Любовь и дисциплина

Новый рабочий день начался для Ангелины с лёгкого осадка после ночного разговора с Максимом. Его ревность, хоть и вызванная безмерной любовью, висела на ней тяжёлым плащом. Она старалась быть собранной, профессиональной, избегая лишних контактов с Маратом Алимжановичем. Но тот, казалось, не понимал намёков. Утром в учительской он поймал её у кофемашины. — Ангелина Юрьевна, вы сегодня сияете. Неужели домашние заботы так вдохновляют? — его улыбка была дружелюбной, но в глазах скользило что-то неприятное, оценивающее. — Просто выспалась, — сухо ответила она, отступая на шаг. — Домашний очаг, конечно, греет, — продолжил он, снижая голос. — Но иногда и свежий ветерок не помешает. Особенно такой приятный, интеллигентный… Она промолчала, взяла чашку и быстро вышла из учительской. Второй раз он подкатил на перемене, «случайно» столкнувшись с ней в пустом коридоре у склада учебников. — О, простите! — он сделал шаг, будто чтобы пропустить её, но оказался слишком близко. — Вы знаете, я вчера думал о ваших идеях по проекту. Вы действительно нестандартно мыслите. Такая… глубина. Редко встретишь в женщине. Обычно они больше о цветочках-платьицах. Его комплимент был обёрнут в такую пренебрежительную упаковку, что её передернуло. — Марат Алимжанович, не стоит обобщать. И сейчас я спешу. — Куда же вы всё время спешите? — он мягко заблокировал ей путь, опершись рукой о стеллаж. — В объятия любимого? Он, наверное, очень… властный человек. Чувствуется по вам. Такие женщины обычно выбирают сильных. Но сильные иногда бывают грубы. Не находите? Этот намёк, касающийся Максима, заставил её кровь ударить в лицо уже от гнева. — Это абсолютно не ваше дело. Пропустите меня, пожалуйста. Но он не отодвинулся. Его взгляд упал на её руку, сжимавшую папку. — Какие тонкие запястья… Художничьи. — И прежде чем она успела среагировать, его пальцы обхватили её запястье. Он не просто взял — он схватил, с неожиданной силой. И, глядя ей прямо в глаза, наклонился и прижал губы к её коже. Это было не поцелуй. Это был влажный, липкий, откровенно сексуальный жест, полный наглого присвоения. Шок на секунду сковал её. Потом по её телу прокатилась волна острого, физического отвращения. — Что вы себе позволяете?! — её голос, низкий и дрожащий от ярости, прозвучал в тишине коридора. Она рванула руку с такой силой, что он, не ожидая, отпустил. — Вы с ума сошли? Не подходите ко мне больше! Никогда! Она развернулась и почти побежала, чувствуя, как её запястье горит от прикосновения и как подступает тошнота. Она не видела, что в дальнем конце коридора, у лестницы, замер Влад. Он стал случайным свидетелем всей сцены. Его лицо выразило сначала недоумение, затем шок, а потом — мгновенное понимание. Он видел, как улыбалась эта тварь, и как побелела от гнева и страха Ангелина.

***

Вечером дома царила натянутая тишина. Максим был в кабинете, просматривая вечерние отчёты, когда дверь распахнулась без стука. На пороге стоял Влад. Лицо у подростка было непривычно серьёзным, даже озабоченным. — Пап, тебе надо кое-что знать. — Что случилось? — Максим сразу отложил планшет, почувствовав напряжение в голосе сына. — Я когда был сегодня в школе… — И? — И я видел… этого нового, Башарова, кажется. И Ангелину Юрьевну. В коридоре у склада. Максим медленно выпрямился в кресле. Всё его внимание было теперь приковано к сыну. — Видел что, Влад? Говори конкретно. — Они разговаривали. Вернее, он говорил, а она явно не хотела. Потом… — Влад замялся, подбирая слова. — Потом он схватил её за руку. Не просто так, а… крепко. И поцеловал. Вот тут. — Влад показал на своё запястье. Воздух в кабинете стал густым и тяжёлым. Максим не двинулся с места, но всё его тело напряглось, как у зверя перед прыжком. — Поцеловал запястье. — Да. Не как в кино, а… мерзко как-то. Нагло. Она потом вырвалась и крикнула на него. Громко. Сказала, чтобы он не подходил больше. И ушла. Она была вся бледная. Максим закрыл глаза на секунду. Перед ним стояла картина, от которой кровь стыла в жилах, а потом начинала бурлить яростью. Его Ангелина. Её тонкое запястье в лапах этого… — Ты уверен, что видел всё правильно? Может, просто… пожал руку? — Пап, я не слепой, — Влад фыркнул, но без привычной ехидцы. — Я видел, как её лицо исказилось. От отвращения. Это был не дружеский жест. Это было… как мочалка противная на чистую кожу. Он специально так сделал. Максим открыл глаза. В них не было больше ничего, кроме холодной, выверенной ярости. — Она тебя видела? — Нет. Я был в другом конце коридора, у лестницы. После этого она побежала в другую сторону. — Хорошо. Молодец, что сказал. Никому больше об этом ни слова. Понятно? — Понятно, — кивнул Влад. Он постоял ещё мгновение, глядя на отца. — Пап… ты же её не… ты же не накричишь на неё? Она же там… она жертва, по-любому. Этот вопрос от сына, неожиданно взрослый и проницательный, на секунду пробил лёд ярости. Максим вздохнул. — Нет. Не накричу. Но поговорить придётся. Влад, казалось, успокоился, кивнул и вышел, оставив отца наедине с чернеющей в окне ночью и новой, гнетущей информацией, которая перевернула все его подозрения с ног на голову. Он думал о флирте, о симпатии. А оказалось — о наглом домогательстве и отвращении. И это знание обжигало его чувством вины ещё до начала их вечернего разговора.

***

Ангелина пришла позже, измотанная, с единственным желанием — смыть с себя этот день, это прикосновение. Она намеренно стёрла инцидент из своей памяти, чтобы не сломаться. — Как день? — спросил Максим за ужином. Его голос был неестественно ровным. — Тяжёлый, — вздохнула она, не глядя на него. — Устала. — Ничего… интересного не случилось? — он положил вилку. — Ничего, о чём стоило бы мне рассказать? Она подняла на него усталые глаза. — О чём? О кипах бумаг? О скучных совещаниях? Нет, Максим, ничего «интересного». Тишина стала гулкой. Он отодвинул стул, встал. — Я тебя спрашиваю в последний раз. Ты уверена, что тебе нечего мне сказать? О Марате Алимжановиче, например? Имя, произнесённое его ледяным тоном, пронзило её. Но усталость и желание забыть взяли верх. — Я же сказала, всё как всегда. Не понимаю, к чему ты клонишь. — К тому, что мой сын видел, как этот ублюдок хватал тебя за руку и целовал! — его голос сорвался на крик, который прозвучал в тишине столовой как выстрел. — А ты приходишь сюда и врешь мне в глаза! «Ничего интересного»! Она остолбенела. Влад видел. И не сказал ей. И теперь Максим… он думал, что она скрывает это намеренно. — Я… я не врала, — выдохнула она, вставая. Слёзы обиды и несправедливости застилали глаза. — Я просто… вычеркнула это. Мне было так мерзко, что я пыталась забыть! Я не хотела тебе рассказывать, потому что знала, что ты… вот так вот взорвёшься! Я хотела разобраться сама! Отчитать его, подать жалобу директору! — Сама? — он горько рассмеялся. — После того, как вчера уверяла меня, что он «просто интересный коллега»? После того, как защищала его? И что, «разобралась»?  — А ты что сделал? — её собственный голос зазвучал резко. — Ты не спросил, что я чувствовала. Не обнял. Ты сразу в обвинения! Ты мне не доверяешь! Ни капли! — Доверять? Когда ты скрываешь такое? — он был вне себя. — Я не скрывала! Я пыталась защитить нас от этой грязи! Но ты… ты сразу всё превращаешь в драму! Я не могу так! Она развернулась и выбежала из столовой. Не в их спальню. Она поднялась наверх и захлопнула за собой дверь той самой гостевой комнаты, где когда-то ночевала в новогоднюю ночь. Замок щёлкнул. Максим остался стоять среди остывающего ужина. Гнев как ветром сдуло, оставив лишь ледяную пустоту и щемящее чувство вины. Он вспомнил её глаза — не виноватые, а раненые. Она пыталась забыть, потому что ей было плохо. А он… он сделал ей ещё больнее. Прошло несколько часов. Дом погрузился в тишину. Максим поднялся наверх. Он постоял у закрытой двери, затем тихо постучал. — Ангелина. Пожалуйста. Ответа не было. Он осторожно нажал на ручку — дверь была заперта. Сердце сжалось. Он опустился на колени прямо на холодный пол в коридоре, прислонившись лбом к дереву. — Прости. Я… я был ослом. Я испугался. За тебя. За нас. И набросился на тебя, как идиот. Из-за двери донёсся тихий звук — всхлип. Он ахнул, вставая с колен.  — Милая, открой, пожалуйста. Дай мне посмотреть на тебя. Просто посмотреть. Щелчок замка. Дверь приоткрылась. В щели он увидел её лицо, бледное, заплаканное, с красными глазами. Она не впускала его, просто смотрела. — Я не хотел тебя ранить. Клянусь. Услышав от Влада… я представил это... Я думал, ты защищаешь его, что между вами что-то есть… Я с ума сходил от ревности. — Между нами ничего нет, — прошептала она хрипло. — И никогда не будет. А то, что было — было насилием. Мне было противно. И страшно. А ты… ты обвинил… но не его. Меня.  — Знаю. И я никогда себе этого не прощу. — Он медленно протянул руку, чтобы коснуться её пальцев, но она отдернула руку.— Я дал волю своему страху вместо того, чтобы быть твоей опорой. Я подвёл тебя. Она смотрела на него, и в её взгляде была не злость, а глубокая усталость и боль. — Максим… уйди, пожалуйста. Мне нужно побыть одной. Сейчас. Я не могу… я не хочу говорить. Мне нужно, чтобы ты просто ушёл. Это было хуже любой ссоры. Хуже криков. Это было тихое, ясное отдаление. Его рука опустилась. — Хорошо, — прошептал он. Он наклонился и очень бережно, губами, коснулся её плеча поверх тонкой ткани халата. — Я люблю тебя. Больше всего на свете. И я буду здесь. Когда ты будешь готова. Ты только позови - и я приду.  Он развернулся и ушёл, оставив дверь приоткрытой. Он не стал давить, не стал ломиться. Он дал ей то, что она просила — пространство. Но каждый его шаг по пустому коридору отдавался в его сердце глухой, ноющей болью. Он сорвался. И теперь ему предстояло доказывать, что он достоин её доверия и её любви. Снова. Но на этот раз — с пониманием, что иногда самая большая сила заключается в том, чтобы уметь вовремя отступить.