Любовь и дисциплина

Больно не будет, с неба - вода Мы счастливые люди под дождём без зонта Нас не отпустит, я с тобой навсегда Навсегда

Такси остановилось у знакомых ворот. Ангелина, почти не видя дороги от слёз и опухших глаз, сунула водителю все купюры, какие нашла в сумке, и вывалилась наружу. Она почти бежала по дорожке к дому, спотыкаясь, держась за разорванный воротник. Ключ дрожал в её пальцах, не попадая в замочную скважину. Наконец, дверь открылась, и она ворвалась внутрь, захлопнув её за спиной с таким чувством, будто отсекла за собой весь внешний мир, полный ужаса. Без сил, сползая по стене прихожей, она добралась до лестницы и почти на четвереньках поднялась наверх. Не в их спальню. Не в гостевую. Прямо в ванную. Она щелкнула замком, повернула кран, и вода хлынула с шумом, заглушая на секунду гул в ушах. Она стала сдирать с себя одежду. Разорванная блузка, порванная юбка, изодранные колготки — всё это падало на пол комьями грязной, осквернённой ткани. Она смотрела на своё отражение в зеркале, запотевающем от пара. Распухшая, окровавленная губа. Рассечённая бровь. Синяк, расползающийся по скуле. И глаза — пустые, огромные, полные такого ужаса и стыда, что она отвернулась. Она забралась в наполняющуюся ванну и схватила жёсткую мочалку. Намылив её до густой пены, она начала тереть кожу. Сначала просто мылась. Потом — сильнее. Ещё сильнее. Она драла мочалкой по животу, по груди, по бёдрам, по тем местам, которых касались его руки, его губы. «Смыть. Надо всё смыть. Всю эту грязь, этот запах, это ощущение». Кожа под мочалкой краснела, покрывалась царапинами, начинала сочиться кровью, смешиваясь с водой и пеной. Но она не останавливалась. Физическая боль была слаще, понятнее, чем тот леденящий ужас и чувство грязного пятна, въевшегося под кожу. Она не обработала раны на лице. Они саднили, кровь снова подтекала, смешиваясь со слезами и водой. Силы окончательно покинули её. Мочалка выскользнула из пальцев. Она обхватила себя руками за плечи, прижала колени к груди и просто упала — и физически, и душевно — на дно ванны. И заплакала. Тихо, безнадёжно, с такими глухими, разрывающими грудную клетку всхлипами, что казалось, её вот-вот разорвёт изнутри. Она была разбита, осквернена и невыносимо одинока.

***

Максим в своём кабинете в офисе пятый раз посмотрел на часы. Глухая, грызущая тревога, поселившаяся в нём с утра, разрослась до размеров чудовища. Она не позвонила. Он ждал до последнего, надеясь, что её обида всё же уступит место здравому смыслу или… тоске по нему. Но звонка не было. Он сорвался с места. Машина летела к школе, нарушая все скоростные ограничения. На вахте дежурный, узнав его, сообщил: «Ангелина Юрьевна? Она давно ушла. Ещё час назад, если не больше». Ледяная пустота сменилась приступом ярости на самого себя. «Обиделась. Сильно. Из-за меня. И теперь… теперь она одна где-то, не отвечает, и всё из-за моей идиотской ревности и несдержанности». Мысль о том, что она может сделать что-то с собой… Нет, он даже думать об этом не мог. Он рванул обратно домой. Всё. Хватит. Эта холодная война, это расстояние — оно убивало его. Он не мог больше смотреть, как она страдает, даже если эта боль была из-за него. Он готов был на всё: встать на колени, умолять её, говорить любые извинения, дать себя ударить, лишь бы вернуть её, вернуть то доверие, которое он так грубо разбил.

***

Дом встретил его гробовой тишиной. Слишком тихой. — Ангелина? — позвал он, сбрасывая пальто в прихожей. Никакого ответа. Он обежал первый этаж, заглянул в гостиную, в кухню. Пусто. Сердце заколотилось тревожнее. Он взбежал по лестнице. Дверь в их спальню была открыта, комната пуста. Дверь в гостевую — тоже. И тогда он услышал. Едва различимый, приглушённый звук. Не плач даже. Скорее, прерывистое, хриплое всхлипывание. Оттуда. Из ванной. Дверь была заперта. Не думая, не стуча, он с силой нажал на ручку, и хлипкий замок поддался с глухим щелчком. Пар, звук льющейся воды и… картина, от которой у него кровь остановилась в жилах. Она сидела в наполненной водой ванне, подставив спину ледяной струе из душа, которого, казалось, не чувствовала. В одной руке она сжимала жёсткую мочалку, и её движения были не моющими, а скоблящими. Она драла её по своей коже на груди, на боках, оставляя ярко-красные, кровавые полосы. Вся вода вокруг неё была розоватой. Её лицо… Боже, её лицо. Распухшая, разбитая губа. Глубокий порез над бровью. Синяк. И глаза — пустые, невидящие, полные такой бездонной боли и отчаяния, что у него сердце просто разорвалось в груди. — Ангелина… — его голос сорвался на шёпот. Он шагнул вперёд. Услышав его голос, она вздрогнула, как от удара током, и подняла на него глаза. В них мелькнул не просто испуг — животный, панический ужас. — Нет! Не подходи! Не трогай меня! — её крик был хриплым, разбитым. — Я грязная! Понимаешь? Я вся в его… в его прикосновениях! Я не могу! Я не могу! Он не слушал. Не мог слушать. Он переступил через край ванны, не обращая внимания на воду, заливающую его дорогие брюки, и резко выключил кран. Шум воды прекратился, в тишине остались только её сдавленные рыдания. Он выхватил у неё из рук мочалку и швырнул её в угол. Потом схватил большое, мягкое банное полотенце с подогревателя и, не давая ей опомниться, укутал её с головой, как маленького, испуганного ребёнка. — Всё, всё, тише, — бормотал он, его собственный голос дрожал. — Всё кончилось. Я здесь. Он поднял её на руки — лёгкую, дрожащую, закутанную в полотенце — и вынес из ванной. Он нёс её не в гостевую, а прямо в их спальню, на их общую кровать. Посадил её, всё ещё закутанную, себе на колени, прижал к груди и просто начал гладить по мокрым волосам, по спине, через толстую ткань полотенца. — Я здесь. Я никуда не уйду. Дыши, милая. Просто дыши. Она сначала напряглась, потом дрожь стала пробивать этот мышечный панцирь. И наконец, она вцепилась в него. Вцепилась так, как будто он был единственной скалой в бушующем океане её кошмара. Её пальцы впились в ткань его рубашки, её лицо уткнулось ему в шею, и она разрыдалась по-настоящему — громко, безутешно, выплёскивая весь накопившийся ужас, боль и унижение. Он держал её, качал, как младенца, и сам чувствовал, как по его щеке катятся горячие слёзы — слёзы бессильной ярости, боли за неё и леденящего страха от того, что могло бы случиться, если бы… Когда её рыдания немного утихли, перейдя в тихие всхлипывания, он заговорил. Очень тихо, очень аккуратно. — Милая… что он сделал? Кто это был? — Он уже знал ответ, но ему нужно было услышать от неё. Нужно было дать ей выговориться. И она рассказала. Сбивчиво, с паузами, задыхаясь. Про ожидание такси. Про его внезапное появление. Про объятие, про то, как он тащил её к машине. Про саму машину. Про его руки, его губы, его слова. Про удары. И про бутылку. Она рассказывала, а он слушал, и с каждым её словом внутри него нарастала чёрная, беззвучная буря такой ярости, что ему казалось, он может убить голыми руками. Но он не подавал вида, чтобы еще больше ее не пугать. Только руки, обнимающие её, стали чуть крепче. — Я его… я его ударила. Бутылкой. По голове. Он… он перестал двигаться, — закончила она шёпотом, и в её голосе прозвучал ужас уже от собственного поступка. — Молодец, — сказал он твёрдо, без тени сомнения. — Умница моя. Сделала всё правильно. Потом он осторожно отстранил её, чтобы посмотреть на её лицо. Ярость, увидев повреждения вблизи, кольнула его с новой силой. Он встал, принёс аптечку, сел рядом с ней на кровать и начал обрабатывать раны. Каждое прикосновение ваткой со спиртом было нежным, но внутри него всё кричало от жажды мести. — Почему… почему ты не позвонила мне? — спросил он, уже зная ответ, но нуждаясь в нём. Она опустила глаза. — Я… я была ещё обижена. И думала… что ты не приедешь. Или приедешь и снова накричишь. А я… я не смогла бы это вынести. Не сегодня. Его сердце сжалось от новой боли — на этот раз от осознания глубины той раны, которую он нанёс своим недоверием. — Я буду ждать твоего звонка всегда. Даже если мы в ссоре. Даже если ты будешь ненавидеть меня. Ты поняла? Всегда. Ничто не важнее твоей безопасности. Ничего. Он закончил обработку, положил всё назад и снова обнял её, уже просто под одеялом. — Сейчас ты спишь. А завтра… завтра мы со всем разберёмся. Вместе. Ты не одна. Я обещаю. Она кивнула, окончательно обессиленная, и прижалась к нему. Его присутствие, его твёрдость, его любовь, пробивавшаяся сквозь его же вину и ярость, были тем единственным якорем, который не давал ей утонуть. Она засыпала под его мерные поглаживания по спине, а он сидел, глядя в темноту, и в его глазах горел холодный, неумолимый огонь. Имя «Марат Башаров» теперь было для него не просто именем наглеца. Это был приговор. И Максим Левин собирался его привести в исполнение. Но не сейчас. Сейчас его место было здесь, с ней. Чтобы утром, когда она проснётся, первое, что она увидела, — это его. И поняла, что она защищена. Навсегда.