Любовь и дисциплина

Жизнь текла размеренно и ясно, как вода в чистом ручье. Влад погрузился в учёбу и общение со сверстниками. Ангелина с головой ушла в школьные дела, а Максим — в работу своего офиса. Всё было мирно и предсказуемо. В один из таких спокойных дней у коллеги Ангелины, Виктории, был день рождения. В учительской её поздравляли цветами и тортом. Ангелина, конечно, тоже. Коллектив, развеселившись, решил отметить вечером в небольшом, но уютном ресторанчике неподалёку. Вечером Ангелина приехала домой, переоделась в элегантное, но не слишком вычурное платье. Максим, отдыхая в гостиной с книгой, поднял глаза. — Собираешься куда-то? — спросил он с лёгкой улыбкой. — У Вики день рождения, — объяснила она, поправляя серёжку. — Решили собраться в «Белой лилии». Я, наверное, не очень долго. — Хорошо, — он подошёл, обнял её за талию и поцеловал в щёку. — Празднуй. Только будь аккуратна и много не пей! Поняла?! — Да, да. —быстро проговорила Ангелина, даже не вникая в то, что он сказал.  — Ангелина, я серьезно! Ты слышала меня? — Слышала. Все, я пошла.  Она уехала на своей машине. В ресторане было шумно и весело. Тосты сменялись тостами, вино лилось рекой. Шутки становились всё громче, смех — всё искреннее. Ангелина, обычно сдержанная, расслабилась в компании коллег. Виктория, именинница, была в центре внимания и подливала всем. К концу вечера они с Ангелиной оказались в одном, очень весёлом и очень нетрезвом состоянии. Гости начали расходиться. Виктория и Ангелина, пошатываясь, вышли на прохладный воздух и поняли, что вести машину в таком виде — преступление. Мысли их путались, речь заплеталась. — Звони… звони своему Максу, — с трудом выговорила Вика, едва стоя на ногах. — Он нас… он нас заберёт. Ангелина, с трудом попадая пальцем по экрану, нашла номер и набрала. Максим сидел дома в кабинете, просматривая документы. На столе зазвонил телефон. «Ангелина». Он улыбнулся, представив, что она соскучилась. — Алло, солнышко? В ответ он услышал невнятное мычание, пьяный смешок и голос, который с трудом выговаривал слова. — Макс… Максимк… мы тут… не можем… прие… приезжай, а? — Ангелина, ты пьяна? — его голос мгновенно стал собранным и твёрдым. — Нет-нет-нет! Мы просто… отпраздновали хорошо! — она икнула прямо в трубку. — Приезжай за нами… у рест… у ресторана «Лилия»… — Сидите на месте. Никуда не ходите. Я уже выезжаю, — приказал он и, сбросив вызов, быстро направился в гараж. Когда он подъехал к ресторану, картина открылась достойная кисти какого-нибудь жанрового живописца. Виктория лежала на холодной лавочке у входа, напевая что-то грустное. Ангелина стояла рядом, прислонившись к столбу, и вторила ей громким, фальшивым сопрано. Они пели дуэтом, не обращая внимания на редких прохожих. Максим, вздохнув, вышел из машины и быстрым шагом направился к ним. — Вот и наш таксист подъехал! — радостно прокричала Вика, увидев его. — Молчи, это мой Максим! — попыталась её одёрнуть Ангелина, но сама пошатнулась. Он без лишних слов взял обеих под локти и, как двух непослушных котят, поволок к машине. Усадил Викторию на заднее сиденье, где она почти сразу начала дремать, а Ангелину — на переднее, пристегнув ремень. Дорога домой была наполнена пьяным бредом. Девушки то пытались петь хором, то обсуждали, как красиво кружится мир за окном, то вдруг начинали спорить о чём-то совершенно нелепом, сбиваясь и заикаясь. Максим молча вёл машину, изредка вставляя короткие реплики: «Да-да», «Понятно», «Спите уже». Он был в лёгком шоке от масштабов их «празднования». Сначала отвезли Викторию. Та, прощаясь, едва не упала в кусты, но всё же доплелась до двери. Оставшись вдвоём с Ангелиной, Максим надеялся на тишину, но не тут-то было. Ангелина, полузакрыв глаза, повернулась к нему. — А вы кто такой, а? — спросила она с подозрительной кокетливостью, которую пьяный мозг выдавал за игривость. — Я твой муж, дурочка, — усмехнулся Максим. — Не-а… Мой муж… он дома, — она мотнула головой и попыталась положить руку ему на бедро. — А вы… вы просто красивый таксист. Хотите со мной познакомиться поближе? Максим аккуратно убрал её руку, не сводя глаз с дороги. — Сиди спокойно. — Ой, какой серьезный! — она надула губы, но через минуту снова потянулась к нему, поправляя несуществующую прядь волос. — У меня есть муж, знаете… Он… он сильный. И ревнивый. Так что вам со мной не… не получится! Он просто качал головой, не в силах сдержать смех. Чтобы успокоить её, он на секунду взял её руку, которая снова лезла к нему, и поднёс к губам, поцеловав тыльную сторону ладони. Реакция была мгновенной и неожиданной. Она дёрнула руку, как от огня, и шлёпнула его по лицу. Удар был несильным, пьяным и неточным, больше похожим на шлепок, но он прозвучал в тишине салона довольно звонко. — Что вы делаете?! — её глаза округлились от пьяного негодования. Не смейте целовать! Я сейчас… я сейчас Максиму позвоню! Он вам так врежет, что мало не покажется! Максим замер на секунду, больше от неожиданности, чем от боли. Потом рассмеялся уже в полный голос, потирая щёку. — Ну, давай, звони ему скорее, — поиздевался он. — Интересно посмотреть. Она смотрела на него, обиженная и смущённая его смехом, но вскоре снова отвлеклась на огни за окном. Наконец они добрались до дома. Ангелина уже почти не держалась на ногах. Максим, не церемонясь, вышел, открыл её дверь, перекинул её через плечо вниз головой, как мешок с картошкой, и понёс к дому. — Пустите! Я сама! Я мужу скажу! Он вас… он вас засудит! — бубнила она, беспомощно болтая ногами. Он вам такую оплеуху даст, что вы три дня не проснетесь! — Очень его боюсь, — флегматично ответил Максим, запирая машину. Он внес её в прихожую и поставил на пол, придерживая, чтобы не упала. Пока он наклонялся, чтобы снять свои ботинки, она, шатаясь, прошла мимо него прямо на кухню. Через секунду он услышал знакомый звук открываемой бутылки. Он бросился за ней и застал её за тем, что она, стоя посреди кухни в вечернем платье, припала к горлышку бутылки с минеральной водой и пила большими, жадными глотками, обливаясь. — Ангелина! — рявкнул он, выхватывая бутылку. — Что ты делаешь?! — Пить хочу! — заявила она с пьяной обидой и попыталась шлёпнуть его по руке, но промахнулась и едва не упала. — Так можно захлебнуться! — отчитал он её, ставя бутылку в раковину. — Всё, хватит приключений на сегодня. Он снова взял её на руки и понёс в спальню. Там он усадил её на край кровати и приступил к непростой задаче — раздеть спятившее от алкоголя сознание. Он расстегнул пряжку на её туфлях, снял их. Потом попытался добраться до молния на платье. — Не-не-не! — она замотала головой, отбивая его руки. Она замахнулась, чтобы ударить его снова, но он ловко перехватил её запястье. — Не раздевайте меня! Я не для этого с вами приехала! — Ангелина, я твой муж, — попытался он достучаться до неё, крепко, но не больно удерживая её руку. — Мой муж — дома! — заявила она с непоколебимой уверенностью пьяного человека, пытаясь вырваться. — И он меня любит. И он не даст вас меня… трахать. Он за меня заступится. Он сильный! Он тебя убьет! Максим, глядя на её серьёзное, разгневанное лицо, рассмеялся снова. Он смеялся до слёз, пока она смотрела на него, всё больше обижаясь. — Ладно, ладно, страшный твой муж, — сказал он, отпуская её запястье, но теперь действуя быстрее. Пользуясь её замешательством, он быстро справился с молнией, стянул платье, помог снять колготки и уложил её под одеяло в одном белье. — Спи, — сказал он, накрывая её. — Утром поговорим. — Утром… утром Максим вам устроит, — пробормотала она уже почти во сне, поворачиваясь на бок. Максим постоял над ней, глядя, как её лицо наконец расслабляется, а дыхание выравнивается. Он дотронулся до щеки, где она его ударила. Ничего, даже красноты не осталось. Он поцеловал её в лоб, всё ещё улыбаясь. — Спи, моя пьяная защитница чести, — прошептал он, выключая свет. — Посмотрим, что твой страшный муж устроит утром.

***

Максим проснулся раньше нее. Солнечный свет, казалось, бил прямо по голове, даже сквозь закрытые шторы. Он сходил в ванную, на кухню и вернулся, держа в руках стакан воды и таблетку от головной боли. Беззвучно поставил их на её прикроватную тумбу. Сам же устроился в кресло в углу спальни, откуда был виден и её профиль, и дверь. Уселся поудобнее, скрестив ноги, с чашкой кофе в руке и с довольным, терпеливым ожиданием во взгляде. Ангелина начала просыпаться медленно и мучительно. Сначала пришло смутное ощущение, что с миром что-то не так. Потом — тяжесть, будто череп налили свинцом. Потом — тошнота, подкатывающая к горлу. Она застонала, не открывая глаз, и попыталась повернуться на привычную сторону, к теплу Максима. Его места рядом не было. Простынь была холодной. Паника, мгновенная и слепая, пронзила её сквозь похмельный туман. Она приподнялась на локте, глаза заливал резкий свет. — Максим? — её голос был хриплым и слабым. Ответа не последовало. Она позвала громче: — Максим?! Тишина. Её сердце заколотилось. — МАКСИМ! — она почти крикнула, и от этого крика в висках закололо так, что в глазах потемнело. — Ангелина, — раздался его голос прямо за её спиной. Спокойный, ровный, без тени сна. — Я здесь. Она вздрогнула, резко обернулась — и мир закружился с новой силой. Она вскрикнула от боли, схватившись за голову обеими руками. — О, боже… — простонала она. Максим не спеша поднялся с кресла, подошёл, взял со столика стакан и таблетку и протянул ей. — Выпей. Без разговоров. Она с благодарностью, дрожащими руками, приняла и то, и другое. Вода была прохладной и спасительной. Она зажмурилась, ожидая, когда лекарство начнёт действовать. Через несколько минут давящая боль отступила, превратившись в тупой, терпимый гул. Она открыла глаза и увидела его — стоящего рядом, скрестившего руки на груди. Его выражение лица было не гневным, а… разочарованным. И это было в тысячу раз хуже. — Ну что, — начал он тихо, и каждый звук падал, как камень. — Проснулась, королева баpa? Отдохнула после вчерашних подвигов? Она опустила взгляд, чувствуя, как по щекам разливается жар. — Максим, прости… — О, не начинай, — перебил он, и его голос набрал силу. Он начал ходить по комнате, и каждое его слово било точно в цель. — Давай лучше вспомним. Вспомним, как ты звонила мне, едва выговаривая слова. Вспомним, как я нашёл тебя и твою подругу, поющих серенады уличным фонарям. Ты представляешь, что могло случиться с двумя пьяными женщинами ночью на улице? Нет? А я всю дорогу домой представлял. Он остановился, глядя на неё. — А помнишь, как ты меня назвала? «Красивый таксист». Это было мило. А помнишь, как ты угрожала пожаловаться на меня своему мужу? Мол, он меня «убьёт» и «так врежет, что мало не покажется». — Он иронично поднял бровь. — Скажи, он хоть знает, какой у него агрессивное альтер эго? Ангелина молчала, сжавшись, желая провалиться сквозь кровать. Каждое его слово было правдой, и от этого было невыносимо стыдно. — А помнишь, как ты, едва войдя в дом, пошла пить воду прямо из бутылки, как заправский бродяга? Я думал, ты захлебнёшься. А как ты отбивалась и кричала, что я тебя насилую? Прекрасная, надо сказать, сцена. Для фильма ужасов. — Я… я не помню всего этого, — прошептала она. — Вот потому я и рассказываю! — его голос на мгновение сорвался, выдав накопленное за ночь напряжение. — Потому что ты, выпив, отключаешь мозг и инстинкт самосохранения! Ты могла упасть, тебя могли ограбить, ты могла захлебнуться во сне! Ты думала об этом? Нет. Ты думала о празднике. А я думал о том, как довезти тебя живой и невредимой. И знаешь что? — он снова подошел к кровати, наклонился. — Мне, чёрт возьми, льстит одно. Что в этом пьяном бреду, когда ты не помнила ни своего имени, ты упорно называла меня «мужем». «Мой муж», «он сильный», «он меня любит». Вот это… это хоть немного исправляет картину. Она подняла на него глаза, полные слёз раскаяния. — Прости меня, — выдохнула она искренне. — Правда. Я больше никогда… — Ладно, — он отрезал, но в голосе уже появилась первая трещинка, смягчение. — Запомни этот утренний разговор. И этот ужас в голове. Это лучший учитель. Она не выдержала. Её вина требовала физического искупления. Она сползла с кровати, подошла к нему и обняла, прижавшись лицом к его груди. — Я дура. Полная, бестолковая дура. — Это да, — согласился он, но его руки уже обняли её в ответ. И тут он добавил, уже почти шёпотом, у её уха: — А ещё ты меня била. Помнишь? В машине — по лицу. На кухне — пыталась попасть по руке. В спальне — замахивалась. Моя собственная жена устроила мне мордобой. Она отпрянула, глаза её стали огромными от нового, жгучего стыда. — Нет… я правда… Максим, я… — Правда, — кивнул он серьёзно, но в глазах уже играл знакомый огонёк. — Вот тут, — он ткнул пальцем в свою скулу. — И здесь, — провёл по предплечью. Не говоря ни слова, она потянулась к его лицу и прикоснулась губами к тому месту, где, как он сказал, ударила. Потом поцеловала его руку. Её поцелуи были нежными, извиняющимися, но с каждой секундой в них просыпалась та самая, знакомая жажда. Она целовала его шею, его ключицу, её руки скользили по его спине. Он сдался. Одной рукой он мягко, но властно схватил её за грудь, чувствуя, как её тело тут же откликается, прижимаясь к нему. Вторую руку он положил ей на ягодицу, сжал, притягивая её ещё ближе. — Так-то лучше, чем угрожать, — прошептал он, и его губы нашли её губы в глубоком, влажном поцелуе. — Я больше не буду пить, — выдохнула она в промежутке между поцелуями. — Будешь. Но с умом. И со мной рядом, — парировал он, расстёгивая бюстгальтер.  — А бить? — спросила она, целуя его уголок рта. — Бить — только по делу. И не в лицо, — он улыбнулся и подхватил её на руки, чтобы унести обратно в постель.  Его губы были влажными и требовательными, а руки — твёрдыми и знающими, где сжать, где провести. Ангелина, ещё слабая от похмелья, но уже зажжённая его близостью, пыталась взять инициативу. Она прижала его к кровати, пытаясь перевесить и оказаться сверху, её пальцы вцепились в его плечи. Но Максим был быстрее и сильнее. Легким, но неоспоримым движением он перевернул её, прижав спиной к прохладной простыне, и оказался над ней, зажав её бёдра между своих коленей. — Нет уж, — его голос был низким, с хрипотцой, но в нём звучала железная нота. — Ты сегодня в роли провинившейся. Власть — моя. Лежи. Она попыталась возразить, сделать движение, но он лишь сильнее прижал её запястье к матрасу. — Лежи, — повторил он уже без тени игры. — Или ты не понимаешь, насколько серьёзно ты вчера накосячила? Она замерла, глядя ему в глаза. В них не было злобы, но была абсолютная, хищная уверенность. И эта властность заставила её содрогнуться где-то глубоко внутри, не от страха, а от предвкушения. Она расслабилась под ним, сдавшись. — Хорошо, — прошептала она. Он не стал сразу входить в неё. Вместо этого его губы снова опустились на её шею, оставляя влажные, горячие следы. Его рука скользнула между её ног, пальцы нашли её клитор уже влажным и набухшим. Он провёл по нему раз, другой, медленно, наблюдая, как её веки дрожат. — Уже? — прошептал он ей в ухо. — Уже хочешь? А я ещё и не начал тебя наказывать. — Максим… — она застонала, пытаясь поднять бёдра навстречу его пальцам. — Тихо, — он убрал руку, оставив её томиться в пустоте. Его ладонь легла ей на живот, тяжело и горячо. — Это за то, что позвонила мне, не способная связать двух слов, как последняя алкашка. Он склонился к её груди. Его губы обхватили один сосок, язык провёл по нему жёстко, волнообразно. Потом он засосал его, сильно, почти до боли, а пальцами крутил и щипал другой. Она вскрикнула, её тело выгнулось дугой. — Вот так… о, боже… — Это за то, — продолжал он, не выпуская её грудь изо рта, и его слова были приглушены её плотью, — что ты на улице орала как сумасшедшая, не думая о безопасности. Не думая о том, каково это — видеть тебя в таком виде. Он перешёл ко второй груди, отдавая ей такое же безраздельное, мучительное внимание. Его зубы слегка задели кожу, и она вздрогнула, но не отодвинулась — её таз, наоборот, потянулся к нему. Он почувствовал это движение. — Ага, — усмехнулся он, отпуская сосок с мокрым звуком. — Уже забыла про головную боль? Хорошо. Теперь помнишь только одно. Его рука снова опустилась между её ног. Два пальца без прелюдий вошли в неё, глубоко, растягивая. Она закричала, её ноги обвились вокруг его бедра. — Пожалуйста… — Пожалуйста, что? — спросил он, медленно двигая пальцами внутри неё, но не давая того, чего она жаждала. Он наклонился к её лицу. — Что, Ангелина? Ты хочешь, чтобы я тебя трахнул? Так, как ты вчера просила «не трахать» меня, своего мужа? — Да! — вырвалось у неё. — Прошу! Трахни меня уже, Максим! Он убрал пальцы. Своим членом, твёрдым и горячим, он провёл по её мокрому входу, касаясь его, дал ей почувствовать всю его величину и готовность, но не вошёл. — Это за угрозы, — прошептал он, и его голос стал бархатным, опасным. — За то, что обещала своему «страшному мужу» меня убить. Ты представляешь, как смешно это звучало? — Я не помнила! — она была на грани истерики от желания. Слёзы отчаяния и возбуждения выступили у неё на глазах. — Я знаю. Но я помню. И сейчас ты будешь помнить, кто здесь главный. Он снова взялся за её грудь, сжимая её, пока она не застонала от смеси боли и наслаждения. Потом, наконец, когда её тело уже тряслось от нетерпения, он одним мощным, глубоким толчком вошёл в неё до конца. Она издала долгий, сдавленный стон, и её ногти впились ему в спину. Он замер, давая ей привыкнуть к заполненности. — Теперь, — начал он, начиная медленно двигаться, каждый раз выходя почти полностью и снова погружаясь, — ты будешь думать, прежде чем пить. Ты будешь помнить, что ты не одна. Ты будешь звонить мне до того, как перестанешь стоять на ногах. Поняла? Он ускорил ритм, но он не стал бешеным. Каждый толчок был осмысленным, властным, доводящим её до края, но не отпускающим. — Отвечай, — приказал он. — Да! — выкрикнула она, встречая его движения. — Поняла! Обещаю! — И никогда, — он вогнал в неё себя особенно глубоко и замер, его губы были у её уха, а голос — низким и невероятно серьёзным, — не будешь так безрассудно рисковать собой. Ни капли больше.Твоя безопасность — моя забота, а твоя безответственность — моя боль. Запомни это раз и навсегда. Поняла? — Да, Максим, да! Прости! — она плакала, но это были слёзы катарсиса, очищения. Её тело вздрагивало вокруг него, она была близка, так близка. Он позволил себе ускориться. Его контроль начал таять под натиском её горячих, влажных объятий и её сдавленных стонов. Он снова припал к её груди, забирая её губами и зубами в кульминационный момент. — Кончай, — прошептал он властно. — Кончай для меня. Покажи, как ты просишь прощения. Её тело взорвалось волной спазмов, она закричала, вцепившись в него, её внутренности сжимали его в пульсирующем вихре. Видя её пик, он позволил себе потерять контроль, найдя свой финал несколькими резкими, глубокими толчками, с низким рыком, заполняя её. Они лежали, тяжело дыша, облитые потом. Он не сразу вышел из неё, а остался внутри, тяжелый и удовлетворенный, прижимая её к себе. Его рука лежала на её груди, чувствуя, как бешено стучит её сердце. — Усвоила урок? — тихо спросил он, целуя её в мокрый от слёз висок. Она кивнула, не в силах вымолвить слово. Урок был усвоен. На всех возможных уровнях. Дыхание ещё не успело выровняться, а пот не остыл на их коже, когда Максим мягко, но недвусмысленно выскользнул из неё. Ангелина издала тихий звук неудовольствия и утраты, но он уже переворачивал её на живот. — Максим… — прошептала она, уткнувшись лицом в подушку, её силы были на исходе. — Тише, — его голос прозвучал над ней, твёрдо и властно. — Один урок усвоила. Надо закрепить. Чтобы наверняка. Его руки легли на её бёдра, крепко сжали их и приподняли её таз, устроив её на коленях. Она чувствовала себя полностью открытой, уязвимой и невероятно возбуждённой от этой новой позы подчинения. Он снова провёл своим членом, всё ещё твёрдым и влажным от них обоих.  — Пожалуйста… — выдохнула она, уже не зная, чего просит — остановки или продолжения. — «Пожалуйста» что, Ангелина? — он провёл головкой по её входу, уже снова готовому принять его. — Говори. — Я не могу… больше… — она застонала, когда он лишь слегка, на пару сантиметров, вошёл в неё и замер. — Врёшь, — отрезал он, и его голос звучал почти безжалостно. — Можешь. И будешь. И с этим словом он вошёл в неё одним длинным, безостановочным движением, заполнив её до предела в этом новом, глубоком ракурсе. Она вскрикнула в подушку, её спину выгнула новая волна наслаждения. Он начал двигаться. Ритм был другим — более животным, более прямолинейным. Каждый толчок достигал невероятной глубины. Он держал её за бёдра, задавая темп, и отчётливо слышал, как её тело отвечает ему мокрыми, хлюпающими звуками. — Так… это… слишком… — она задыхалась, её пальцы впились в простыни. — Это за то, что пила воду из горла, — сказал он, и его ладонь со звонким, но не жестоким шлепком опустилась на её ягодицу. Мягкая плоть задрожала под ударом. — Как последняя бомжиха. Запомнила? — Да! — выкрикнула она, и её тело отозвалось на шлепок новым, горячим спазмом внутри. — Запомнила! — А это, — ещё один шлепок, на другую сторону, — за то, что кричала на улице и привлекала к себе внимание.  Он шлёпал её несильно, но ритмично, в такт своим толчкам, и каждое прикосновение его ладони заставляло её вздрагивать и сжиматься вокруг него ещё сильнее. — Максим, я… я кончаю… — застонала она, чувствуя, как новая, ещё более мощная волна подступает к её животу. — Нет ещё, — приказал он, замедляя движения, но вгоняя в неё себя ещё глубже. — Терпи. Кончишь, когда я разрешу. Держишься? Она кивнула, не в силах вымолвить слово, её тело напряглось в мучительном, сладостном ожидании. Он снова ускорился, и его шлепки стали чаще, сливаясь в одно жгучее, возбуждающее лассо. — Теперь, — прошептал он, и его голос сорвался, выдавая, что и его контроль на пределе. — Теперь, моя пьяная грешница. Кончай. Его разрешение было тем спусковым крючком, которого она ждала. Её тело взорвалось, её крик был приглушён подушкой, а внутренности сжали его в пульсирующем вихре так сильно, что он, сделав ещё несколько резких, сметающих все барьеры толчков, с рыком нашёл своё завершение, заполняя её снова. На этот раз он рухнул на неё сверху почти сразу, тяжелый, потный, полностью опустошённый. Она лежала под ним, не дыша, не двигаясь, вся дрожа от пережитого. Так они пролежали несколько минут, пока в комнате не стало слышно только их тяжёлое, постепенно успокаивающееся дыхание. Наконец он приподнялся, вышел из неё и перевернул её на спину. Она была без сил, её глаза были мутными, а по щекам текли смешанные слёзы перевозбуждения, усталости и катарсиса. — Ну что, — его голос стал мягким, без тени былой суровости. Он провёл рукой по её мокрому от пота лбу. — Теперь точно всё поняла? Она кивнула, не в силах говорить. — Слово дай, — потребовал он, но уже ласково. — Слово, — прошептала она хрипло. — Больше… не буду такой дурой. — Хорошая девочка, — он улыбнулся, и в его улыбке была вся нежность мира. Он вспомнил свои слова, свои действия — хватку, шлепки, ту безоговорочную суровость, с которой он вёл себя. Он приподнялся на локте, чтобы взглянуть ей в лицо. Она лежала с закрытыми глазами, но по лёгкому движению ресниц он понял, что она не спит. — Ангелина, — его голос был тихим, совсем не таким, как минуту назад. — Послушай. Она открыла глаза. В них не было обиды, только глубокая усталость и покой. — Да? Он провёл большим пальцем по её щеке и по губам, которые он, возможно, прикусил слишком сильно в пылу. — Прости меня, — сказал он искренне. — Я… я, наверное, перегнул палку. Мог быть грубее, чем следовало. Было… больно? Он смотрел на неё с настоящей тревогой, и в этой тревоге не было ничего от только что владевшего им хозяина положения. Был просто человек, который боится причинить боль любимой. Ангелина медленно покачала головой, и на её губах появилась слабая, но самая настоящая улыбка. — Нет, — прошептала она. — Не больно. Не извиняйся. Всё… всё было нормально. Так, как нужно. Он изучал её лицо, ища следы лжи или покорности, но видел только правду. Она говорила искренне. — Ты уверена? — переспросил он, всё ещё сомневаясь. — Я мог… я немного потерял голову. Из-за вчерашнего. Из-за страха за тебя. — Я уверена, — она потянулась и поцеловала его в уголок рта, лёгким, успокаивающим поцелуем. — Это был… урок. И наказание. И я его заслужила. И приняла. Всё было честно. И… — она запнулась, слегка покраснев, — и мне это не было неприятно. Наоборот. Он выдохнул с облегчением, и напряжение окончательно покинуло его плечи. Он снова обнял её, но теперь уже по-другому — полностью защищая, полностью окружая своим теплом. — Дурочка ты моя, — прошептал он ей в волосы. — Любимая, бестолковая дурочка. Больше не пугай меня так. — Не буду, — она прижалась к его груди, слушая ровный стук его сердца. — Обещаю. Они лежали так ещё долго, в молчаливом согласии, где не нужны были больше ни слова, ни уроки, ни наказания. Была только эта тихая, абсолютная близость, выкованная в огне страсти и отточенная до блеска внезапно нахлынувшей нежностью. Он целовал её макушку, её лоб, её плечи, и каждый поцелуй был клятвой: «Всё хорошо. Я здесь. Я люблю тебя даже твою дурость». И она верила. Безоговорочно.