Take five

Атланта, студия «Screen Gem». Павильон №7, воссоздавший до мельчайших деталей подвал в доме Уиллеров. Пахло старым деревом, краской и кофе. В воздухе висело напряжение, густое, как дым после пиротехники. Шёл третий день съёмок эпизода 5 — эмоциональной кульминации для Майка и Уилла. Под низким потолком, увешанном гирляндами и самодельными звёздами, стояли Финн и Ноа. Между ними — стол для «Dungeons & Dragons», заваленный фигурками и картами. Свет от софтбоксов выхватывал мельчайшие пылинки в воздухе и малейшую дрожь на лицах актёров. — Кат! — голос Мэтта Даффера прозвучал из темноты за мониторами. — Ноа, это... это потрясающе. Каждый раз по-новому, но одинаково пронзительно. Финн, в этом дубле ты был слишком... аналитичным. Ты слушал головой, а не сердцем. Майк в этот момент не понимает, он потрясён. В нём всё рушится. Он не может так быстро структурировать мысль: «Ага, значит, мой лучший друг влюблён в меня». Это удар ниже пояса. Давай попробуем ещё раз. С места, где Уилл говорит: «Я чувствовал себя призраком». Финн Вулфхард молча кивнул. Он снял кепку с выцветшими нашивками, провёл пальцами по влажным от софитов волосам. Его взгляд был устремлен куда-то внутрь себя, в пространство режиссёрских расчётов. Он видел не подвал, а композицию кадра: тут тень ложится удачно, тут нужно чуть развернуть плечо к камере «Б». Он поднял взгляд на Ноа. Ноа Шнапп стоял, обхватив себя за локти, будто замерзая. Его щёки были влажными. Он не выходил из образа Уилла с самого утра. Он дышал им. Говорил тише обычного. Во время перерывов сидел в углу, уставившись в сценарий, но не читая его, а будто проживая написанное заново. Его «каминг-аут» два года назад сделал эту сцену не просто ролью, а исповедью в квадрате. — Всем готовы? Тишина. Мотор! — скомандовал ассистент. Камеры, две, замерли. В павильоне затаили дыхание десятки человек. Ноа начал. Его голос, тихий и надтреснутый, заполнил пространство: —Я чувствовал себя призраком в твоём доме, Майк. Ты показывал ей наши места. Рассказывал ей наши шутки. А я просто... был там. Фоновым шумом. — Он сделал шаг вперед. В его глазах стояли слёзы, но он не давал им упасть. —И самое ужасное... я не злился на неё. Я злился на себя. Потому что продолжал надеяться. Что однажды ты посмотришь на меня и увидишь... не просто друга. А того, кто всегда был рядом. Кто любил тебя, даже когда сам не понимал, что это любовь. Он закончил. Висла тишина, ожидание. Взгляд Уилла-Ноа, полный обнажённой, беззащитной надежды и отчаяния, был направлен прямо на Финна. И Финн... сбился. Не со словами. С сутью. Вместо того чтобы ответить взрывом эмоций, как в сценарии, его лицо отразило мгновенную, мелькнувшую растерянность, а затем — холодноватую аналитическую оценку. Он сделал едва заметную паузу, прежде чем произнести свою реплику: «Уилл... я... я не знал». — Кат! — Росс Даффер встал со своего кресла. Он подошёл ближе к границе света. — Финн. Нет. Всё не так. Ты снова в голове. Ты играешь «растерянного персонажа», а не человека, которому только что вывернули душу наизнанку. Твоё «я не знал» — это не шёпот, это не удар. Это констатация. Здесь должна быть боль. Злость на себя. Шок. Финн закусил губу. Он почувствовал, как жар разливается по шее. —Я думал, если Майк слишком эмоционален, это будет смотриться наигранно, — сказал он, и в его тоне зазвучали знакомые всем нотки лектора. — Он же всегда рационален. Он лидер. Его первая реакция — отрицание, попытка систематизировать. —Чёрт с твоей систематизацией! — раздался резкий голос. Это говорил не режиссёр. Это был Ноа. Он всё ещё стоял в свете, дрожа. Слёзы теперь катились по его щекам безостановочно. — Просто будь со мной в этой сцене! Хотя бы сейчас! Перестань режиссировать в своей голове каждый мой вздох! Тишина стала абсолютной. Даже оператор замер. Из темноты за мониторами вышли Гейтен и Калеб, наблюдавшие за съёмкой. Милли, сидевшая рядом с Вайоной, замерла с поднесённой ко рту бутылкой воды. — Ноа, я... — начал Финн, но его перебили. —Нет, Финн, — Ноа вытер лицо рукавом клетчатой рубашки Уилла, его голос срывался. — Ты делал это весь день. Ты делал это всегда. «Ноа, здесь нужно больше подтекста». «Ноа, не переигрывай боль, сделай её тише». Что я для тебя, ученик на мастер-классе? Мы партнёры! Или я просто живой реквизит для твоего гениального режиссёрского видения? Это было ударом ниже пояса. Финн почувствовал, как сжимаются кулаки. —Не переходи на личности, — холодно сказал он. — Я просто пытаюсь сделать сцену лучше. Все мы. —«Лучше»? — Ноа истерически хрипло рассмеялся. — Твоё «лучше» убивает всю жизнь в ней! Ты хочешь идеальную картинку для своего портфолио режиссёра! А я здесь пытаюсь прожить что-то настоящее! — О, прости, великий артист! — сарказм Финна был острым, как лезвие. Он сделал шаг вперёд, выходя из зоны, отмеченной для камеры. — Я забыл, что имею дело с вундеркиндом, который одновременно и спасает мир в Хоукинсе, и учит бизнесу в Уортоне, и запускает виртуальные рестораны! Может, тебе стоит просто купить этот сериал и снять его самому, как тебе нравится? Продать пару тонн своей ореховой пасты и профинансировать свой, «настоящий» финал для Уилла? Слово «ореховая паста» прозвучало особенно ядовито. Это был удар в самое больное — в его проект, в дело, которым Ноа искренне гордился и которое было его убежищем от актёрского мира. Ноа побледнел, будто его ударили. Он смотрел на Финна с таким потрясением и болью, что у Милли вырвался тихий стон: —Финн, хватит. —По крайней мере, я что-то создаю в реальном мире, — прошептал Ноа, и его шёпот был страшнее крика. — А не просто бесконечно ностальгирую по восьмидесятым и копирую Спилберга в своих короткометражках. Теперь побледнел Финн. Удар достиг цели. За спиной у Ноа, Гейтен закрыл лицо ладонью. Калеб потянул его за рукав, пытаясь отвести в сторону. —Ребята, это уже слишком, — твёрдо сказал Дэвид Харбор, его низкий баритон прозвучал как удар гонга. Он поднялся с ящика, на котором сидел. —Да, хватит, — добавила Вайона, её голос был мягким, но в нём слышалась стальная материнская нота. — Вы оба сейчас наносите раны, которые потом не залечите. Но было поздно. Финн, тлеющий от ярости и обиды, не слышал никого. —Знаешь что, Ноа? Может, твоя проблема в том, что вы так срослись с Уиллом, что забыл, где заканчивается он и начинаешься ты? — выпалил он. — Ты ждал семь лет, чтобы выкрикнуть свою правду на весь мир? Поздравляю, ты это сделал. Но не требуй теперь, чтобы я, как твой Майк, разыгрывал для тебя идеальную реакцию! Жизнь — не сценарий, где всё сводится к хэппи-энду для геев! Последняя фраза повисла в воздухе, тяжёлая и невыносимая. Ноа отшатнулся, словно от физического толчка. В его глазах не осталось ничего, кроме ледяной пустоты. Он медленно, очень медленно кивнул. —Понятно. Он повернулся, срывая с груди миниатюрный микрофон. Клипса зацепилась за рубашку, он дёрнул, и тонкий провод порвался с тихим щелчком. Он бросил оборудование на пол и пошёл к выходу из павильона, не глядя по сторонам. —Ноа, подожди! — крикнула ему вслед Сэдди, но он уже исчез за тяжёлой звуконепроницаемой дверью, которая с глухим стуком захлопнулась. В павильоне воцарилась мёртвая тишина. Все смотрели на Финна. Он стоял, тяжело дыша, глядя на место, где только что стоял Ноа. Осознание того, что он натворил, начало медленно и неумолимо заползать в него, как холодный туман. Он увидел лицо Гейтена — полное разочарования. Лицо Милли — с осуждением и болью. Взгляд братьев Даффер был не сердитым, а усталым и глубоко озабоченным. —Перерыв, — тихо, но так, что было слышно каждое слово, сказал Мэтт. — На неопределённое время. Всем разойтись. Финн... иди. Просто иди. Финн не помнил, как вышел из павильона. Он шёл по бесконечным, ярко освещённым коридорам студии, и эхо его шагов звучало как приговор. Он сжёг мост. И самое ужасное было в том, что в самой глубине души он понимал: Ноа в своей истеричной правоте был прав. Он, Финн, испугался. Испугался той сырой, неконтролируемой искренности, которую Ноа принёс на площадку. И, как всегда, спрятался за цинизм, сарказм и режиссуру. А когда его задели за живое, ударил самыми грязными способами, какие только смог найти. Он нуждался в темноте. В тишине. В месте, где его никто не найдёт. И он знал такое место. Лабиринт складских помещений был другим миром. Здесь царил полумрак, пронизанный лучами пыльного света из высоких окон. Воздух пах старым деревом, резиной и краской. Финн шагал мимо декораций, которые были скелетами прошлых сезонов: разобранная хижина Хоппера, искореженные ворота в Русском комплексе, десятки гниющих «лиан» Изнанки, сваленные в углу, как трофейные змеи. Он шёл без цели, пытаясь заглушить голос в голове, который звучал голосом Ноа: «Что я для тебя, ученик на мастер-классе?» И свой же собственный, отвратительный: «Ореховая паста». — Идиот. Полнейший идиот, — прошептал он себе под нос, пнув ногой пустую катушку от кабеля. Она с грохотом покатилась между фальшивых ёлок, задев картонный макет кабины подъёмника из сезона про «Старкорт». И тут он услышал звук. Приглушённый, но отчётливый. Словно кто-то пытался сдержать рыдание, но не выдерживал. Звук шёл из-за угла, отгороженного гигантскими мягкими кубами, изображавшими в кадре валуны. Финн замер. Это мог быть кто угодно. Осветитель, стажёр. Но он знал. Он обогнул угол и увидел его. Ноа сидел на одном из «валунов», сгорбившись, уткнувшись лицом в колени. На нём была уже не рубашка Уилла, а его собственная серая толстовка. Он выглядел не просто расстроенным — он выглядел уничтоженным. Его плечи вздрагивали в беззвучных, надрывающих рыданиях. Финн почувствовал, как его собственная злость, такая надёжная и горящая секунду назад, испарилась, оставив после себя лишь ледяную, тошнотворную пустоту и стыд. Он замер. Инстинкт велел развернуться и уйти. Но ноги будто приросли к полу. Он видел этого человека — не коллегу, не персонажа — маленьким, раздавленным. И виновником был он. —Ноа, — его голос прозвучал хрипло, нарушая гнетущую тишину. Ноа вздрогнул и резко поднял голову.Его глаза были красными, опухшими. В них не было ни злости, ни упрёка — только пустая, животная усталость. —О, великий режиссёр соизволил спуститься с Олимпа, — его голос был беззвучным шёпотом, но каждое слово било точно в цель. — Пришёл сделать заметки по моей истерике? «Слишком мелодраматично, Шнапп. Давай снова, но с большей сдержанностью»? Иди к чёрту, Вулфхард, — прошипел он. — У меня нет для тебя новых дублей. Отстань. —Я не за дублем, — сказал Финн. Его голос прозвучал хрипло. Он сделал шаг ближе, преодолевая тяжесть в ногах. —А за чем? За вторым раундом? Хочешь дорезать? — Ноа вытер рот тыльной стороной ладони. — «Ореховая паста». «Хэппи-энд для геев». Классно. Очень творчески. Ты всегда знал, куда ткнуть. — Я знаю, — тихо согласился Финн. Он остановился в двух шагах. — И это делает меня последним говнюком во вселенной. Хуже, чем Стив в первом сезоне. —Не льсти себе. Ты гораздо изобретательнее, — огрызнулся Ноа, но запал ярости в его голосе начал иссякать, сменяясь дрожью и истощением. —Я испугался. Два слова. Простых. Неуклюжих. Они повисли в воздухе. — Что? Почему... в смысле? — не понял Ноа. —Потому что я не знал, как ещё это вынести! — крикнул Финн, и его голос гулко отозвался в пустом ангаре. Он не планировал этого признания. Оно вырвалось само. — Это было слишком реально, Ноа! Ты смотрел на меня так, будто это я тебя предал все эти годы. Будто это я заставил тебя страдать. И это... это было невыносимо. Я испугался. Не Майк. Я. Он замолчал,задыхаясь. Признание висело в воздухе, тяжёлое и влажное. — Ты думаешь, мне не страшно? — прошептал Ноа, и его голос впервые сломался не от слёз, а от чего-то другого. — Каждый раз, когда я играю эту любовь, я чувствую себя... обнажённым. Я вижу в интернете эти мемы, эти «милые» комиксы про Уилла. И мне хочется провалиться сквозь землю. Потому что это не просто шутки про персонажа. Это шутки про часть меня. И я смотрю на тебя, и мне нужно поверить, что ты — тот, кого я так безнадёжно люблю. А ты... ты стоишь и считаешь кадры в своей голове. — Я не считаю их сейчас, — честно сказал Финн. –Ты смотришь на меня как на проблему в своём гениальном фильме, которую нужно решить. Мне нужно было, чтобы ты увидел меня. Хотя бы на секунду. Не Уилла. Меня. Он выдохнул, и из его груди вырвался странный звук, нечто среднее между рыданием и смешком. —А ты предложил мне продать побольше пасты.. Финн поднял голову. В тусклом свете он видел слёзы, снова катившиеся по щекам Ноа. Но теперь это были не слёзы обиды, а слёзы горького понимания. —Потому что я завидую твоей пасте, — неожиданно признался Финн. — И твоей способности быть Ноа Шнаппом — актёром, студентом, предпринимателем, геем, — не разрываясь на части. У меня же есть только Финн Вулфхард — персонаж. И я забыл, как его выключить. Он сделал последний, решающий шаг. Теперь между ними не было ни сантиметра. Он мог видеть каждую ресницу, каждую родинку на его бледной, усталой коже. —Выключи его сейчас, — прошептал Ноа. Не приказ. Мольба. — Ради всего святого, Финн, просто... перестань думать. Хотя бы на минуту. Финн замер. Весь его внутренний монолог, весь поток режиссёрских расчётов, саркастических комментариев, анализа — всё это смолкло. Осталась только тишина. И Ноа перед ним. С потрёпанными, чуть припухшими губами, смотрящий на него взглядом, в котором не осталось ни Уилла, ни защиты, только уязвимое ожидание. Финн медленно, будто боясь спугнуть хрупкое заклинание, поднял руку. Он не режиссировал это движение. Он просто коснулся. Кончиками пальцев он провёл по влажной от слёз щеке Ноа, смахнул прядь тёмных волн с его лба. Кожа была горячей. Ноа закрыл глаза при этом прикосновении, и по его телу пробежала лёгкая дрожь. Это было разрешением. Приглашением. Исчезла последняя преграда. Финн наклонился. Мир сузился до точки соприкосновения. Первое прикосновение губ было неуверенным, почти робким, вопросом без слов. Солёным от слёз. Дрожащим. Это был не поцелуй из сценария. Не поцелуй для камеры. Это было падением в бездну, отказом от контроля, капитуляцией. И Ноа ответил. Не сразу. Сначала он замер, будто не веря. А потом его губы ожили под губами Финна. Он притянул его ближе, схватив за бока рубашки, вцепившись пальцами в ткань, как утопающий. Поцелуй из вопроса превратился в ответ. Глубокий, отчаянный, неистовый. В нём было всё: года подавленных чувств, сегодняшняя ярость, боль от обидных слов, невысказанная нежность и оглушительное облегчение от того, что маски, наконец, рухнули. Они разомкнулись, чтобы перевести дух, лбы соприкасались. Дыхание сбивчивое, тёплое. —Это... — Ноа выдохнул прямо в его губы. — Самый странный способ переписать сцену. —Работает лучше моих, — хрипло рассмеялся Финн, и это был чистый, беззащитный звук, который Ноа слышал, может быть, раз в жизни. —Требуется репетиция, — пробормотал Ноа и потянулся к нему снова. Второй поцелуй был уже другим. Медленным, исследующим, полным изумления. Финн забыл про камеры, про свет, про мизансцены. Его мир сузился до тепла Ноа, до запаха его шампуня, до невероятной мягкости его губ. Его руки сами нашли талию Ноа, притянули его ближе, и Ноа ответил тем же, запустив пальцы в его волосы, сбивая кепку на пол. Они не услышали осторожных шагов. Не увидели, как из-за угла, из-за декорации в виде разбитого грузовика, показалось круглое, озадаченное лицо в очках. Гейтен Матараццо зашёл в лабиринт с миссией «найти Ноа и обнять его, черт побери». Он услышал приглушённые голоса, пошёл на звук и... застыл. Его брови поползли вверх. Он увидел Финна и Ноа, слившихся в поцелуе у стены из фанерных ящиков. Увидел, как Финн одной рукой прижимает Ноа к себе, а другой поддерживает его за шею. Увидел, как Ноа, вцепился в куртку Финна, как будто боялся, что тот исчезнет. Гейтен не стал кашлять, не стал шутить. Мгновенная паника («Меня сейчас убьют за то, что я это увидел!»), а затем — медленная, расползающаяся до ушей, хитрая, восторженная ухмылка. Он осторожно, на цыпочках, отступил за угол. Он вытащил телефон. Его пальцы летали над экраном. Он зашёл в их общий чат, который назывался «The party is upside down». Там уже были тревожные сообщения от Милли и Калеба: «Кто-нибудь видел Ноа?», «Финн тоже пропал». Гейтен набрал сообщение, его глаза блестели от восторга: Гейтен: КОД КРАСНЫЙ. КОД КРАСНЫЙ, НАХУЙ. 🚨⚠️🤯🆘🔥👨‍❤️‍💋‍👨 Гейтен:ОБЪЕКТЫ: НАШИ ДВА ГЛАВНЫХ ДРАМЫ КВИН! СОСТОЯНИЕ: ИЗ ПЕРВОНАЧАЛЬНОГО «ХЕЙТ-СПИЧ» ПЕРЕШЛИ В ФАЗУ «СТРАСТНОЕ ПРИМИРЕНИЕ». ИХ РТЫ. НЕ РАЗДЕЛЕНЫ! Гейтен:ПОВТОРЯЮ: ОНИ ЦЕЛУЮТСЯ. НЕТ, Я НЕ ОБОСРАЛСЯ. НЕТ, ЭТО НЕ ГАЛЛЮЦИНАЦИЯ ОТ ПЕРЕУТОМЛЕНИЯ. Ответы посыпались мгновенно. Калеб: ЧТООООООООО?!?!? 😱😱😱 ГДЕ??? Я БЕГУ! Милли: блять, ЧТО Сэдди: [Голосовое сообщение, 7 секунд] (пронзительный, нечленораздельный крик, на фоне которого слышен стук чего-то падающего.) Джо:😱🤯🤯🤯 БРАТ... ТЫ ТОЧНО ВИДЕЛ? ЭТО НЕ ПОСТАНОВОЧНАЯ СЦЕНА ДЛЯ КАКОГО-НИБУДЬ ПРАНКА?!! МНЕ НУЖНЫ ПОДРОБНОСТИ! КТО К КОМУ ПЕРВЫЙ?! Наталия: О боже мой, это одновременно самое милое и самое хаотичное, что случалось за все 9 лет. Я плачу. Нет, я смеюсь. Нет, я плачу от смеха. @Чарли, проснись, тут историческое событие! Милли:МНЕ НАДО ПОЗВОНИТЬ ДЖЕЙКУ! ОН НИКОГДА НЕ ПОВЕРИТ! Чарли: ..что? они что...? ...подождите, что? [прикрепляет гифку с сонным хомяком, который резко открывает глаза] Калеб: СЭДДИ, УСПОКОЙСЯ, Я СЛЫШУ ТЕБЯ ЧЕРЕЗ СТЕНУ! Сэдди: [Голосовое, всё ещё взволнованно] Я НЕ МОГУ. ГЕЙТЕН, ПРИШЛИ ФОТО Гейтен:НЕТ, Я НЕ МОНСТР. ЭТО ИХ ПЕРВЫЙ НЕСЦЕНИЧНЫЙ КАДР. ПУСТЬ БУДЕТ БЕЗ ПАПАРАЦЦИ. ОНИ ЕЩЁ НЕ ЗАКОНЧИЛИ. ПРЕДУПРЕЖДАЮ, ЭТО НЕ PG-13. МНЕ СТЫДНО И ИНТЕРЕСНО Дэвид: 💩 Гейтен, тихо посмеявшись на реакцию друзей, исчез так же незаметно, как и появился, оставив их в пузыре пыльного полумрака. А в этом пузыре время потеряло смысл. Финн, опьяненный этой новой, дозволенной близостью, уже не просто целовал. Он исследовал. Как будто стремился стереть каждую слезу, каждую морщинку боли, которую сам же и нанес. Его губы, еще секунду назад жадные и требовательные, стали мягче, но не менее настойчивыми. Он оторвался от его губ, чтобы оставить прерывистый, влажный поцелуй в уголке рта Ноа, потом – на коже виска, где пульсировала жилка. — Финн… — Ноа выдохнул его имя, когда те губы спустились к его челюсти, оставляя легкий, обжигающий след. Ответа не последовало. Финн был поглощен миссией. Он приник к шее Ноа, к тому чувствительному месту под ухом, которое заставило Ноа вздрогнуть всем телом и издать сдавленный, смешной звук – нечто среднее между хихиканьем и стоном. — Ты… щекотно, — попытался запротестовать Ноа, но его голос дрогнул, когда Финн в ответ легонько прикусил мочку уха, тут же смягчив укус языком. Ноа откинул голову назад, упираясь затылком в шершавую фанеру декорации. Его руки, которые все еще цепко держались за бока Финновой куртки, разжались. Одна сползла ему на плечо, другая беспомощно опустилась, ладонью шлепнув по фанерной стене. Он закрыл глаза, позволив волне новых, головокружительных ощущений накрыть себя с головой. Стоны, которые вырывались из его груди, теперь были тихими, прерывистыми и совершенно неподконтрольными. Между ними пробивалось сдавленное, счастливое хихиканье – нервная реакция на абсурдность и невероятность происходящего. Финн, вдохновленный этой музыкой, двигался ниже. Его губы скользнули по линии напряженной шеи, ощущая под собой биение быстрого пульса. Он целовал впадинку у ключицы, прячась лицом в теплом пространстве между горлом и плечом, дыша его запахом – что-то неуловимо сладкое и просто… Ноа. — Ты… — Ноа попытался снова заговорить, но Финн пресек это, прижавшись губами к основанию его горла, прямо над яремной впадиной. Ноа вздохнул, и этот вздох превратился в долгий, трепещущий стон. Его пальцы снова вцепились в ткань куртки Финна. Финн наконец оторвался, откинув голову. Его собственное дыхание было неровным, губы – влажными, покрасневшими. В его взгляде, обычно таком аналитичном или насмешливом, теперь светилось что-то незнакомое: изумленное, немного потерянное и невероятно нежное. Он смотрел на Ноа, прижатого к стене, с запрокинутой головой, полуоткрытым ртом и закрытыми глазами, по лицу которого бродила блаженная, смущенная улыбка. Медленно, как бы давая тому прийти в себя, Финн снова приблизил свое лицо. Но не для поцелуя. Он просто прижался лбом к его лбу, позволяя дыханию смешаться. — Ладно, — прошептал Финн, и в его сорванном голосе снова появились знакомые нотки, но теперь они звучали тепло и смущенно. — Допустим, это… дубль первый — Он сделал паузу, глядя прямо в его глаза. — На твой профессиональный взгляд, Шнапп, что думаешь, стоит ли переснять? Ноа открыл глаза. В них не осталось ни капли сегодняшней бури. Только легкое головокружение, стыдливый румянец и такое простое, безудержное счастье, что сердце Финна ёкнуло. Он фыркнул, ударив его легонько, беззвучно кулаком в грудь. — Ты — невозможный идиот, — пробормотал Ноа. Но его улыбка росла, пока не стала самой настоящей, сияющей до ушей. Он потянулся, чтобы поймать его губы в короткий, но выразительный, звонкий поцелуй. — А второй дубль… я требую его прямо сейчас. Только, ради бога, пошли отсюда. У меня скоро на спине отпечатается логотип «Советская тюрьма №5». Думаю.. не самый романтичный аксессуар.