Приглашение на танец

В полумраке из-под пальцев скрипачей льется мелодия, что заставляет целый зал оживать. Вязкие звуки рождались будто под землей и возносились к люстрам хрустальным перезвоном. Гости покорно качаются в такт, ведомые призрачным хором, чьи голоса, лишенные земной тяжести, вплетаются и вторят ритмичным биениям. Виолончель стонет томно, низко. Скрипки выводят мелодию слишком уж безупречно, без единой фальшивой ноты, отчего по коже бегут мурашки. Паузы между музыкальными фразами заполнены не дыханием, а мерным, синхронным шуршанием шелков и скрипом корсетов. Каждый вдох здесь – чужой, каждый шаг – подчинен жуткой синхронности. Пламя тысячи свечей испуганно льнет к фитилям, колышется в агонии от сквозняка, поднятого подолами кружащихся платьев. Огонь танцует на гранях их лиц, – он бликует на кости и эмали непроницаемых масок, стирая границы между живым и застывшим. В этом золотистом мареве гости двигались – все как один. Казалось, они не люди, а марионетки, чьи нити ведет сама ночь. Под стенания живого оркестра пары замирали, скользили, поворачивались. Не было ни единой ошибки, ни одного сбившегося шага – плавный взмах дамской руки, синхронный наклон голов в масках, идеально совпадающий поворот корпусов кавалеров. Всюду мелькали призрачные блики на атласе и шелке. Здесь – темно-багровое платье, там – иссиня-черный камзол. Загадочные улыбки, нарисованные или настоящие, скрывались за полумасками с птичьими клювами и лепестками цветов, растворялись в немой симфонии тел. Ритм музыки и движений властно бьется в висках, вытесняя стук собственного сердца и подчиняя его чужому, мерному такту. Этот бал был подобен миражу. Пиршество теней, куда заказан путь простому смертному. Завороженный танцем внизу, Лололошка, стоя на балконе, потягивал вино. Ему было не по себе. Он наблюдал за танцем внизу, – за этим жутким, безупречным синхроном сотен тел, и чувствовал, как ниточка привычной реальности ускользает. С каждым тактом вальса, с каждым идеальным поворотом пар она рвалась, уносясь в водоворот свечей и теней. Зазор между мирами разверзался в целую пропасть, и его затягивало к краю. Музыка не помогала. Она была орудием этого забвения. Гипнотически монотонные мелодии обволакивали сознание. Струнные печально и пронзительно переплетались с ледяными клавишами рояля. Звук пробирал до костей, не тревожа, а усыпляя, встраиваясь в ритм дыхания, в течение вен. Он не слушал ее – он ощущал ее кожей, и каждая клеточка отзывалась на эту идеальную гармонию нарастающим звоном. – Разрешите пригласить вас на танец? – Голос, раздавшийся за спиной, был подобен бархату. Перед ним стоял юноша – создание столь же прекрасное, сколь и смертоносное. Золото его волос, стянутых в длинный хвост, казалось, было живым. Почти все его лицо скрывала пафосная серебряная маска, усеянная искусно выкованными цветами, под которыми черная ткань надежно прятала один глаз. Но второй... О, этот единственный глаз цвета ядовитого изумруда смотрел на Лололошку из-под золотых ресниц с такой древней жаждой, что воздух вокруг будто застыл. Стоило их ладоням соприкоснуться, Лололошку прошибла дрожь. Холод рук незнакомца был абсолютным, его не могли скрыть даже перчатки. Ладони незнакомца держали его невесомо, почти не касаясь, но в этом жесте чувствовалась неоспоримая власть. Юноша вел, задавая направление их общему полету, и Лололошка, сам того не замечая, подчинился этой грации. Мир вокруг смазался в золотисто-черную полосу. Он не видел больше ни зала, ни других гостей – только этот изумрудный взор и серебряный блеск маски. Мелодия гипнотизировала, втягивая в воронку, где не было ни страха, ни прошлого… Ни вообще какого-либо времени. Когда музыка внезапно оборвалась, эти же холодные руки не отпустили его. Напротив, незнакомец стал ближе, почти касаясь своими губами его лица. Блондин склонился к самому уху, и его шепот, странно горячий на фоне ледяных конечностей, обжег кожу: – Не желаете пройти в более уединенное место? – Его шепот был подобен сладкому, но такому желанному яду. – Слышал, с балкона просто потрясающий вид. По спине Лололошки пробежала волна колючего страха, смешанного с необъяснимым восторгом. Тревожные звоночки в голове вопили об опасности, инстинкты кричали, что за маской скрывается нечто чуждое, опасное… Но он лишь безмолвно кивнул, полностью завороженный мгновением. Игнорируя крик собственной души, он покорно шел следом за золотым затылком, пока реальность окончательно растворялась в эхе его собственных шагов. Незнакомец подошел к Лололошке. Он остановился близко, – слишком близко, так, что Лололошка ощутил легкий запах парфюма. – Фантастический вид, согласитесь? Глаз-изумруд скользнул с панорамы зала на шею Лололошки. Незнакомец наклонился – медленно, хищно. Он не спрашивал разрешения, просто уткнулся носом в изгиб шеи, словно вдыхая самый драгоценный в мире аромат. Плавное движение носом по чувствительной коже так, что мурашки побежали вниз по позвоночнику. Движение кончиком вверх – к линии челюсти, к губам. Лололошка замер, не в силах пошевелиться, ощущая, как по коже пробегает ледяной холод, сменяющийся внезапным, невыносимым жаром. Секунда невыносимо сладкой пыткой. Их губы соприкоснулись. Поцелуй был осторожным, почти невесомым, как прикосновение бабочки. Но эта нежность была обманчива – он углублялся, становясь требовательным, властным. Лололошка отвечал, теряя нить, захлебываясь этим странным поцелуем, в котором было что-то древнее и нечеловеческое. Следующее, что он осознал, было мягкое касание простыней. Как они оказались в кровати? Воспоминания расплывались, как в густом тумане. Кажется, за ними была комната... Да, вероятно, одна из тех, что используется для отдыха. Его разум, затуманенный вином, музыкой и этим местом, сдался без боя. Он отказывался думать, анализировать, бояться. Остались лишь ощущения: прохлада шелковых простыней под обнаженной спиной, тяжесть чужого тела над собой, нарастающий, всепоглощающий голод в собственной плоти. В темноте, прорезаемой лишь узкими полосками лунного света из-за ставней, глаза блондина изменились. Изумрудный блеск утонул, сменившись глубоким, темным свечением. Точно гранаты, поднесенные к огню: черные в тени и кроваво-красные в глубине, где пульсировал собственный, нечеловеческий жар. Незнакомец прижал Лололошку к подушкам, положил ладонь на грудь Лололошки, – под ней бешено колотилось сердце. Затем, с внезапной, пугающей решимостью, припал к шее. А потом – боль. Его укусили! Лололошка попытался дернуться, опустить голову, чтобы увидеть, что происходит, но железная хватка удержала его. Попытки оттолкнуть навалившееся на него тело были тщетны – словно он пытался сдвинуть мраморную статую. Он слышал тихие, влажные, глотающие звуки, от которых по телу пробежала странная смесь ужаса и сладострастия. Наконец, с тихим вздохом, почти похожим на удовлетворенный стон, блондин оторвался. Алым языком он медленно, почти благоговейно, провел по маленьким ранкам на шее. – Божественный вкус, – выдохнул он с нечеловеческим наслаждением, и легко прикоснулся губами к губам Лололошки, оставляя сладковато-металлический привкус крови. – Думаю, за такой нужно отблагодарить. Вампир касался его, и каждое прикосновение было мастерским, выверенным до миллиметра. Пальцы скользили по бокам, вдоль позвоночника, сжимали руки – всегда с такой силой, что не оставалось сомнений, кто здесь хозяин положения. Его ласки были за гранью – он точно знал, куда прикоснуться, чтобы вызвать дрожь, где задержаться, чтобы довести до грани. Он исследовал тело Лололошки, но сам оставался почти неприкосновенным. Когда Лололошка, захлебываясь ощущениями, пытался поднять руки, чтобы коснуться в ответ – схватить за плечи, вцепиться в золотистые волосы, – его кисти мягко, но неумолимо перехватывались и отводились назад. Иногда их просто прижимали к изголовью, иногда блондин вплетал свои пальцы в его, сжимая в замок, который невозможно было разорвать. Никакого паритета. Процесс блондин контролировал полностью. Его движения были медленными, почти церемониальными. Он насаживался на его член плавным погружением, будто ножны принимали клинок. Каждый дюйм поглощения был очевиден, ощутим – холодная, упругая плоть, сжимающая его, принимающая его в себя с совершенным контролем. Он прижимался так близко, что между их телами не оставалось воздуха, только жар и холод, смешивающиеся в головокружительный коктейль. Он прижимался ближе, ближе, стараясь не оставить ни миллиметра пространства между ними. И он двигался. Не просто вверх-вниз. Это был сложный, волнообразный танец бедер, идеально рассчитанный, чтобы выжимать волны наслаждения, но никогда не давать кульминации, держа на самой грани. Каждое движение таза было рассчитанным, идеально направленным, выбивающим из Лололошки сдавленные стоны и прерывистые выдохи. Каждый толчок, каждый поворот попадал точно в цель, вышибая искры из затемненного сознания. Он ускорялся ровно тогда, когда Лололошка был на грани, и замедлялся, едва тот начинал терять связь с реальностью, возвращая его в водоворот ощущений. Он предугадывал все. Блондин будто знал каждое тайное место его тела еще до того, как к нему прикоснулся. Он смотрел в глаза Лололошки своим гранатовым взглядом и, казалось, читал в них каждую вспышку, каждое содрогание. Он предугадывал желания за миг до того, как они возникали. Сознание путалось, расплывалось. Возникали вспышки желаний – быстрее, сильнее, здесь – и вампир немедленно откликался, исполняя их с пугающей точностью. Но принадлежали ли эти желания Лололошке? Или вампир просто играл на его нервах, как на струнах, извлекая заранее запланированную мелодию страсти и подчинения? Вопрос терялся в нарастающем гуле крови в ушах. В полумраке комнаты, за тяжелой дверью, призрачно доносилась музыка бала – далекий, монотонный вальс, бьющийся о стены, как волны о скалы. Но эти мелодии были заглушены их собственным прерывистым дыханием, ритмом их тел, их стонами. Это был танец, в котором Лололошка был лишь ведомым, отдавшим себя во власть ночи и ее хозяина. Внешние звуки тонули в их частной симфонии – в прерывистом, горячем дыхании Лололошки, в почти беззвучных, влажных звуках соития, в редких, хриплых вздохах, которые иногда вырывались из груди блондина. Вскоре пришел рассвет, принося с собой бледные безжалостные лезвия света, пробивающиеся сквозь щели в ставнях. Они разрезали темноту, выхватывая детали: складки на бархатных занавесях, пыль, танцующую в лучах, их переплетенные тела. Свет упал на лицо вампира, и на мгновение Лололошка увидел его яснее: безупречную бледность кожи, темнеющие круги под гранатовыми глазами, тонкие губы, чуть тронутые смуглым оттенком выпитой крови. На его мраморной коже рассвет казался почти оскорбительным. Вампир замер. Его глаза широко распахнулись, обращая взор к окну. Казалось, он слушает что-то – может, последний отголосок ночи, может, замирающий пульс удовольствия. Потом он медленно склонился. Первый луч солнца подарил последний поцелуй. Он длился целую вечность, и Лололошка, парализованный и опустошенный, мог лишь отвечать ему, уже не понимая, где заканчивается он сам и начинается этот холодный хаос ощущений. Блондин нехотя оторвался, его гранатовый взор вновь стал изумрудным… Что, несомненно, шло ему больше. – Надеюсь, как-нибудь еще потанцуем, – прошептал он прямо в его губы, улыбаясь. И прежде чем Лололошка успел что-либо ответить, он исчез. На простыне рядом осталась лежать одна-единственная вещь – серебряная маска с цветами. Он лежал, не в силах пошевелиться. Тело было измученным и странно легким, будто его вывернули наизнанку и вытряхнули все содержимое, на шее противно пульсировали глубокие ранки… А в ушах, преследующе, все еще звенел тот самый вальс, под который начался этот ужасно странный божественный танец.