Ох, Винсент, Bienvenue en enfer!

Прошло две недели с той памятной ночевки, которая встряхнула привычный ритм жизни обоих. Для Аластора это время стало любопытным экспериментом. Он, привыкший к одиночеству и обществу лишь теней, поймал себя на мысли, что присутствие Винсента, - не вызывает у него желания немедленно исчезнуть. Напротив, Радио-демон находил забавным наблюдать, как "человек будущего" приспосабливается к "прелестям" прошлого. – Ты уверен, что мы не заблудились? – голос Винсента прозвучал с легким треском статического электричества. Он перешагнул через поваленное, сочащееся черной смолой дерево в лесах внешней окраины Пентаграмм-Сити. Аластор, шедший впереди с легкостью хищника, даже не обернулся. Его трость-микрофон ритмично постукивала по земле. – Мой дорогой друг, в лесу невозможно заблудиться, если ты знаешь, чего хочешь. А мы хотим ужина, не так ли? Охота была страстью Аластора. Он не просто убивал - он играл. Винсент, привыкший к более быстрым и технологичным методам решения проблем, смотрел, как Аластор замирает, прислушиваясь к шорохам багровой травы. Когда из зарослей выскочил демонический олень с искривленными рогами, Радио-демон не воспользовался магией сразу. Он дал жертве фору, наслаждаясь моментом, прежде чем тени, соткавшиеся из самого воздуха, не перерезали животному горло. – Это считается за каннибализм? – подходя ближе пробормотал Винсент, смеясь в себя и поправляя свой тонкий галстук. – О, это только начало, настоящее искусство начинается у костра. Через час в небольшом овраге уже трещал огонь. Аластор достал видавший виды котелок, который, казалось, появился из ниоткуда. Винсент, вооружившись охотничьим ножом, помогал с разделкой, хотя его больше интересовал процесс "традиционного канджунского джамбалайя", о котором Аластор вещал последние полчаса. – Секрет в специях и терпении, Винсент, – Аластор помешивал варево, в котором томились куски мяса, рис, овощи и смесь приправ, от запаха которых у любого другого грешника вылезли бы глаза. – В Новом Орлеане говорили: если джамбалайя не заставляет тебя плакать, значит, повар тебя не уважает. – Судя по запаху, ты меня очень уважаешь, – усмехнулся Винсент, присаживаясь на поваленное дерево рядом. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь бульканьем котелка. В этот момент, в свете костра, Аластор выглядел почти... живым. Не монстром, терроризирующим эфир, а просто человеком, который скучает по дому. Спустя еще несколько дней. – Закрой глаза, – скомандовал он, когда они подошли к ржавой, гудящей конструкции на окраине города. – Аластор, если ты собираешься меня столкнуть... – О, будь чуть менее драматичным, это моя прерогатива! Когда Винсент открыл глаза, он почувствовал, как по его экрану пробежали помехи от высоты. Они стояли на крошечной платформе на самой вершине старой радиобашни. Весь Пентаграмм-Сити лежал под ними, как на ладони: хаотичное скопление зданий, красные реки и бесконечный поток грешных душ. Но здесь, наверху, все было иначе. – Это... невероятно, – прошептал Винсент. – Единственное место, где шум Ада превращается в музыку, – Аластор подошел к старому граммофону, стоявшему на деревянном ящике. С легким шипением игла опустилась на пластинку. Зазвучал джаз. Старый, тягучий, записанный еще при жизни Аластора. Звук был несовершенным, с треском и щелчками, но в этом воздухе, пропитанном озоном и магией, он казался божественным. – Посмотри на небо, – тихо произнес Аластор. Адское небо, обычно мутное и тяжелое, здесь казалось прозрачным. Оно заливалось густым, кроваво-красным светом. – Я привел тебя сюда, потому что ты - единственный, кто способен оценить это. – Аластор облокотился на перила, и его вечная улыбка стала чуть мягче. Они стояли плечом к плечу, слушая старую пластинку. В тот вечер не было ни истреблений, ни войн за территорию, ни предательств, которые ждали их в будущем. Была только музыка, кровавое небо и двое безумцев, мечтавших покорить этот мир каждый по-своему. На вершине радиобашни ветер был иным - он не пах гарью и отчаянием нижних кварталов, он был холодным, резким и свистел в железных перекрытиях, словно флейта. Аластор стоял у самого края. Винсент, чей экран то и дело подергивался рябью от мощного электромагнитного поля башни, подошел ближе. Здесь, в эпицентре вещания, он чувствовал странный зуд под кожей. – Знаешь, – начал Винсент, его голос едва перекрывал шипение пластинки, – ты здесь как паук в центре паутины. Весь этот город... они даже не подозревают, что каждое их слово, каждый крик проходит через твои фильтры. Аластор обернулся. – О, мой дорогой Винсент, в этом и заключается прелесть! Люди обожают чувствовать себя важными, думая, что их секреты принадлежат только им. Но стоит мне поднять рычаг – и их приватность превращается в общественное достояние. Это и есть истинная власть. Не грубая сила, а контроль над информацией. Он подошел к одному из огромных передатчиков, любовно проведя рукой по медному корпусу. – Но посмотри на эти лампы. Видишь это мягкое свечение? Оно живое. В отличие от того холодного, мертвого света, который ты так прославляешь. Аналоговый звук имеет душу, он дышит, он ошибается. Цифра же... она слишком стерильна. Винсент усмехнулся, его экран на мгновение вспыхнул ярко-синим, создавая резкий контраст с кровавым небом. – Ошибки - это слабость, Аластор. Чистота сигнала - вот к чему стоит стремиться. Представь: мгновенная передача образа, звука, эмоции прямо в мозг каждого грешника. Никаких помех. Никакого шипения. Только идеальная картинка. – Какая скука! – рассмеялся Радио-демон, и его смех отозвался эхом в динамиках, расставленных по периметру площадки. – Где же тогда интрига? Где воображение слушателя? Ты хочешь разжевать им еду и положить в рот, а я заставляю их жаждать каждого кусочка. Аластор подошел к Винсенту почти вплотную. В этот момент заиграла новая композиция - медленный, тягучий блюз с глубокими басами, которые заставляли саму башню вибрировать. Радио-демон протянул руку, и на его ладони заплясали маленькие зеленые искры статического электричества. – О признаю, – прошептал он, – твоя энергия... она интригует. Она как удар током, который заставляет застоявшееся сердце биться чаще. Они стояли в тишине несколько минут, наблюдая, как небо над Пентаграмм-Сити меняет оттенки от алого до глубокого фиолетового, почти черного. В те годы Ад еще не знал ежегодных чисток в их нынешнем масштабе, но предчувствие чего-то неизбежного уже висело в воздухе. – Ты когда-нибудь думал о том, что будет дальше? – вдруг спросил Винсент, глядя на горизонт. – Мы оба растем. Мы забираем территории, души, влияние. Рано или поздно этого пространства станет мало для двоих таких, как мы. Аластор прищурился. Он редко задумывался о будущем в таких категориях. Для него существовал лишь вечный "сейчас" – вечное шоу, которое не должно прерываться. – Мир достаточно велик для тех, кто знает свое место, мой друг. Или для тех, кто способен создать свой собственный мир. Он вдруг схватил Винсента за плечо и развернул его к панораме города. – Смотри туда. Видишь те огни? Там строится новый квартал. Они называют его "раем для потребителей". Как ты думаешь, что они будут делать по вечерам? Они будут включать свои приемники. И чьи голоса они услышат? – Наши, – ответил Винсент, и в его голосе прозвучала опасная нота азарта. – Если мы будем работать вместе, Аластор... Мы могли бы стать чем-то большим, чем просто демонами. Мы могли бы стать самой концепцией реальности этого места. Радио-демон медленно убрал руку. Его улыбка стала шире, обнажая острые зубы. Идея партнерства была ему чуждой, но Винсент... Винсент был единственным, кто не вызывал у него немедленного отвращения своей примитивностью. В нем была искра, настоящая, первобытная жажда созидания. – Вместе? – Аластор попробовал это слово на вкус, словно редкое вино. – Звучит как завязка для очень интересной пьесы. Но помни, Винсент: в моем шоу нет места вторым ролям. Есть только ведущий и... технический персонал. Винсент не обиделся. Он знал правила игры. – Посмотрим, кто из нас в итоге окажется за пультом, а кто - на экране, –парировал он с дерзкой ухмылкой. Ночь полностью вступила в свои права. На вершине башни стало по-настоящему холодно. Аластор достал из кармана серебряную флягу, отвинтил крышку и сделал глоток, прежде чем протянуть ее Винсенту. Внутри было нечто крепкое, с привкусом горьких трав и старой крови - фирменный рецепт из Луизианы. Винсент сделал глоток, и по его проводам прошел разряд. – Пиздец, ну и гадость. Но бодрит. Они провели на башне еще несколько часов. Аластор рассказывал истории о Новом Орлеане, о том, как тени в байу шепчут имена тех, кто заблудился в тумане. Это было странное единство противоположностей. Прошлое и Будущее, Тень и Свет. В ту ночь, на вершине мира, они казались неразделимыми. Когда пришло время уходить, Аластор остановил Винсента у самого выхода на лестницу. – Эти две недели... – начал он, подбирая слова, что было для него редкостью. – Они были... не лишены смысла. Винсент кивнул, его экран на мгновение отобразил мягкие помехи, похожие на падающий снег. – Согласен. Это было лучше, чем просто существовать в этом дымящемся корыте, которое они зовут Адом. Попрощавшись, со своим гостем Аластор вернулся в свою радиовышку, когда первые лучи фальшивого адского рассвета начали пробиваться сквозь вечный смог. Звуки джаза на вершине башни все еще эхом отдавались в его голове, смешиваясь с навязчивым гулом электричества, который всегда исходил от Винсента. Внутри его жилища царил идеальный, почти пугающий порядок. Радио-демон не терпел хаоса, если только не он сам был его автором. Он медленно снял свой алый пиджак, аккуратно повесив его на антикварную вешалку, и прошел вглубь своих покоев, где за тяжелой дубовой дверью скрывалась ванная комната, оформленная в стиле викторианского декаданса. Воздух в ванной был тяжелым и влажным. Аластор щелкнул пальцами, и старые медные краны, изогнутые в форме змеиных голов, с хрипом изрыгнули потоки кипятка. Он не любил теплую воду - она должна была обжигать, напоминать о том, что он все еще обладает плотью, которую можно подвергнуть испытанию. Он начал раздеваться. Процесс был медленным, почти ритуальным. Без своего яркого костюма Аластор выглядел иначе - ребра отчетливо проступали под бледной, сероватой кожей, а спину пересекали старые шрамы, происхождение которых он предпочитал не вспоминать. На широких плечах и бедрах виднелись темные отметины его оленьей натуры - короткая шерсть, скрытая под одеждой. Когда он ступил в воду, его лицо не дрогнуло, он откинул голову на холодный край чугунной ванны и закрыл глаза. – Ну же, – не разжимая губ, произнес он. Его голос в замкнутом пространстве прозвучал с сильным радио-эффектом. – Я знаю, что ты хочешь что-то сказать. Вылезай, ты портишь мне интерьер своим дрожанием. Из угла комнаты, отделяясь от кафельной плитки, поползла густая чернильная масса. Тень Аластора, его темное "я", медленно выпрямилась, приняв очертания хозяина, но с более длинными когтями и постоянно меняющимся оскалом. Тень не умела говорить словами, но она транслировала образы прямо в разум Аластора. На стене ванной, словно на киноэкране, заплясали силуэты: вот они с Винсентом охотятся, вот сидят на башне, вот Винсент смеется, а его экран искрит синим. Ты находишь это забавным? – Аластор приоткрыл один глаз, в котором зажегся опасный красный огонек. – Всего лишь любопытный экземпляр. Экзотическая зверушка из будущего. Не более. Тень склонила голову набок, и на стене появилось изображение руки Аластора, которая на мгновение задержалась на плече Винсента. Тень беззвучно "засмеялась", ее рот растянулся до самых ушей. – Это был стратегический жест! – Отрезал Аластор, и вода в ванне пошла рябью от всплеска его магии. – Ты же знаешь, как работают эти... технологичные натуры. Им нужно одобрение. Им нужно чувствовать связь, чтобы они раскрыли свои карты. Я лишь изучаю его слабости. Тень ткнула длинным пальцем в сторону груди Аластора, прямо туда, где под ребрами находиться сердце. Затем она показала образ Аластора, который не улыбается. Образ того, кто искренне наслаждается моментом тишины рядом с кем-то другим. Аластор погрузился в воду по самый подбородок. Кипяток успокаивал зуд магии, но не мог унять мысли. – Признать слабость? – прошептал он, глядя в потолок, где от пара облупилась краска. – Я видел, как рушатся империи из-за "чувств". Я видел, как сильные демоны превращались в жалких рабов из-за привязанности. Винсент... он амбициозен. Он вульгарен. Ал замолчал, вспоминая, как Винсент смотрел на закат на радиобашне. В этом взгляде было что-то, чего Аластор не находил в других обитателях Ада - искра созидания, а не только разрушения. – Он - хаос, – продолжал Аластор, обращаясь к тени. – Но этот хаос имеет определенную... гармонию. Его присутствие не раздражает так, как шум толпы. Тень подплыла ближе к ванне, опираясь когтями о бортик. Она показала образ джамбалайи (ну, а как без этого), приготовленной в лесу. Аластор вспомнил вкус еды и то, как Винсент, обычно такой самодовольный, выглядел почти по-детски удивленным простым вещам. – Хорошо, я признаю, – Аластор резко сел в ванне, вода с плеском перелилась через край. – Мне нравится его компания. Мне нравится то, как он пытается переспорить меня, не осознавая, что я всегда на три шага впереди. Это... освежает. Но не смей называть это привязанностью. Это Инвестиция в будущее. Тень сложила руки на груди, имитируя скептическую позу. Она знала своего хозяина слишком хорошо. Аластор никогда не делал ничего просто так, но эти две недели он тратил свое драгоценное время на прогулки и разговоры, которые не приносили ему немедленной выгоды в виде душ или территории. – Заткнись, – рыкнул Аластор, хотя тень не произнесла ни звука. – Я продолжу встречи. Почему бы и нет? Он полезен. Его идеи о телевидении... в них есть потенциал, который я могу использовать. И если при этом мне придется терпеть его общество еще несколько вечеров... я справлюсь. Он вытянул руку из воды. Его пальцы с острыми когтями сжались в кулак. – Я не позволю какому-то... электрическому недоразумению стать моей слабостью. Тень медленно растаяла, оставив Аластора в одиночестве. Он оставался в остывающей воде еще долго, глядя на свои руки. Он лгал тени. Он лгал самому себе. Та легкость, с которой он впускал Винсента в свое личное пространство, пугала его больше, чем любая угроза со стороны повелителей Ада. Выйдя из ванны, Аластор накинул шелковый халат глубокого бордового цвета. Он подошел к зеркалу, покрытому паром, и провел по нему рукой. Его отражение - бледное, с горящими красными глазами и неизменной оскаленной улыбкой - смотрело на него в ответ. – Еще один вечер, – произнес он своему отражению. Голос был сухим и расчетливым. – Мы просто посмотрим, как далеко это зайдет. В конце концов, любое шоу должно иметь развитие сюжета. Он взял расческу и начал приводить в порядок свои волосы, тщательно скрывая любые признаки того, что недавние раздумья как-то задели его. Он снова был идеален. Он снова был в образе. Аластор подошел к телефону - тяжелому, черному аппарату с дисковым набором. Его пальцы замерли над цифрами. – Всего лишь деловая встреча, –пробормотал он, начиная набирать номер. Да. Именно это. Но где-то глубоко внутри, за барьерами цинизма и вековой жестокости, Радио-демон знал: он просто хочет снова услышать этот раздражающий, трескучий голос. Пальцы Аластора замерли на телефоне. Диск аппарата с тихим, раздражающим стрекотом вернулся в исходное положение. Он так и не набрал последнюю цифру. В комнате повисла тяжелая, вакуумная тишина, нарушаемая лишь далеким гулом радиоэфира, который всегда звучал в его ушах фоновым шумом. – Глупости, – выдохнул он, и его голос в пустой комнате показался ему чужим, слишком живым. Он резко развернулся и подошел к ростовому зеркалу в тяжелой медной раме. Отражение было безупречным, но Аластора тошнило от этой безупречности. Его бросило в жар - и это был не тот благородный жар от кипятка в ванне, а лихорадочное, грязное тепло, поднимающееся откуда-то изнутри, из самых темных глубин его грешной сути. Он развязал пояс бордового халата. Ткань соскользнула с плеч, обнажая его тело. Аластор закрыл глаза, пытаясь изгнать из головы навязчивый образ, но вместо этого он стал только ярче. Перед глазами всплыл Винсент, с этим невозможным, электрическим запахом озона и дорогого табака. Аластор представил, как эти грубые, острые пальцы касаются его кожи. Он вспомнил, как Винсент смеялся на радиобашне, и как этот смех вибрировал в воздухе, заставляя внутренности Аластора сжиматься в тугой узел. Его рука, опустилась вниз. Пальцы с острыми когтями коснулись плоти. Аластор стиснул зубы, его вечная улыбка превратилась в болезненную гримасу. Он пытался вызвать в себе то удовольствие, о котором так много читал в бульварных романах при жизни и которое презирал как низменную потребность плоти. Он представлял Винсента в разных позах: вот он стоит у окна, освещенный красным небом, вот он склоняется над ним, заставляя подчиниться своей бешеной энергии. Аластор слышал его голос – этот трескучий, полный жизни баритон, который шептал его имя не через помехи, а прямо в ухо. Но ничего не выходило. Его тело оставалось холодным, отзывчивым лишь на боль, но не на ласку. Собственные прикосновения казались ему чужими, механическими. Внутри него зияла пустота, которую не мог заполнить ни один воображаемый образ. Аластор чувствовал только нарастающее раздражение и унижение от собственной беспомощности. Он не мог совладать с собственным возбуждением, которое застряло в горле комом горечи. – Проклятье... – прошипел он, и по зеркалу поползли трещины от всплеска его ярости. В этот момент из угла комнаты отделилась тень. Она не просто наблюдала - она чувствовала его голод, его разочарование. Тень скользнула по полу, как чернильное пятно, и начала подниматься вверх, обволакивая Аластора со спины. Но на этот раз она не приняла форму самого Радио-демона. Масса задрожала, исказилась, и внезапно Аластор почувствовал на своих плечах тяжесть чужих рук. Тень приняла силуэт Винсента. Она стала выше, шире в плечах. Аластор замер, его дыхание сбилось. Тень-Винсент прижалась к нему сзади, и хотя это была лишь бесплотная материя, Аластор готов был поклясться, что чувствует исходящий от нее холодный электрический разряд. Теневые пальцы, длинные и цепкие, переплелись с его собственными, перехватывая контроль. Это было то, чего Аластор не мог дать себе сам - ощущение чужого присутствия, чужой воли. Тень двигалась с той же бесцеремонной уверенностью, которая была присуща Винсенту. Она "шептала" в его разум образы, настолько яркие, что реальность начала размываться. Аластор запрокинул голову, упираясь затылком в призрачное плечо тени. Его глаза закатились, а из горла вырвался хриплый звук, полувздох-полустон, который он тут же попытался подавить. Тень действовала жестко, не давая ему опомниться, воссоздавая ту самую грубую энергию будущего, которую Аластор так часто критиковал, но которой втайне жаждал. В этом странном, порочном танце с собственным отражением и собственной тьмой, Аластор наконец почувствовал, как стена цинизма рушится. Тень-Винсент была везде: она заполняла его легкие, она сжимала его горло, заставляя признать, что он больше не принадлежит самому себе полностью. Когда пик наконец настиг его, он был коротким и резким, как удар тока. Аластор содрогнулся, его пальцы впились в край зеркала, оставляя на стекле глубокие борозды. Тень мгновенно опала, превратившись в обычное черное пятно у его ног, оставив хозяина одного в пустой, холодной комнате. Аластор стоял, тяжело дыша, глядя на свое разбитое отражение. Халат валялся на полу. Он чувствовал себя опустошенным и оскверненным, но в то же время... странно спокойным. Он медленно выпрямился, возвращая себе привычную осанку. Его рука потянулась к расческе. – Это было... – он замялся, подбирая слово, – познавательно. Тень из угла коротко и ехидно блеснула улыбкой. Аластор сделал вид, что не заметил этого. Он знал, когда он снова увидит Винсента, он будет смотреть на него иначе. И этот страх перед собственной уязвимостью теперь будет сопровождать каждое их рукопожатие. На другом конце города, в сверкающем по меркам того времени офисе своей зарождающейся медиа-империи, Винсент пребывал в состоянии, которое его подчиненные называли "высоковольтным психозом". В то время как Аластор предавался меланхолии в своей антикварной ванной, Винсент, как он все еще разрешал себе называться в узком кругу - пытался покорить то, что не поддавалось никакой логике: кулинарию. Кухня в пентхаусе Винсента выглядела как лаборатория безумного ученого. Всюду были расставлены новейшие плиты, блестящие кастрюли и автоматические ножи, которые должны были делать все сами. Но проблема заключалась в том, что канджунская кухня плевать хотела на автоматизацию. – Да почему оно пахнет горелой резиной?! – взревел Винсент, и его экран на мгновение залило помехами ядовито-зеленого цвета. Перед ним стоял несчастный повар-грешник, толстый демон с тремя глазами, который при жизни, очевидно, работал в какой-то забегаловке. Он дрожал так сильно, что половник в его руке выстукивал чечетку по краю кастрюли. – С-сэр... вы добавили слишком много кайенского перца. И... и рис... вы включили индукционную плиту на максимум. Джамбалайя должна томиться, а не плавиться! – Томиться? – Винсент подошел к повару вплотную, и от его плеч посыпались искры. – У меня нет времени на "томление"! У меня графики, у меня эфиры, у меня... – он запнулся, не желая признавать, что просто хочет воссоздать тот чертов вкус, которым его дразнил Аластор. – У меня есть потребность в идеальном результате! Повар открыл рот, чтобы что-то возразить, но его раздражительное сопение и капля пота, упавшая прямо в соус, стали последней каплей. – Ты раздражаешь меня, – холодно произнес Винсент. – Твои биологические ритмы сбивают мою частоту. В следующую секунду из пальцев Винсента вырвалась дуга чистого синего электричества. Повара подбросило в воздух, его тело забилось в конвульсиях, а затем он просто лопнул, превратившись в облако серого пепла и несвязных данных. – Уволен, – буркнул Винсент, отряхивая рукав дорогого пиджака от пепла. –Найдите мне нового к вечеру! – Крикнул он в сторону двери, где замерли от ужаса охранники. Оставшись в тишине, Винсент повернулся к кастрюле. В ней булькало нечто, подозрительно напоминающее мазут. Он взял ложку, осторожно попробовал и тут же выплюнул это в раковину. – Как он это делает? – прошипел он, опираясь руками о стальную столешницу. – у него нет ни нормального оборудования, ни технологий, он готовит на палках и грязи, но у него это получается... ахуеть как вкусно. Винсент закрыл глаза, перед ним мгновенно возник образ Аластора. Этот невыносимый олень, стоящий у костра, помешивающий свое варево с такой уверенностью, будто он дирижирует оркестром. Винсент чувствовал, как внутри него все зудит. Это не было обычное желание власти или денег. Это было навязчивое, почти болезненное стремление понять Аластора. Взломать его код. Стать для него кем-то большим, чем просто "забавным парнем с экраном". Он вспомнил, как Аластор смотрел на него на башне. В этом взгляде было что-то... глубокое. Аналоговое. То, что невозможно оцифровать. – Ты думаешь, ты такой особенный, да? - прошептал Винсент, обращаясь к пустоте. – Со своими пластинками и своими манерами... Он представил, как Аластор сейчас сидит в своем кресле, читает газету и, возможно, тоже думает о нем. От этой мысли по цепям Вокса прошел мощный разряд. Его экран замерцал, выдавая калейдоскоп картинок: радиовышка, красные глаза Аластора, их руки, случайно соприкоснувшиеся во время охоты. Винсент почувствовал, что его системы перегреваются. Его сердце начало работать на пределе возможностей. Он представил, как заставляет Аластора признать превосходство технологий... или как Аластор, отбросив свою маску, прижимает его к стене этой своей старой башни. – Блять... – Винсент ударил кулаком по столу, смяв металл, как бумагу. Он ненавидел то, как Аластор на него влиял. Он ненавидел то, что не мог просто выкинуть его из головы, как устаревший файл. Винсент подошел к телефону - сверкающему, новейшему аппарату. Он хотел позвонить. Хотел услышать этот помехоустойчивый голос, который издевательски назовет его "мой дорогой друг". Но он замер. – Нет, – сказал он себе. – Пусть он ждет. Пусть думает, что я занят чем-то важным. Он посмотрел на сгоревшую джамбалайю. – Нахуй, – Винсент вылил содержимое кастрюли в мусоропровод. Он вышел из кухни, оставляя за собой запах несбывшихся кулинарных надежд. Его мысли уже строили чертежи новой телевизионной вышки, которая должна была стать выше, ярче и громче всего, что когда-либо видел этот Ад. И Аластор будет первым, кто ее увидит.