переполох на зимнем балу

Зима врывалась в жизнь Хеймитча Эбернети всегда спонтанно — и немного раньше перевёрнутой страницы календаря с отметкой первого декабря. Её приход был связан с частым снегом в середине ноября, с появившимся рекламным плакатом про скидки «к праздникам», после которых сумасшествие царило во всех магазинах. Продолжалась кутерьма с очевидными и глупыми вопросами в школе: «Ты уже купил подарки?», «Что будешь дарить в этом году?». Почти на всех действовала магия приближающегося Нового года и вера в то, что будет лучше, чем раньше. А Хеймитч от всех таких воодушевляющих речей только и делал, что закатывал глаза. Он ненавидел это время года и старательно старался не поддаваться болезни, которой подвергалась большая часть их городка. Рождество и Новый год казались ему коллективным помешательством, когда люди вдруг решали, что гирлянды могут улучшить настроение, а бокалы шампанского — подвигнуть на искренние разговоры. Волшебство, Санта, его помощники‑эльфы — всё это было для тех, кому повезло не узнать слишком рано, что мир не обязан быть добрым. Хеймитч не верил ни в красные колпаки, ни в оленей, ни в то, что одна ночь может что‑то исправить. Особенно зимой. Началось это после того, как отец умер именно в это время года, когда ради премии решил взять дополнительные смены в шахте в выходной день. Мистер Эбернети погиб из‑за несчастного случая, и зима окончательно утратила своё очарование. Хеймитч не видел никакой красоты и торжества в приближающихся праздниках, ведь долгое время атмосфера в их доме оставалась холодной даже при включённом отоплении. Конечно, он умел притворяться и веселиться, чтобы не сидеть и не портить настроение своей кислой миной младшему брату. Сиду и без того приходилось нелегко, не говоря уже об их матери, которая крутилась на нескольких работах, как белка в колесе. Сейчас их жизнь понемногу налаживалась, но с тех пор декабрь для Хеймитча был не месяцем ожидания, а длинным коридором, сотканным из воспоминаний, в котором скрипели половицы прошлого. Даже с друзьями не получалось окончательно расслабиться и отвлечься. Чего уж ожидать от школы. Здесь негде было спрятаться от переполоха, ибо началась череда разных балов и конкурсов. Классы украшали снежинками из бумаги, которые отклеивались и падали на пол, словно уставшие от притворства. Учителя смягчались, улыбались чаще обычного, включали рождественские фильмы на последних уроках, и Хеймитч сидел на задней парте, уткнувшись в капюшон худи и считая минуты до звонка. Порою за этим занятием он благополучно засыпал и получал замечания от преподавателей. А ещё Хеймитч не любил длинные каникулы почти так же сильно, как сами праздники. Потому что каникулы — это время, когда у всех есть планы. Семьйные поездки, встреча со второй половинкой, фотографии с подписями «лучшее мгновение года» и прочая сентиментальная ерунда. А у него — дом, в котором предвкушением праздника жил только мелкий Сид, а мать старалась быть сильной, но говорила слишком мало, а обмен воспоминаниями вызывал тоску. Зимой одиночество ощущалось острее: как холодный металл, к которому по дури прикоснулся языком — и всё, теперь дело дрянь. Раньше, несколько лет назад, Хеймитч почти сумел вписаться в суматоху, и ожидание Рождества вместе с Новым годом почти не тяготило. Всё потому, что рядом находилась Ленор Дав. Его девушка — или, вернее сказать, бывшая одноклассница и близкая подруга, которую Хеймитч продолжал так называть по привычке. Они действительно встречались несколько лет, и Хеймитч из‑за неё потерял голову. Ленор Дав была творческой натурой, полной загадок. Хеймитч не всегда её понимал, и рациональная часть твердила, что их отношения не продлятся вечно, потому что у Ленор Дав другие цели в жизни. Она хотела стать профессиональной певицей и гастролировать, а он не мог бросить всё и отправиться следом за ней. К тому же Ленор Дав происходила из семьи музыкантов, потомками которых являлись кочевые кови, и они чтили их традиции и любили путешествовать. В конечном итоге Ленор Дав уехала в другой город вместе со своими опекунами: её растили два дяди по материнской линии. Ленор Дав говорила, что они быстро вернутся, и у Хеймитча не было причин сомневаться в ней. А потом её «ненадолго» растянулось на месяцы, после на годы. Сначала были звонки по телефону и видоесвязи, длинные сообщения, обещания увидеться на каникулах. Потом — короткие переписки, редкие послания в стиле «привет, как ты?», ответы через день. Их связь не оборвалась резко, не завершилась скандалом — она просто почти растворилась, как лёд на реке к концу зимы. Хеймитч никогда не спрашивал прямо, всё ли между ними в порядке. Он не боялся услышать подтверждение того, что и так знал: разлука умеет убивать чувства не хуже, чем смерть, но не окончательно. Каждый декабрь он ловил себя на мысли, что не терял надежды получить сообщение от Ленор Дав — не потому, что верил в чудо, а потому, что старые привычки исчезали медленнее надежд. Однако та не спешила его обрадовать своим внезапным возвращением в его серую жизнь. Возможно, такое стечение обстоятельств было даже к лучшему. В этом году всё ощущалось особенно хмуро. Снег ложился на улицы аккуратными слоями, город выглядел как старомодная открытка, и гулять по улицам совершенно не хотелось. Хеймитч возвращался домой после работы, проходил мимо домов, где в окнах уже зажигались гирлянды, и чувствовал, как внутри поднималось глухое раздражение. Люди смеялись, тащили ёлки, обсуждали планы — а он просто шёл дальше, будто наблюдатель или второстепенный герой в чужом фильме. Для него зима не была временем надежды. Она была напоминанием о том, что магия не решала настоящие проблемы и работала только в сказках, Санта — выдумка для детей, а некоторые потери не компенсируются ни подарками, ни фейерверками. И если кто‑то спрашивал, чего он ждёт от Нового года, Хеймитч честно не знал, что ответить. Он не загадывал наперёд. И, возможно, именно это расстраивало сильнее всего. Потому что Хеймитч сам не заметил, как погряз в обыденности и превратился в ворчуна, прячушего за маской сарказма искренние чувства.

***

Однако одним приходом зимы злоключения Хеймитча не ограничились. Парень понял это сразу, когда его вызвали к заведующему по работе со старшеклассниками. Он догадывался, что ничем хорошим это не закончится. Прогулы тянулись за ним длинным шлейфом — не из‑за бунта или лени посещать некоторые предметы, а из‑за работы, о которой он предпочитал не распространяться. Деньги в семье были нужны, и Хеймитч давно усвоил, что взрослые редко хотят слышать объяснения, если они выбиваются из идеальной схемы. Новый заведующий, Плутарх Хевенсби, появился в школе недавно и сразу стал предметом обсуждений: он был довольно-таки молод, не вписывался в их город, был слишком внимательным, с этой странной привычкой смотреть на собеседника так, будто видит не только настоящее, но и несколько возможных будущих вариантов развития событий. Возможно, сказывался то, что Плутарх работал на телевидении пару лет и только потом решил вдруг податься в педагогику. Хеймитчу не нравился Плутарх, потому что трудно было понять, что у того на уме и какие цели заведующий преследовал. Кабинет Плутарха оказался просторным и в то же время обставленным со вкусом: на стене висел плакат с чересчур пафосной цитатой о выборе, а на столе аккуратно лежали папки, рассортированные по цветам, а углу стояла кофемашина. Хеймитч сел напротив, закинув ногу на ногу, и заранее приготовился к нудной лекции, в которой он не откроет для себя ничего нового. Но Плутарх не повышал голос и не читал нотаций — и это раздражало куда сильнее. Он говорил спокойно, почти доброжелательно, перечисляя пропуски, даты, замечания учителей, словно зачитывал сценарий, в котором у Хеймитча уже была прописана роль. — Школа, мистер Эбернети, — это не место, куда можно заходить по настроению и уж тем более игнорировать некоторые предметы, — наставлял Хевенсби, склонив голову набок и внимательно наблюдая за реакцией старшеклассника. Хеймитч пожал плечами, быстро сказав что‑то про работу, и был готов к стандартному наказанию: замечанию, выговору, угрозе не допустить к выпуску, если он не сделает всё домашнее задание и не отчитается в срок. Однако вместо этого Плутарх неожиданно почти удовлетворённо улыбнулся, и Хеймитч напрягся. И не зря. Ведь в следующую минуту Плутарх сообщил, что школа заинтересована не в «наказании ради наказания», а в «воспитании ответственности», и потому предлагает альтернативу: часы общественных работ на территории школы. Немало часов. — Вы о чём? — переспросил Хеймитч, нахмурившись. Ему надоела эта загадочность, он привык сразу получать всю необходимую информацию. Но вместо ответа на вопрос Плутарх предложил ему чашку чая. — Нам некуда спешить, — продолжал Плутарх. — Мы же говорим о работе на благо всей школы. Хеймитч закатил глаза и поперхнулся чаем, когда Плутарх наконец уточнил, какие именно работы ему предстоят. Организация гребаного новогоднего бала. Не уборка стадиона, не разбор старых шкафчиков, не помощь в библиотеке — именно проклятый бал. А ведь это мероприятие воплощало собой концентрацию всего того, что Хеймитч терпеть не мог: гирлянды, музыка, счастливые лица, парочки, планы на каникулы и обязательное ощущение, что ты либо часть этого праздника, либо лишний элемент в декорациях. Плутарх говорил об этом с воодушевлением, словно делал Хеймитчу великое одолжение. Так важно же помогать организационному комитету, выбирать украшения, подготавливать спортивный зал, не говоря уже о контроле за светом и музыкой. — Вы будете заняты после уроков и несколько выходных, — добавил Хевенсби. — Зато вопрос с прогулами мы закроем, и вы спокойно сдадите домашние задания по четырём предметам, которые не посещали, после каникул, мистер Эбернети. Отказ, разумеется, не предусматривался. Вот такая свобода выбора! Наглядная демонстрация! Хеймитч молча кивнул, стиснув зубы и прекрасно понимая, что это ловушка без очевидного выхода. Выйдя из кабинета, он на секунду остановился в коридоре, прислонившись лбом к холодному стеклу окна. Во дворе медленно падал снег, снежинки красиво кружились в воздухе и явно издевались над ним. Мысль о том, что Хеймитчу придётся добровольно торчать в школе после занятий, развешивать украшения и наблюдать за чужим восторгом, вызывала раздражение. Это было похоже на плохую шутку судьбы, у которой дерьмовое чувство юмора: человек, который не верит в магию праздников, вынужден создавать её для других. Ха-ха. А костюм Санты или еще лучше оленя прилагался для полного комплекта? Хеймитч знал, что будет отрабатывать эти часы с тем же упрямством, с каким обычно делал всё остальное. Никакого энтузиазма, и уж тем более он не позволит никому подобраться слишком близко. Но где‑то глубоко внутри уже зарождалось неприятное предчувствие беды: ведь порой именно такие наказания оказываются не просто обязанностью, а началом чего‑то, к чему ты совершенно не готов.

***

Единственное, что делало всю эту историю с «общественными работами» хоть сколько‑нибудь терпимой, — это список тех, кто оказался в ней вместе с Хеймитчем. Когда он впервые пришёл в спортивный зал после уроков и увидел знакомую фигуру Чаффа Макмерфи, развалившегося на складных стульях с перебинтованной рукой, внутри что‑то тягостное заметно отпустило. Чафф был из тех людей, с кем можно было молчать без неловкости и ругаться без последствий, а во время вечеринок он был тем еще заводилой. Без пяти минут выпускник, звезда школьной баскетбольной команды, он регулярно травмировал левую руку — то вывих, то растяжение, то ушиб — и каждый раз клялся, что в следующий матч будет аккуратнее. Хеймитч хмыкнул, кинув куртку на скамейку. Они с Чаффом дружили. Если уж тонуть в мишуре и гирляндах, то хотя бы не в одиночку, а в такой славной компании. — Дай угадаю,  — протянул Хеймитч, — героически спас команду и снова пострадал? Чафф фыркнул, даже не поднимая головы. — Ага. Мяч, кольцо, я и закон физики, — вздохнул он. — Физика победила. А из‑за пропусков по алгебре отправили сюда. А ты тут какими судьбами, Хеймитч? — Работал и стабильно пропускал четыре предмета, — хмыкнул Хеймитч. — Преступление века. — Добро пожаловать в ад с мишурой, — Чафф кивнул в сторону сцены, где уже лежали коробки с украшениями. Немного позже к ним подтянулась Мейсили Доннер. Она, как всегда, выглядела как городская девчонка: идеальный клетчатый костюм, светлые волосы, собранные в хвост, и сосредоточенное выражение лица, которое когда‑то бесило Хеймитча до зубного скрежета. Раньше они цеплялись друг к другу по любому поводу: он считал её слишком манерной и избалованной богачкой, она — его грубым и проблемным. Но за последние два года что‑то изменилось: пару раз они работали вместе над школьными проектами, несколько раз оказались в одной компании после игр, и несколько раз вместе отбывали наказние после уроков. В итоге острая взаимная неприязнь неожиданно сточилась до ровного, почти нейтрального общения. Местами даже почти приятельского. Возможно, они просто повзрослели. Ведь Эбернети давно забыл про дурацкое прозвище, которое Доннер придумала ему в детстве. Да и после отъезда Ленор Дав Мейсили к нему практически не цеплялась. У неё с его девушкой была какая‑то личная неприязнь. — Если вам достанется гирлянда с неработающей лампочкой  — это не ко мне, — сразу заявила Мейсили, окинув их взглядом. — Я помогаю со списком задач и другими мелочами, а не отвечаю за чудеса. — Вот и отлично, — кивнул Хеймитч. — Мы в чудеса всё равно не верим. Чафф засмеялся, а Мейсили усмехнулась, и в этой насмешке не обнаружилось ни яда, ни раздражения. Она, скорее, оценила его сарказм. Хеймитч поймал себя на странной мысли, что с ней, по крайней мере, можно работать без желания сбежать через запасной выход. Настроение не ухудшалось ровно до тех пор, пока в зале не появилась Эффи Тринкет. Она вошла так, будто сцена принадлежала ей по праву и была построена специально для неё: идеально уложенные светлые волосы, яркий розовый свитер и юбка в тон, которые явно не вписывались в школьный дресс‑код, и папка с блёстками и единорогами на обложке. Эффи улыбалась широко и уверенно, оглядывая спортивный зал так, будто видела будущий бал таким, каким он должен быть в ее идеальных фантазиях. Хеймитч почувствовал, как у него сводит челюсть. Они с Тринкет, мягко говоря, старались держаться друг от друга как можно дальше. — Только не она, — простонал Хеймитч со вздохом. Чафф усмехнулся, наклонившись ближе. — Что, у тебя какие‑то проблемы с ходячим воплощением праздника? — засмеялся он. — У этой Барби каждый день как праздник. Это противоестественно, — Хеймитч кивнул на гирлянды и коробки. — Меня сейчас стошнит. — Расслабься, дружище, — Чафф пожал плечами. — Говорят, она отличный организатор. Покричит, зато отпустит пораньше. — Это совсем не обнадёживает, чувак, — буркнул Хеймитч. Мейсили и Эффи переглянулись, улыбаясь. Ну хоть кто‑то доволен обществом друг друга. — Итак! У нас мало времени и большие планы, — торжественно объявила Эффи. — Новогодний бал должен быть идеальным! Атмосфера, свет, музыка — всё имеет значение! Хеймитч закатил глаза. — А если он будет просто… обычным балом? — он не удержался от едкого комментария. Эффи повернулась к нему медленно, с безупречной белозубой улыбкой. — Просто — не наш вариант, Эбернети, — спокойно объяснила она. —  Людям нужно чудо! — Людям нужно, чтобы их отпустили домой пораньше, — парировал Хеймитч. — Ты об этом не думала, а, Тринкет? Мейсили, глядя на него, покрутила пальцем у виска, призывая заткнуться. Чафф откровенно ухмыльнулся. Напряжение повисло в воздухе, плотное и искрящееся, как плохо закреплённая гирлянда. — Тогда надо хорошо поработать! — спокойно ответила Эффи, стараясь не обращать на реплики Хеймитча внимания. — Мы вообще‑то тут по принуждению, — сухо заметил Хеймитч. Эффи встретилась с его наглым взглядом. — Значит, у вас есть дополнительная мотивация сделать всё быстро и качественно, — без тени раздражения заявила она. — Поверь, бал состоится в любом случае. Мейсили кашлянула, пытаясь скрыть смешок, а Чафф откровенно ухмыльнулся. Один Хеймитч по‑прежнему оставался недовольным. Эффи Тринкет появилась в их школе год назад — слишком яркая, шумная и не вписывающаяся в атмосферу маленького города, чтобы остаться незамеченной. Нью‑Йорк тянулся за ней невидимым шлейфом: в манере говорить и небольшом акценте, в привычке стучать каблуками по коридорам, в том, как она смотрела на их захолустье с вежливым, но плохо скрытым удивлением. Почти сразу поползли слухи, которые в стенах школы были сродни валюте, что богатенькие родители «сослали» единственную дочку сюда пожить у родственницы из‑за её бесконечных тусовок, ночных клубов и слишком взрослой для семнадцати лет жизни. — Типа исправительный срок, но не в частной школе и не в роскошном доме в пригороде, — шептались у шкафчиков девчонки. Эффи, впрочем, выглядела совсем не как человек, сломленный ссылкой. Скорее как та, кто решил превратить наказание в очередной проект идеальной жизни — с планами, списками и безупречным результатом, благодаря которому она сияет ярче звёзд. В первую очередь — благодаря своему необычному макияжу. Эффи нравилось экспериментировать, и она могла заявиться в школу с небольшими нарисованными на щеках бабочками. Хеймитч помнил своё первое впечатление о ней слишком хорошо, чтобы притворяться, будто ему всё равно. Она тогда стояла в холле в первый учебный день, в светло‑розовом платье с кружевным воротником, и пыталась понять, где тут вообще выход во двор. Кто‑то из старшеклассников прыснул со смеху, заметив столь озадаченную принцессу, которая явно не привыкла ступать по грешной земле без свиты: — Добро пожаловать в конец света. Эффи лишь улыбнулась. Её эта дурацкая привычка — по поводу и без — улыбаться раздражала. Будто у неё не существовало плохого настроения. — Ничего, — шутила Эффи, — я люблю сложные локации! С тех пор Хеймитч понял: она не из тех, кто ведётся на провокации. Это бесило почти так же сильно, как её вечный оптимизм. Влиться в местную компанию ей удалось подозрительно легко. Уже через пару недель Эффи крутилась в окружении их «банды блондинок» — сестры‑близнецы Мейсили и Меррили Доннер и Астрид Марч, которые держались вместе ещё с младших классов и обычно не принимали новичков, стали проводить время вместе с новенькой Эффи Тринкет. Эффи, казалось, знала секретный пароль. Она смеялась и делилась историями о Нью‑Йорке так, будто между делом, и умела делать комплименты, не превращая их в лесть. — Ты серьёзно сама это покрасила? — восхищённо спрашивала она у Мейсили, трогая прядь её волос. — Да, — отвечала та. — Гениально! — пищала Эффи. — В городе за такое берут бешеные деньги! Хеймитч однажды услышал, как Мейсили фыркнула, обращаясь к Меррили: — Все слухи про Эффи такая чушь, — И не говорили, — пожала плечами Меррили. И это, похоже, решило всё. Каким‑то образом девчонки сумели найти общий язык. Сейчас, наблюдая за Эффи в спортивном зале, Хеймитч видел подтверждение всем этим историям. Она легко раздавала указания, не повышая голоса, но так, что даже те, кто ворчал, всё равно начинали что‑то делать. Он и сам не знал, почему они не ладили. Но еще больше поражало то обстоятельство, что судьба нарочно сталкивала их вместе. — Чафф, ты можешь отвечать за музыку? — спросила она, мельком глянув на его перебинтованную руку. — Без таскания тяжестей, чтобы не заработать новых травм. — Спасибо за заботу, куколка, — усмехнулся он. — Моя рука и я это ценим. — Эбернети, — продолжила Эффи, переведя взгляд на Хеймитча, — ты займёшься светом и украшениями под потолком. — Почему я? — уточнил он. — Потому что ты высокий и выглядишь так, будто всё равно будешь недоволен любым поручением, — спокойно ответила она. — Так хоть польза будет. Мейсили громко рассмеялась, а Хеймитч хмыкнул, поймав себя на том, что у этих несносных блондинок всё‑таки есть логика. Он не знал, верил ли сам во все эти слухи про Нью‑Йорк, родителей и наказание, но понимал одно: Эффи Тринкет оказась здесь не случайно. Тем не менее она умела адаптироваться к новым условиям, даже таким серым и прохладным, как их город зимой. И именно это обескураживало Хеймитча сильнее всего. Потому что, когда Тринкет маячила по близости, его привычный скепсис давал трещину, а это было опаснее любых гирлянд и новогодних балов. Думая об этом, Хеймитч не заметил, как в спортивный зал пришли Меррили и ещё несколько человек, к которым тут же пристала их бесячая босс-Барби, раздавая поручения.

***

Через пару дней к их импровизированной «команде наказанных» присоединились Бердок Эвердин и Астрид Марч. Их приход сразу изменил атмосферу в зале. Они пришли вместе, как и всегда, не держась демонстративно за руки, но двигаясь так, словно давно не только подстроились друг под друга, но и сумели поймать общий ритм. Вся школа знала, что они встречаются: это было из тех фактов, которые никто не обсуждал вслух, потому что в них не находилось ничего грязного и интересного — никакой драмы и скандала. Только романтика и надёжная близость, несмотря на запреты со стороны родителей Марч. Бердок был высоким, немного неуклюжим на фоне Астрид, в растянутом свитере и с вечной доброй усмешкой на губах и гитарой в руках, а Астрид — собранной, милой и внимательной. Она замечала разные детали, которые не волновали других. Хеймитч с ними ладил: Бердок иногда подкидывал ему подработку, а Астрид, планирующая поступать на медицинский факультет, помогала советом, когда Сид болел, а мама пропадала на работе. — Слышал, вас тоже приговорили к праздничному наказанию, — хмыкнул Бердок, оглядывая гирлянды. — Ага, мы варимся в особенном котле, — отозвался Хеймитч. — С блёстками. — Привыкай, — Астрид усмехнулась, качнув головой. — До выпускного всё равно осталось недолго. Появление Бердока и Астрид сделало происходящее чуть более выносимым, но не решило главную проблему — Эффи Тринкет. Хеймитч ловил себя на том, что снова и снова смотрит в её сторону, даже когда пытался сосредоточиться на деле. Она выделялась в любом пространстве, словно нарочно. Этакая идеальная Барби и клишированная блондинка. Сегодня она собрала светлые волосы в высокую причёску и выбрала блестящий ободок. На ней была надета розовая куртка и джинсы. Про аккуратный макияж она тоже не забыла, будто шла не в школьный спортзал, а на фотосессию. В голове Хеймитча Эффи Тринкет упрямо вписывалась в образ типичной богатенькой «бэби» — девочки, у которой никогда не было настоящих проблем, кроме выбора оттенка помады. Слишком ухоженная, слишком громкая и слишком уверенная в своей особенности и значимости, — размышлял Хеймитч, затягивая крепление на лестнице. И от этого злился ещё сильнее, потому что раздражение не мешало ему думать о ней почти постоянно. Возможно, Чафф был прав, когда шутил на эту тему. С Хеймитчем явно что‑то не в порядке, раз он так помешался на ней. А все из-за длительного времяпровождения рядом с Тринкет и её чересчур звонкого голоса. — Эбернети, ты гирлянду вверх ногами повесил, — сразу же раздалось внизу. Называется: вспомнишь лучик — вот и солнце! — А ты не думала, Барби, что так было задумано? — не оборачиваясь, бросил он. — Дай угадаю. Твоя концепция «мы все ослепнём»? — Эффи прищурилась. — Переделай, пожалуйста, и не называй меня «Барби». Я — Эффи, а не Барбара. Слово «пожалуйста» резало слух. Чёртовы манеры и правила хорошего тона. В качестве разнообразия принцесса розовой страны могла бы хотя бы разок наорать на него и послать к черту. — Ты всегда так командуешь, принцесса? — спросил Хеймитч, спускаясь на пару ступенек ниже. — Это называется организаторскими способностями, Хеймитч, — спокойно ответила она. — Если не руководить процессом, всё развалится. — Иногда людям просто нужно дать спокойно работать, — не унимался он. — Иногда людям нужно напомнить, зачем они здесь, — Эффи улыбнулась, но в её взгляде мелькнула тень усталости и раздражения. Он отвернулся, буркнув что‑то себе под нос, но мысли продолжали крутиться вокруг неё. Дурацкий назойливый мотив. Хеймитча раздражал бесконечный позитив Эффи. Ее слепая вера в то, что любой бардак можно превратить в праздник, если добавить достаточно света и музыки. Он не верил в это и злился, что она, похоже, верит за двоих. — Ты слишком серьёзно всё воспринимаешь, — заметил Бердок позже, когда они вдвоём тащили коробки с украшениями. — Меня просто бесит, что я трачу время на эту ерунду, — отрезал Хеймитч. — И Тринкет тоже достала. — Забавно слышать это от тебя, — Бердок фыркнул. Работать вместе им теперь предстояло слишком долго, чтобы продолжать игнорировать друг друга. Эффи уверенно распределяла задачи, Астрид помогала с планом зала, Мейсили следила за декорациями, Чафф отвечал за музыку. А Хеймитч с Бердоком — за то, что требовало физической работы и минимум эмоций. Эвердин еще должен был выступить на балу и спеть песню, но репетиции ему были не нужны. Как бы Хеймитч старался держаться в стороне, присутствие Эффи ощущалось постоянно: в её комментариях, в смехе, в том, как она легко вписывалась в коллектив, будто всегда здесь была. И самое раздражающее заключалось в том, что он понимал: дело не только в её бесконечном розовом гардеробе и командном тоне. Его бесило, что она разрушала тщательно выстроенную дистанцию и портила кредо — держаться подальше от праздников и от возможности снова во что‑то поверить, почувствовав себя ребёнком.

***

Подготовка к зимнему школьному балу продолжалась и набирала обороты. Спортивный зал наполнился эхом голосов, скрипом стремянок, шелестом мишуры и бесконечным звоном коробок, которые кто‑то время от времени ронял. Гирлянды вспыхивали и гасли, проверяемые на исправность, музыка из колонки Чаффа то обрывалась, то внезапно становилась слишком громкой, и Бердок каждый раз спешил на помощь. Расставляли и украшали искусственные ёлки. По залу распространялся аромат сладкого какао из термоса, который Мейсили притащила, чтобы им выжить во всей этой кутерьме. Напряжение между Хеймитчем и Эффи росло, и они старались держаться по разные стороны зала. Теперь он сам выбирал задания под потолком или у дальних стен, она — контролировала все в центре. Их взгляды почти не пересекались, если того не требовало дело. — Кто‑нибудь видел удлинитель? — спрашивала Эффи, не глядя в его сторону. — Под сценой, — отвечал Хеймитч, не уточняя, что это он его туда отнёс. Мейсили быстро заметила накал недопонимания и игнора и, нахмурившись, хлопнула в ладоши, словно возвращая всех к реальности. — Так, стоп. Если мы будем делать вид, что вас тут двое не существует, мы закончим к весне, — сказала она, переводя взгляд с одного на другого. — Вы работаете над светом и оформлением вместе. Хотите вы этого или нет. — Я и так справлюсь, — одновременно заявили Хеймитч и Эффи, после чего в зале на секунду повисла тишина. — Вот видите, — устало вздохнула Мейсили. — Вы даже упрямитесь вместе. Эффи, хоть ты будь умнее. Эффи скрестила руки на груди. — Мне нужно, чтобы освещение совпадало с общей концепцией, — произнесла она. — А мне нужно, чтобы оно просто работало, — отрезал Хеймитч. — Это школьный бал, а не склад, — парировала она. — А это школа, а не бродвейское шоу, Барби, — он повысил голос, сам того не заметив. Ссора вспыхнула резко, как короткое замыкание. Никто не успел предотвратить их словесную баталию. — Прекрати уже цепляться ко мне, Эбернети! — закричала Эффи. — Ты всё время командуешь, будто знаешь, как лучше для всех! — бросил Хеймитч. — Бесит! — Потому что если этого не делать, никто не возьмёт на себя ответственность! — возразила Эффи, и её улыбка исчезла без следа. — Я хотя бы пытаюсь сделать что‑то нормальное! — Для кого? — он горько усмехнулся. — Для себя? Для красивых фоток? Для галочки в своём списке достижений? Не терпится свалить отсюда туда, откуда ты приехала? Эффи аж всю передёрнуло. Она шагнула ближе, понизив голос, но от этого он стал только резче и звонче. — Хеймитч, ты не имеешь права так говорить! — кричала она. — Ты вообще когда‑нибудь думала не о празднике, а о людях? — орал в ответ он. — Что ты несёшь? — ошеломлённо воскликнула Эффи. — Правду, — Хеймитч смотрел прямо на неё, не отводя взгляда. — Ты никогда ни о ком не заботилась. Тебе важнее этот тупой бал, чем то, как на самом деле живут другие. В зале стало слишком тихо. Чафф выключил музыку, Мейсили нахмурилась, Бердок приобнял за плечи Астрид, которая до этого говорила с Меррили. Эффи стояла неподвижно, словно её ударили. — Ты ничего обо мне не знаешь, Эбернети, — наконец произнесла она, прищурив глаза. — Мне и не нужно, — бросил он, отвернувшись. Суматоха праздника в этот момент рассыпалась, как плохо закреплённая декорация. Гирлянды продолжали мигать, мишура блестела под лампами, но всё резко переменилось. Эффи не стала убегать, всего лишь развернулась и вышла из спортивного зала, оставив за собой ощущение пустоты, которое невозможно было заполнить. Дверь захлопнулась не громко, и только тогда Хеймитч понял, что в груди стало слишком тесно. Он стоял и чувствовал на себе чужие взгляды, и впервые за долгое время ясно осознал: он переборщил. Не просто был резким, а задел за самую болезненную точку. — Я сейчас верну её, — заверил он, ни к кому конкретно не обращаясь. Мейсили посмотрела на него внимательно, без укора, но с усталостью. — Иди, — коротко сказала она. — И постарайся не сделать ещё хуже. Помиритесь, а мы тут разберемся.

***

Коридоры школы были почти пустыми, залитыми холодным вечерним светом. Хеймитч шёл быстро, чувствуя, как с каждым шагом раздражение сменялось беспокойством. Он вспоминал выражение лица Эффи в тот момент, когда он сказал последнюю фразу, и ему стало скверно. Хеймитч не хотел её обижать, просто так получилось. И он искренне переживал из‑за этого. Спустя двадцать минут он нашёл её у библиотеки, на ступеньках пожарного выхода: Эффи сидела, подтянув колени к груди, обхватив их руками, и смотрела куда‑то в темноту. Небрежно накинутое на плечи розовое пальто теперь казалось слишком ярким и нелепым в этом полумраке. — Эй, Тринкет! — позвал её Хеймитч, остановившись в паре шагов. Эффи не обернулась. — Если ты пришёл закончить, можешь не стараться, — ровным тоном ответила она. — Я всё уже слышала и всё поняла. Хеймитч сглотнул ком, застрявший в горле. — Я пришёл извиниться. Теперь она всё‑таки посмотрела на него — взгляд был усталый, но не злой. — Неважно, — пожала плечами Эффи. — Правда, забудь. Ко мне все так относятся. Везде. Всегда. — Я не… — собирался возразить Хеймитч. — Нет, — перебила она. — Меня всегда большинство считает пустышкой. Богатенькой девочкой без проблем. Думают, что если я улыбаюсь, значит, у меня внутри ничего нет. И ты такой же. Хеймитч осторожно сел рядом, поняв, что ей надо дать возможность высказаться, но Эффи внезапно замолчала. — Я сорвался, — сказал он наконец. — Всё потому, что меня бесит Рождество. Весь этот шум, радость и обязательная демонстрация счастья. Я поступил дерьмово, высказав тебе всё. Эффи усмехнулась, но совсем не весело. — Удачно получилось, — сказала она. — Я идеально подхожу под твои упрёки. — Да, — честно признался он. — И мне за это стыдно. Они сидели несколько минут в полной тишине. Эффи вздохнула, будто настраиваясь продолжить свой монолог. — Знаешь, что самое смешное? — вдруг спросила она. — Я правда люблю праздники. Не потому, что они красивые. А потому, что благодаря им можно притвориться, что всё на своих местах. Эффи опустила взгляд на свои руки. Пальцы украшали колечки, а запястье — браслет. — Я скучаю по сестре, — добавила она неожиданно тихо. — У тебя есть сестра? — удивленно спросил он. — Младшая, — кивнула Эффи. — Она осталась в Нью-Йорке. И каждый раз, когда я вижу ёлки и огни, мне кажется, что если я сделаю всё идеально, она как будто станет ближе ко мне. Глупо, да? — Вовсе нет, — возразил Хеймитч. Эти слова осели между ними, приоткрыв что‑то важное. Хеймитч почувствовал, как его негодование окончательно растворилось, уступая место чему‑то более сложному и честному. Он осознал одно: за розовым пальто и уверенным голосом скрывалось то же самое одиночество, просто упакованное иначе. И, возможно, именно поэтому Рождество бесило его ещё сильнее, когда он находился рядом с ней. Потому что праздник слишком явно показывал, как по‑разному люди тоскуют по тем, кто им дорог.

***

Хеймитч и Эффи вышли из школы вместе. Это вышло само собой и было самым естественным продолжением их разговора. Ночной воздух встретил их холодными снежинками, и город вдруг стал восприниматься иначе, с какой‑то неожиданной стороны. Улицы украшали гирлянды, а витрины светились множеством огоньков. Редкие прохожие спешили домой, оставляя за собой шорох шагов. Эффи шла рядом, кутаясь в пальто, и время от времени поднимала голову, с искренним восторгом разглядывая старые фонари. — У вас тут хорошо, — сказала она, замедляя шаг. — По‑настоящему красиво. — Говоришь так, будто ожидала увидеть только бараки и тракторы в мишуре, — Хеймитч усмехнулся. — Я стараюсь не быть стереотипной, — фыркнула Эффи. — Но да, примерно это и ожидала. Хеймитч усмехнулся, оценив её сарказм. Беседа неожиданно потекла легко, без колкостей и защитных шпилек в адрес друг друга. Хеймитч рассказал про младшего брата — Сида, который учился в младшей школе, вечно что‑то ломал, задавал слишком много вопросов и при этом умудрялся быть самым светлым человеком в их доме. — Он всё ещё верит в Санту, — признался Хеймитч, пожимая плечами. — И я каждый год делаю вид, что не замечаю, как он прячет печенье у камина и ждёт толстяка, который спускается по трубе. Эффи улыбнулась, показав рукой на изображение главного рождественского бородача, который был изображён на плакате в кондитерской, принадлежащей семье Доннер. — Как мило, — сказала она. — Прози тоже такая была. Всё время таскала за мной блокнот и записывала свои пожелания. Я ужасно скучаю по ней. — Прози? — переспросил он. — Прозерпина, — уточнила Эффи. — Но она терпеть не может, когда её так называют. — Да, на её месте любой захочет сменить имя, — пошутил Хеймитч. — Без обид. Они прошли ещё квартал, и Эффи вдруг снова замедлилась, оглядываясь по сторонам. — Знаешь, — задумчиво начала она, — здесь Рождество ощущается иначе. В Нью‑Йорке всё… гигантское из-за небоскребов и громкое из-за шума машин. А тут огни как будто горят для людей, а не ради удачной рекламы. — И как тебе? — Хеймитч прищурился. — Не хуже Нью‑Йорка? — По‑другому, — она рассмеялась, качнув головой. — Там, кстати, нет снежных горок Он остановился резко, будто эта фраза ввела его в ступор. — Что? — переспросил Хеймитч. — Горки, — повторила Эффи. — Высокие и снежные. В Большом Яблоке только парки и асфальт. — Это преступление, — серьёзно сказал Хеймитч и, не давая Эффи опомниться, схватил за руку. — Пошли. От неожиданности она засмеялась, едва успевая за ним, когда он свернул с освещённой улицы к небольшому склону за старым сквером. Снег там был утоптан, а рядом уже лежали чьи‑то самодельные санки из картона. — Ты серьёзно? — недоверчиво спросила Эффи. — Абсолютно, — ответил Хеймитч. — Первый раз всегда самый важный и особенный, детка. — Я в любимом розовом пальто! — воскликнула Эффи. — Ты уверен, что оно не испортится? — Оно сделает момент незабываемым, — хитро усмехнулся Хеймитч. — Считай, что это исторический момент. Они уселись на картонку, Эффи вцепилась в рукав Хеймитча, а потом мир стремительно полетел вниз вслед за ними. Теперь со всех сторон их окружал смех вперемешку с её визгом и холодным ветром, который упрямо бил в лицо. Красивое зрелище представляли огни города, но долго ими не пришлось любоваться. Достигнув финиша, Хеймитч и Эффи повалились в снег, хохоча так громко, что в итоге смех сменился кашлем. — Это… это потрясающе! — закричала Эффи, с раскрасневшимися щеками и растрёпанными волосами. — Круче, чем в Нью‑Йорке, — ухмыльнулся Хеймитч. Они прокатились ещё раз. К большому удивлению Хеймитча, инициатором выступила Эффи. В итоге они ненадолго позабыли про бал, школу и все свои стереотипы. В этот момент Рождество и Новый год вдруг перестали быть для Хеймитча врагами. А Эффи теперь стала той самой одноклассницей в розовом пальто и с лохматыми светлыми волосами, которая наконец‑то сбросила все маски, почувствовав себя настоящей.

***

Последние дни перед балом пролетали очень быстро. Спортивный зал больше не напоминал место, в котором проходили уроки физкультуры: гирлянды уже висели ровно, свет был настроен идеально, большая ёлка у сцены сияла аккуратно и торжественно, как и её маленькие компаньонки, расставленные по углам. В воздухе витало предвкушение торжества, смешанное с усталостью: кто‑то зевал, другие пили третий стакан какао, но при этом все улыбались чаще, чем обычно. Мейсили наблюдала за этим хаосом с прищуром и переговаривалась с сестрой. Она очень быстро заметила то, что бросалось в глаза: Хеймитч и Эффи больше не старались держаться подальше друг от друга и не ругались. Они обменивались короткими фразами, взглядами, иногда даже смеялись, и это выглядело… правильно. — Ты тоже это видишь? — поинтересовалась Мейсили, ткнув Чаффа локтем, пока тот возился с колонками. — Что именно? — лениво отозвался он. — Эбернети больше не выглядит так, будто хочет сбежать через окно, когда рядом Тринкет, — любезно подсказала она. Чафф хмыкнул, глянув в их сторону. — А ещё они перестали цепляться друг к другу, — добавил он. — Подозрительно. Не находишь? Мейсили прищурилась ещё сильнее, а потом на её лице появилась та самая особенная улыбка — опасная и вдохновлённая. — У меня есть идея! — хитро заявила она. Чафф вскинул бровь вверх, и Мейсили поспешила ввести его в курс дела. Идея быстро обросла деталями. Суть заключалась в конкурсе для парочек, представляющем собой почти игру. При входе каждому гостю даётся возможность выбрать ёлочную игрушку, и если у двух людей они оказываются одинаковыми, значит, до конца бала они — пара. Это хороший способ познакомиться по‑настоящему даже тем, кто учился вместе. Ведь танцы, как считала Элизабет Беннет, сближали. Не говоря уже про разную череду конкурсов — Это гениально, Мейсили! — шепнула Астрид, когда Мейсили посвятила её и Бердока в план. — И очень в духе праздника, — кивнул Бердок. — Людям понравится. — Только ничего не говорите про это Хеймитчу и Эффи, а то опять у нас будет скандал, — добавил Чафф, ухмыляясь. Все четверо переглянулись и молча согласились: иногда судьбе нужно чуть‑чуть помочь. Хеймитч и Эффи действительно были не в курсе и оставались заняты своими делами. Эффи стояла на стремянке, аккуратно закрепляя крупные снежинки под потолком, а Хеймитч внизу держал лестницу, машинально следя за устойчивостью. — Ты уверена, что достаёшь, блонди? — уточнил Хеймитч, приподняв голову. — Абсолютно, — ответила Эффи. — Я не из хрупких. В этот момент стремянка дёрнулась — нога соскользнула по плохо закреплённому резиновому наконечнику. Эффи вскрикнула, потеряв равновесие. — Хеймитч! — завопила Эффи, зовя его на помощь. Хеймитч среагировал мгновенно: он поймал её, прижав к себе, прежде чем она успела упасть. В зале повисла тишина. Эффи вцепилась в его джинсовую куртку, сердце колотилось так сильно, что она не могла не почувствовать этого. — Ты в порядке? — спросил он. — Да… кажется, — кивнула она, но он всё ещё не спешил отпускать её. Мейсили, наблюдавшая со стороны, переглянулась с Чаффом и еле заметно кивнула. — Я же говорила, — прошептала она. — Теперь главное — подобрать одинаковые игрушки, — усмехнулся Чафф. Хеймитч помог Эффи спуститься, и между ними повисло неловкое молчание. Он понял, что держал её в своих объятиях слишком долго и, что ещё невероятнее, не хотел отпускать. А Эффи, выпрямившись, вдруг улыбнулась — не той ослепительной улыбкой, адресованной всем подряд, а лишь ему одному.

***

День икс наступил. Бал начался для школьников совсем не так, как Хеймитч представлял. Пусть он и приложил руку к тому, чтобы всё здесь украсить, только сейчас сумел по достоинству оценить масштаб. Спортивный зал преобразился до неузнаваемости: потолок утонул в мягком свете гирлянд, отражавшемся в блестящих шарах, на стенах повесили ретро‑плакаты, а огромная ёлка на сцене сияла десятками игрушек — каждая была разной, но все вместе они создавали ощущение единого волшебства. Музыка лилась негромко, ритмично, с мягкими переливами — что‑то между джазовыми рождественскими каверами и современными треками, от которых хотелось не прыгать, а двигаться медленно, чувствуя ритм. Бердок тоже готовился спеть несколько песен, но пока не мог отлипнуть от Астрид и наливал ей пунш. Пространство постепенно наполнялось смехом, ароматом хвои и сладостей, и в этом шуме вдруг появилось ощущение настоящего праздника, а не школьной обязаловки. Хеймитч пришёл сюда с чётким планом: проверить, что всё идёт удачно, отметиться у Плутарха и исчезнуть до того, как начнутся танцы и конкурсы. Он уже почти прошёл к выходу, когда у входа заметил Эффи. Она остановилась у ёлки, куда гости вешали игрушки. Глядя на неё, Хеймитч почувствовал, будто ноги приклеились к полу. Он не мог отвести от неё взгляд. Эффи выглядела идеально. Она стояла так, будто весь свет в комнате был включён исключительно для того, чтобы подчёркивать её красоту. Розовое и мерцающее, словно сотканное из сахарной пудры, платье обнимало её фигуру. Корсет без бретелей сидел идеально, подчёркивая линию плеч и ключиц. Юбка спадала вниз величественной волной. Светлые волны были уложены в мягкие локоны, которые аккуратно обрамляли лицо. Пряди ложились на плечи с нарочитой небрежностью, как будто Эффи вовсе не провела полдня у парикмахера. Причёска придавала ей винтажный шарм: что‑то в стиле старого Голливуда и фильмов тех лет. Хеймитч сам не заметил, как подошёл к ней, и они улыбнулись друг другу. Эффи тоже одарила его внимательным взглядом, явно оценив, что Хеймитч пришел на школьное мероприятие в костюме, а не в привычных джинсах и клетчатых рубашках. — Красиво выглядишь, Тринкет, — Хеймитч усмехнулся, первым прервав молчание. — Тебе идёт смокинг, Эбернети, — подмигнула Эффи. Они пропустили вперёд несколько человек, и Эффи якобы невзначай коснулась его галстука, поправляя. — Мейсили сказала: надо выбрать игрушку, чтобы попасть на бал, — пояснила Эффи, протягивая ему коробочку. Сама она вытащила шар с серебряными узорами. — Ладно, — пожал плечами Хеймитч, взяв первый попавшийся — такой же серебряный, с тонкими звёздами. Они повесили их почти одновременно и только потом заметили: узор был идентичным. — Подожди… — Эффи прищурилась. — Они одинаковые. — Что это значит? — насторожился Хеймитч. В этот момент рядом возникла Мейсили с самым невинным выражением лица. — Поздравляю, — сказала она. — Вы пара до конца бала! — Что?! — в один голос воскликнули они. Чафф, проходя мимо с двумя стаканами пунша, ухмыльнулся: — Правила есть правила, Эбернети, Тринкет, никаких исключений! Это шанс познакомиться получше! Эффи быстро развернулась к Хеймитчу, понизив голос. — Слушай, если ты не хочешь участвовать во всём этом… То не надо, — серьёзно заявила она. — Это такая ерунда. Хеймитч взглянул на Эффи, потом — на зал, на танцующих одноклассников, на снежинки и гирлянды, которые они сами развешивали вечерами. Где‑то у сцены Бердок и Астрид медленно вальсировали, тихо переговариваясь и смеясь — так, будто вокруг никого не существовало. Чафф и Мейсили стояли у стола с напитками, споря о музыке и периодически оглядываясь на них с явно довольными лицами. Меррили тоже пригласили на танец. Всё сложилось само собой. Хеймитч неожиданно для себя произнёс. — Знаешь… я, пожалуй, останусь, — его голос звучал уверенно. — Серьёзно, Эбернети? — Эффи удивлённо моргнула. — Да, — подтвердил он. — Если уж мы тут застряли — пусть всё будет честно. Партнёры, Барби? — Ты неисправим, Хеймитч, — Эффи улыбнулась, но позволила взять себя за руку. Музыка сменилась на более медленную, свет стал мягче, и в этот момент Хеймитч поймал себя на мысли, что впервые за долгое время ему не хочется никуда уходить. Рождество всё ещё не стало его любимым праздником — но рядом с Эффи, под их одинаковыми игрушками на ёлке, оно перестало ощущаться как нечто унылое и клишированное.

***

Хеймитч и Эффи быстро втянулись в всеобщую праздничную суматоху. Они участвовали в конкурсах, и совместное времяпровождение совсем не тяготило. Первый конкурс был на знание школьных традиций и мелких рождественских фактов. Эффи отлично разбиралась в этих темах, и они с Хеймитчем успевали не только обсуждать варианты ответов, но и быстро отвечать. Потом стартовала мини‑эстафета с гирляндами и шариками, где они должны были пройти определённый путь, не уронив украшения. Хеймитч не раз ловил себя на том, что смех Эффи оказался очень заразителен: даже когда они сталкивались друг с другом, едва не падая. — Ты в порядке? — спрашивал он, помогая ей обходить препятствия. — В полном, — отвечала она с улыбкой. — А ты? Хеймитч, ты что, специально тормозишь, чтобы я не проиграла в одиночку? — Не выдумывай, — хмыкнул он, хотя уголки губ предательски дергались. После конкурса на лучшую фотографию и самого красивого романтического ухаживания, суть которого заключалась в том, что кавалеры приносили дамам напитки и вкусную закуску пришла пора танцев, Хеймитч сначала хотел отказаться — всё это казалось слишком пафосным для него. Но Эффи легко взяла его за руку, заявив, что настоящее преступление — проигнорировать самое лучшее событие вечера. Они двигались по залу, а свет гирлянд отражался в её глазах так, что он впервые понял, насколько уютно можно чувствовать себя рядом с кем‑то, кто раньше казался невыносимо раздражающим. Музыка менялась, новые конкурсы были на подходе и сопровождались смехом, аплодисментами и шёпотом. Хеймитч и Эффи держались вместе, как одна команда, и весь бал пролетел незаметно. Под конец вечера они оказались возле двери, украшенной омелой, и Эффи посмотрела на него с тем самым дерзким блеском в голубых глазах. — Знаешь, по правилам нужно целоваться, — сказала она. — Но это необязательно. Ты и так со мной весь вечер провёл. — Как это необязательно? — с улыбкой уточнил Хеймитч. — Вот так, сегодня же праздник, — Эффи усмехнулась. — Все должны просто веселиться... Хеймитч сделал шаг, потом ещё один, и ладони Эффи легли на его плечи совсем, как во время танца. Обнимать ее оказалось так естественно и правильно, что хотелось где-нибудь скрыться от настырных глаз. Впрочем, присутсвтие одноклассников мало заботило Хеймитча. Они стояли ровно под веточками омелы, и Хеймитч, подавшись вперёд, накрыл её губы своими, почувствовав бешеную радость, пронзившую его с ног до головы, когда Эффи ответила на поцелуй. В этот момент всё былое раздражение, недопонимание и сомнения растворились, оставив только тепло и лёгкое удивление, помноженное на взаимное притяжение, которое больше невозможно было игнорировать. — Подожди… а как же твоя девушка? — тихо спросила Эффи, всё ещё прижимаясь к нему. Хеймитч вздохнул и пожал плечами. Тринкет умела портить идеальные моменты своей болтовней! — Отношения на расстоянии не пошли нам на пользу, — признался он. — Мы пытались, но… теперь многое изменилось, и мне нравится та, кто раньше очень раздражала. Эффи рассмеялась и склонила голову. — Это взаимно, Хеймитч, — ответила она, точно так же честно. Они остались под омелой ещё на несколько мгновений, слушая, как песня Бердока доносится из зала, и чувствуя, что этот бал — не просто праздник, а нечто большее, благодаря которому всё, что казалось невозможным, вдруг начало складываться в простое и настоящее.

***

Чафф с Мейсили стояли у края танцпола, наблюдая за всеми событиями бала. Их внимание постепенно сосредоточилось на Хеймитче и Эффи, которые стояли под омелой, слегка смущённые, но довольные и улыбчивые. Хеймитч поправил ей прядь волос, а Эффи дотронулась до его пиджака, и тот самый момент, когда они ещё недавно ругались и избегали друг друга, теперь казался далёким и каким-то нереальным. — Ну что ж, — сказала Мейсили, плечом касаясь Чаффа, — кажется, нам даже не нужно было ждать до конца бала, чтобы обо всем догадаться. — О чём ты? — удивлённо спросил Чафф, поднимая бровь. — Они, — Мейсили кивнула на Хеймитча и Эффи, — давно друг другу нравились. Мы просто ждали, когда они сами это поймут. Чафф рассмеялся, и его глаза азартно блеснули. — И мы ничего не пропустили, — пробормотал он. — Нет, ты пропустил только очевидное, — ответила Мейсили с улыбкой, хитро подмигнув. — Зато теперь ты можешь исправить свою жизнь. Чафф нахмурился, не сразу поняв, к чему было сказано. — Что значит «исправить»? — спросил Чафф. — Все очень просто, — подсказала Мейсили. — Ты можешь теперь пригласить меня на свидание и не откладывать это на завтра. Чафф усмехнулся, а Мейсили только хихикнула и подтолкнула его к столу с пуншем. — Пошли, — сказал он. — Мы посмотрим, кто ещё успел попасться в эту праздничную ловушку. Хеймитч, всё ещё стоя рядом с Эффи, заметил их взгляды и услышал тихий смешок Чаффа. Он покачал головой, слегка улыбаясь. — Ну, кажется, у всех свои маленькие победы, — сказал он Эффи. — Кажется, — повторила она, улыбаясь. В этот момент зал был полон света, смеха и музыки, гирлянды мерцали над их головами, и казалось, что всё плохое исчезло и остался только праздник. И это было чертовски правильно. А за окнами, будто в такт их настроению, медленно падал снег, укрывающий город белым одеялом. Он словно стирал границы между прошлым и настоящим, оставляя лишь здесь и сейчас, которые сопровождали тёплые взгляды, переплетённые пальцы, взаимные признания и ощущение, что даже самые непримиримые противоположности могут найти общий язык. И в это мгновение Хеймитч вдруг понял: иногда для счастья не нужно ничего менять — достаточно просто перестать сопротивляться тому, что уже есть.