Твоя тишина

      – Вы и есть тот самый журналист?       Голос за дверью прозвучал хрипло, недоверчиво. Феликс прижался к облупленному косяку, почувствовав, как холод и сырость от стен проникают сквозь тонкую куртку прямо в кости. Ему пришлось прикинуться журналистом – другого способа выведать информацию он не нашел. Старые люди часто любят рассказывать все тонкости, даже о которых их и не просили.       – Да. Ли Феликс. Мы говорили с вами по телефону. Я бы хотел поговорить с вами на счет дома в который вас переселили по договору от компании “Спектр Модерн”.       – Зачем же? – голос стал резче, в нем зазвучала горькая усталость. – Все давно кончилось. И вам журналистам, всегда было все равно на людей.       Эти слова застали Феликса врасплох. Старик так отчаялся от бездушия со стороны людей, что уже не видел смысла выговариваться, особенно от том, о чем давно забыл и не хотел вспоминать.       – Нет, постойте! Я хочу узнать правду. – Но за дверью было тихо. Мужчина точно не собирался слушать. – Извините, я вам соврал. Поймите, мой дом тоже пытаются выкупить… Мне нужны доказательства на эту компанию. Они просто “теряют” мои жалобы. Как бы я не старался…       Наступила пауза. Длинная, ледяная. Видимо на этом можно и заканчивать расследование. Единственный и скорее всего последний свидетель не хочет говорить. Сжав кулаки от бессилия, он уже развернулся, чтобы уйти.       Он сделал три шага, уже ненавидя скрип этого снега, ненавидя свой дурацкий порыв, ненавидя всю эту бессмысленную затею. Тишина за его спиной была густой, завершающей. Как земля, засыпающая могилу.       Щелк.       Звук замка прозвучал в тишине громко. Дверь со скрипом распахнулась, открывая вид на маленькую и темную прихожую. В проеме стоял мужчина лет шестидесяти. Его лицо было в морщинах, но глаза, острые и внимательные, изучали Феликса с головы до ног.       – Заходи, поговорим.       Разговор готовился быть напряженным. В крохотной кухне, на столе, между ними, дымилась стеклянная кружка с крепким чаем. Рядом стояла плошка со старыми и засохшими пряниками и сушками, а из окна с кружевной занавеской в кухню попадал теплый дневной свет с улицы. Мужчина, представившийся Геннадием, сидел напротив.       – Спрашивай, чего хотел, – бросил он, попивая чай. Его руки, крупные, в жилах, держали чашку уверенно, будто напиток был не горячим и обжигающим, а теплым.       – Расскажите, как все было. С самого начала.       Старик фыркнул, уголок его рта дернулся в подобии усмешки.       – Как и всем, нам предложили переехать в другой дом, пока наш будут реконструировать. И здание, которое нам предоставили, на первый взгляд было хорошим.       – Но я видел, оно все разваленное, – тихо сказал Феликс.       Глаза Геннадия Петровича сузились. Он впервые пристально, без озлобления, посмотрел на гостя.       – Ты видел? И на что похоже?       – На… Аварийное.       – Ага, – кивнул старик, и в этом слышался весь горький опыт пережитого. – Через неделю дом начал разрушаться. Сыпалась штукатурка, появлялись трещины. Но по бумагам было все в порядке. Акт приема-передачи, подписи жильцов… Все правильно.       Феликс почувствовал, как в груди закипела та же ярость, что и утром – горячая, металлическая, подступающая к горлу.       Он непроизвольно сжал кружку в руках так, что хрупкое стекло жалобно хрустнуло. Он слышал как тяжело дышит сам Геннадий Петрович, глядя куда-то мимо него, в свое прошлое.       – И люди ничего не делали? Согласились?       – Кто по хорошему, а кого… по-другому уговорили, – Старик отвел взгляд к окну. – Позвонишь, бывало, тому кто пытался сопротивляться, а в трубке – тишина. Потом голос чужой: “Ошиблись номером”. И все. А на следующий день узнаешь, что приходил он в компанию и подписал все, что ему дали. Страх всегда работал.       Он помолчал и долил себе горячей воды в стакан.       – Самый стойкий был – мальчик один, лет двадцати пяти. По судам пошел. Документы собрал и пару свидетелей взял.       Ликс замер, предвкушая.       – И что? Он хоть что-то выиграл?       Старик же медленно покачал головой. В его глазах отразилась неудача, жалость и как будто бы сожаление.       – Пожары страшная сила. Все копии, черновики и распечатки. А оригиналы в суде куда-то подевались. Чудо. После этого он вместе с семьей уехал. Лица не живые совсем…       В кухне стало тихо. Давяще тихо. Ли понял, что держит кружку так сильно, что пальцы затекли. И как только отпустил, то они мгновенно заныли. Жалость жгла изнутри из-за людей, которые боролись, пытались отстоять свое право, но их уничтожили и лишили права говорить. И все это благодаря деньгам и жадности.       – А вы? Разве вы не помогли? У вас ничего не осталось?       Геннадий Петрович посмотрел на него долгим, невыносимо тяжелым взглядом. Потом, беззвучно вздохнув, кряхтя встал и подошел к старому шкафу. Там на полке с книгами стояла старая потрепанная тетрадь.       – По дурости вел. Даты, факты, фамилии. Кто куда переехал и всякая информация. Тут же, внутри, последняя неотправленная жалоба. Все подписи собрали…       Мужчина сел обратно на стул и уже с сожалением смотрел на Феликса. Он будто извинялся перед кем-то.       –Почему вы ее не отправили?       – Внук родился. Больной. На операцию с семьей копил. А тут мне предложили из той компании хорошую работу. Сторож. Зарплата в три раза выше. Молчаливая вакансия. Понимаешь?       Феликс понял. Цена молчания для этого старика стояла здоровья внука.       – Поэтому и предал всех соседей и мальчика того… – голос старика дрогнул, став тише. – Много думал, как правильно нужно было поступить… Так что отдаю тебе. Бери. Только не упоминай меня, пока я жив.       Ликс кивнул, прижимая потрепанную тетрадь к груди. Он держал не просто доказательство. Он держал чье-то раскаяние, застывшие надежды и старые страхи.       – Спасибо.       – Теперь иди. И будь осторожнее, у этих людей длинные руки и хорошие связи.       Старик вернул взгляд к окну, теперь все может наконец-то закончится. Можно ли считать это извинением? Никто точно сказать не сможет, но возможно это был шанс. Шанс для кого-то другого закончить то, что они когда-то не смогли.

***

      Весь этаж гудел подспудным напряжением предрелизных дней, Но самый густой, почти осязаемый воздух висел вокруг кабинета Минхо. Темная и устрашающая аура, каждый проходящий мимо быстрее бежал, лишь бы не попасть под горячую руку.       Хан, делал вид, что погружен в анализ конкурентов, краем глаза наблюдал за дверью. Она была закрыта уже три часа. За это время туда вошли и вышли финансовый директор, начальник отдела продаж и два незнакомых человека в строгих костюмах. Эта дверь стала для него магнитом – символом самой главной и самой непонятной задачи в его жизни.       Ну и одной из немало важных задач для него было изучение документов для Феликса. Старые статьи, реестры, отсканированные документы с печатями “Спектр Модерн” мерцали в скрытой вкладке браузера, словно темное двойное дно его рабочего дня. Как только кто-либо приближался, они моментально закрывались, и Джисон принимал вид сущего ангела. Легкая улыбка трогала уголки губ, придавая ему вид существа, не знающего ни греха, ни суеты мира. Он мог бы сидеть так часами и никто бы ничего не заподозрил.       В течении дня Хан часто бегал на счет документов. Много правок приходило ему на почту от Минхо, сыпавшиеся как из рога изобилия. Будто начальник специально заставлял его так потеть, чтобы не расслаблялся.       За один день выполнить недельный план было почти невозможно. Однако никто из его коллег не отступал и он тоже не собирался. Отступление здесь и сейчас приравнивалось к поражению.       На обеде и в коротких вылазках в уборную он часто возвращался к своему “тайному” делу. Рассказ Феликса по голосовому сообщению очень сильно шокировал его. История не просто обрастала фактами – она закручивалась в тугой, опасный узел. Но чувство, что он касается чего-то огромного и гнилого, пересилило страх.       Ближе к вечеру, когда силы уже были на исходе, секретарь Ван поставил жирную точку в этом марафоне. Финальный пакет документов по релизу нужно подготовить к девяти утра следующего дня. И именно тогда Хан осознал негласный факт: за этот безумный день он стал для Ли не просто контент-маркетологом, а фактическим правой рукой и по рекламе, и по документам. Весь хаос стекался к нему. Чат с Минхо в этот вечер содержал сообщений больше, чем за предыдущий год.       Офис постепенно пустел. За окном сгущались зимние сумерки, а груда недоделанной работы перед ним, казалось, только росла. Задерживаться в офисе до глубокой ночи не вариант.       Решение созрело внезапно, как вспышка. Оно было странным и немного рискованным, но альтернативы – провести ночь в одиночку за этим столом – не было.       Джисон собрал все файлы – и рабочие, и те, что для Феликса. Взглянул на темное стекло директорского кабинета. Свет из-под двери все еще пробивался. Минхо, наверное, вымотанный не меньше всех. На него свалилось так много дел сразу: документы, проверки, переговоры.       Хан достал телефон. Его пальцы, привыкшие за день выбивать сотни слов, на секунду замерли. Точно ли именно это могло помочь? Не испортит ли он что-то?       Сообщение — короткое, деловое, но с едва уловимым, личным подтекстом, как пароль в закрытый клуб для двоих.

Ли, я не могу доделать парочку документов по релизу.

Чтобы успеть к утру, стоит работать вдвоем.

Можем доделать у меня. Как тебе идея?

      Он отправил его, не дав себе передумать, и откинулся на спинку кресла. Звук уведомлений от телефона, лежащего на столе, казался ему оглушительно громким в опустевшем офисе. Гробовая тишина нарушалась лишь гудением системного блока. Ответ пришел почти сразу. Хорошо.