток горячего воздуха на свои замерзшие руки.       — Мне не нужны твои деньги, — тихо сказал инспектор, растирая ладони. — Мне скучно. Я стою на этой трассе шесть часов, и тут появляешься ты…       Розанов повернулся к Шейну всем корпусом, закинув руку на спинку водительского сиденья. Пальцы оказались в опасной близости от шеи.       — Красивый и без документов.       Взгляд Ильи стал тяжелым, он скользнул им по лицу Шейна, задержался на губах, потом опустился к расстегнутому вороту пальто и идеальному узлу галстука.       — Ты ведь не понимаешь, во что вляпался, да? — почти шепотом спросил Илья. — Если я сейчас вызову наряд… то тебя увезут, машину заберут и твоя карьера… пуф. Финита.       Шейн чувствовал, как его сердце колотится где-то в горле. Он понимал, что Розанов играет с ним, как кот с полудохлой мышью, но не мог отвести взгляд. Было в этом грубом, неотесанном менте что-то магнетическое.       — Что вы хотите? — выдохнул Шейн.       Илья усмехнулся, медленно протянул руку — Шейн замер, ожидая удара или захвата, но Розанов лишь коснулся его галстука. Подцепил пальцем, потянул на себя, заставляя чуть наклониться вперед.       — Я хочу, чтобы ты меня развлек, — просто сказал он.       — Развлек?       — Убеди меня, — их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Шейн видел расширенные зрачки, видел обветренные от морозного ветра губы. — Убеди меня не звонить в дежурную часть. Сделай так, чтобы я забыл про протокол.       Холландер должен был возмутиться, должен был оттолкнуть его, закричать, выскочить из машины, но вместо этого почувствовал, как по телу пробежал разряд электричества. Жар ударил в лицо. Это вообще не влезало ни в какие рамки. Это шутка? Очень-очень несмешная, вариант с деньгами был лучшим, но этот ушлый русский мент хотел другого. Кто бы мог подумать, что с ним такое может произойти. Господи, что за неудача?..       — Я не понимаю, — врет Шейн, хотя понимает всё прекрасно.       — Понимаешь, — Розанов наклонился к самому его уху, обжигая шею горячим дыханием. — Ты все понимаешь, дипломат.       Грубые пальцы сжались, прощупывая мышцы сквозь дорогую шерсть брюк, а большой палец начал медленно, гипнотически массировать внутреннюю сторону бедра. Вверх и вниз, каждый раз подбираясь чуть ближе к паху, но не касаясь его, дразня.       Шейн чувствовал этот жар сквозь ткань, чувствовал мозоли на ладони Ильи.       — Никто нас не видит, — повторил Розанов, и его голос упал до низкого, вибрирующего шепота. Он кивнул на окна.       Разница температур превратила мир снаружи в абстрактное пятно. Стекла плотно затянуты конденсатом, сквозь который пробиваются лишь мутные, кроваво-красные пятна от стоп-сигналов впереди и синие всполохи мигалки.       Илья медленно повернул голову. Шейну что-то подсказывало, что это очень плохая идея, что это тупик.       — Скажи мне, — тихо произнес Илья, подаваясь вперед, так близко, что Шейн почувствовал запах арбузной жвачки, смешанный с табаком. — Ты когда-нибудь трахался с полицейским, чтобы не потерять права?       Холландер, кажется, перестал дышать. Непристойный вопрос повис в спертом воздухе салона. Он должен был вызвать возмущение, страх и отвращение, но вместо этого внутри, где-то внизу живота, все скрутило тугим, болезненным узлом возбуждения. Кровь отхлынула от лица, во рту пересохло.       — Нет, — ответил он одними губами.       Уголок рта Розанова дрогнул и медленно пополз вверх в кривой, торжествующей ухмылке.       — Нет? — переспросил Илья с наигранным удивлением, рука на бедре сжалась сильнее. — Какое упущение.       Он потянулся к самому уху Шейна, обжигая мочку горячим дыханием.       — Значит, сегодня будет ночь открытий.       Илья больше ничего не говорил. Он просто смотрел на Шейна темным, немигающим взглядом, полным ленивого превосходства.       Медленным движением он нащупал рычаг под сиденьем и с резким звуком откатился назад до упора, освобождая пространство. Кожа кресла жалобно скрипнула. Розанов широко развел ноги, и его левое колено с силой вжалось в центральную консоль, окончательно отрезая Шейну пути к отступлению.       Щелчок пряжки ремня прозвучал в тишине оглушительно. Следом — сухой, резкий звук молнии.       Илья чуть приподнял бедра, спуская брюки вместе с бельем. Он не помогал, не направлял, просто откинул голову на подголовник и прикрыл глаза, всем своим видом демонстрируя ожидание. Это было сродни безмолвному приказу.       Шейн смотрел на открывшуюся полоску кожи, на темные волосы, уходящие вниз. В горле пересохло, сердце колотилось так, что отдавалось в висках. Это было унизительно, безумно и возбуждало до дрожи в коленях. Он отстегнул свой ремень безопасности, чувствуя, как мешает руль, как тесно в этом проклятом, дорогом костюме, и наклонился.       Шейн коснулся прохладными пальцами, высвобождая член — твердый, тяжелый на ощупь. Розанов вздрогнул, с губ сорвался тихий, шипящий выдох, но глаз не открыл. Холландер наклонился ниже, почти касаясь щекой грубой ткани брюк, и обхватил головку губами.       Илья дернулся, его рука тут же легла на затылок Шейна, пальцы, пахнущие табаком, по-хозяйски зарылись в идеально уложенные волосы, сжали, фиксируя положение.       Шейн взял глубже.       В тесном, изолированном от мира салоне звук влажных прикосновений казался неприлично громким, контрастируя с ритмичными щелчками аварийки. Шейн работал языком, стараясь расслабить горло, пытаясь подстроиться под размер, который был явно больше, чем он привык.       Илья начал нетерпеливо двигаться, микродвижениями бедер навстречу, побуждая к более активным действиям.       Он не произнес ни слова, но его тело говорило куда красноречивее. Когда Шейн сбавлял темп, пальцы в его волосах сжимались до боли, заставляя задыхаться. Когда он брал глубже, глотая член почти целиком, Илья шумно втягивал воздух сквозь стиснутые зубы, и его бедра напрягались.       В машине стало невыносимо жарко, окна запотели окончательно, отрезая их от Москвы, от пробок, от дипломатического протокола. Шейн старался — работал языком, обводил уздечку, втягивал щеки, создавая вакуум. Он чувствовал каждую венку и пульсацию на языке, коробка передач впивалась в ребра, шея затекла в неудобной позе, но он не останавливался. Шейн чувствует себя использованным и опьяненным одновременно, всеми силами пытается убедить себя, что все это отвратительно, мерзко и неправильно, что обслуживать мента, еще и в собственной, ну, служебной машине — унижение человеческого достоинства, но выходит неубедительно.       Шейн старается не думать, упорно пытается не признавать, что его это заводит.       Илья резко подался вперед, вбиваясь в горло, наращивая темп, пальцы на затылке сжимались сильнее, направляя, буквально заставляя брать глубже, лишая возможности отстраниться. Красный огонек регистратора на его груди подмигивал в такт толчкам, бесстрастно фиксируя макушку Шейна, мечущуюся между ног.       — Блять… — выдохнул он по-русски.       Шейн давился, горло сжалось в спазме, глаза мгновенно наполнились слезами, но он не отстранился, заставил себя расслабить глотку, пропуская глубже, преодолевая рвотный рефлекс. Вязкая слюна, смешанная с предэякулятом, обильно выделялась, заполняя рот. Она текла по уголкам губ, срывалась густыми нитями вниз, на темную ткань форменных брюк, оставляя мокрые, блестящие пятна.       Снаружи, совсем рядом, пронеслась Скорая помощь, и синие всполохи мигалки прорвались сквозь запотевшее стекло, на секунду осветив перекошенное удовольствием лицо Ильи и Шейна, зажатого между его бедер.       Холландер работал языком, крутил головой, массируя тугую плоть щеками, чувствовал каждую пульсирующую вену на члене Ильи, чувствовал, как тот дергается в его рту от каждого удачного движения, чувствовал как противно ноет челюсть.       Шейн захлебывался, слюна текла по подбородку, заливая воротник рубашки, портя галстук. Он хрипел, давился, но каждый раз, когда Розанов упирался в глотку, его собственное возбуждение подскакивало до небес. Хотелось, чтобы этот козел был еще грубее. Кто бы мог подумать…       Илья потянул волосы Шейна, оттягивая назад, чтобы видеть его лицо — красное, мокрое, с распухшими губами, плотно обхватившими его член.       — Какой же ты… — выплюнул он. — Тебе же нравится, да? Нравится отсасывать менту?       Холландер не мог ответить да смутно понял русскую речь, мог только мычать и жадно заглатывать, когда Илья снова толкнулся вперед, до самого корня языка. Нос Шейна уперся в жесткие волосы, вдыхая этот одуряющий запах пота. Он насаживался с какой-то отчаянной покорностью. Давился, когда Розанов толкался слишком глубоко, кашлял, но тут же возвращался обратно, беря его снова и снова. Ему хотелось угодить, быть хорошим для этого мента.       Шейн чувствует горячие толчки, густую жидкость, наполняющую рот. Он глотает судорожно, рефлекторно, чувствуя, как течет по подбородку.       Илья медленно, тяжело выдохнул, тело обмякло, рука в волосах Шейна разжалась, но не ушла — пальцы теперь лениво, почти ласково поглаживали кожу за ухом.       Канадец отстранился, жадно хватая ртом воздух, чувствуя, как горят легкие. По подбородку тянулась мутная ниточка слюны и спермы, которую он быстро вытер тыльной стороной ладони, на лацкане дорогого кашемирового пальто расплывалось белесое пятно. Розанов медленно открыл глаза и посмотрел на канадца — растрепанного, с покрасневшими глазами и мокрыми губами, потом на мокрое пятно на своих брюках.       И криво, лениво улыбнулся.       — Неплохо, — хрипло произнес Розанов по-английски и потянулся к бардачку, нашел пачку лимонных влажных салфеток, которую Шейн держал там для протирки рук, выдернул одну и начал неторопливо приводить себя в порядок. — Для дипломата.       Шейн молчал, не находя слов. Инспектор закончил, бросил скомканную салфетку на пол, как еще один плевок в душу педанта Шейна и медленно застегнул брюки, брякнув бляшкой ремня.       Он наклонился вперед, поднял с пола канадские права, которые выпали в процессе, покрутил их, а потом небрежно кинул Шейну на колени. Тот судорожно накрыл их ладонью и сунул в карман.       Илья потянулся к приборной панели, забрал свои перчатки, потом надел шапку, поправил кокарду, глядя в зеркало заднего вида, снова превращаясь в стража закона. Холландер напрягся, когда гаишник полез в карман бушлата, но тот достал не наручники, а мятую визитку — какую-то дешевую, рекламную — «Эвакуатор 24 часа», перевернул ее, достал ручку и быстро нацарапал на обратной стороне одиннадцать цифр.       — Держи, — он сунул карточку в нагрудный карман рубашки Шейна, прямо под пальто, коснувшись кожи через тонкую ткань. — Если захочешь… вернуть должок.

***

      Снаружи мела метель. Снег летел в лицо, но Илья его не чувствовал.       Он шел к патрульной машине неспешной, вальяжной походкой. Ему было жарко. Внутри разливалась приятная, сытая истома, а на губах все еще играла улыбка. Розанов вообще редко улыбался, поводов нет. Дернул дверь авто и упал на водительское сиденье. В нос ударил привычный запах дешевого пластика, остывшего Маккофе и табака.       Напарник, который до этого клевал носом, встрепенулся и поправил шапку.       — Ну ты чего так долго, Илюх? — зевнул он, глядя на часы. — Замерз? Я уж думал, там труп в багажнике, раз ты так долго возишься.       Илья усмехнулся, достал сигарету, щелкнул зажигалкой, осветив свое довольное лицо, и глубоко, с наслаждением затянулся.       — Не, Серег, там не труп, там… — он выпустил струю дыма в потолок и покосился в зеркало заднего вида, где Ауди все еще стояла на аварийке. — Там дипломат, заблудился немного.       — Оформил? — деловито спросил Серега. — Или отпустил?       Илья прикрыл глаза, вспоминая, как горло Шейна сжималось вокруг его члена.       — Провел профилактическую беседу, — лениво ответил Розанов, и в его голосе проскользнула грязная, самодовольная нотка. — В устной форме. Очень… глубокую беседу. Парень всё понял, осознал.       Серега хмыкнул, не уловив подтекста, и потянулся к термосу.       — Ну и добро, а то батя твой опять бы орал, если б мы с посольскими сцепились.       — Не сцепились, — Илья рассмеялся, включая передачу. — Наоборот, наладили, так сказать, международный контакт.       Он вдавил педаль газа, и патрульная машина, мигнув люстрой, вырулила в поток, оставляя позади черную Ауди и ошеломленного канадца, который теперь точно знал, где искать приключения в этом городе, и у которого теперь были связи во внутренних органах.