Heaven

***

Проезжая мимо треснувшей таблички «Добро пожаловать в Новый Орлеан», Винсент недовольно всмотрелся в серое небо. Грозовой фронт преследовал его с Оклахомы. Он искренне надеялся что вечно солнечная по прогнозам Луизиана не разочарует его, поднасрав дождем в первый за несколько последних лет отпуск. Однако либо мир возненавидел его хрен знать за что, либо его дорогие бывшие коллеги синоптики решили поднимать рейтинги за счет провальных отчетов. Кто так делает? Точно не он. Он совершенно точно никогда не накручивал цифры таким абсолютно идиотским способом, ведущим прямо противоположно целям уверенных в себе, стремящихся развиваться в своей сфере людей. Никогда. Сиплое машинное радио, молчавшее уже несколько часов прокряхтело что-то помехами, а потом, настроившись на местную волну наконец заиграло бодрым темпом: «I want my arms around you, that charms about you… Will carry me through, Right up to haven…» Первые домики с крышами под сорок пять начали мелькать за окном, а небо стало лишь тусклее. Пахать как ездовая лошадь ему нравилось лишь на тот процент, на который он любил свою работу и причитающейся успех. Остальной швах невменяемых тупиц и упрямых козлов в последнее время начал вводить его в яростную тоску с новым коэффициентом силы, так что, решив развеять свои печали, Винсент для коротенького отпуска выбрал город-полумесяц. Ранняя весна возвестила о неделе карнавала, и если уж он-таки решился сбавить темп и съездить на юг вдохновиться, было бы упущением не посетить знаменитый Марди-Гра. Как говорил Марк Твен: «Ни один американец не может сказать, что он видел Соединенные Штаты, до тех пор, пока он не побывал на параде Марди Гра в Новом Орлеане!» Винсент ничего говорить или, точнее, заявлять не собирался, да и в целом не-совсем-национальное состояние его мало интересовало, однако как человек передовой он находил в себе искру интереса и рабочего долга к ознакомлению с цветной культурой. И где бы это еще можно было сделать, как не в месте ее концентрации. Потратив еще с четверть часа на петляние между тонкими пост-французскими улочками, он наконец вырулил к кирпичному зданию с выступающими на добрые полметра из светлой крыши чердачными окнами. Выезд на частную парковку был отделан светлым камнем в виде арки под американским флагом и внутренним строение напоминал ретированное депо. Оставив кадиллак под крышей на случай дождя, Винсент направился по внутренней лестнице к ресепшену. Время регистрации началось давным давно, он выехал в город чуть ли не к закату. Тем было — лучше его комната была уже готова. Он мог спокойно забрать ключ, договориться о машине и провести вечер за бокальчиком, к примеру, просекко, давая воздуха телу и душе. Портье за стойкой выписывал не пойми что в своей дряблой книжице, когда он зашел попросить ключ. Вся процедура занимала не больше пяти минут, но пацана явно не просто так поставили общаться с гостями — рот у того не затыкался. — Вы на фестиваль, да, сэр? — Ага, что-то вроде туриста, — Винсент нетерпеливо перекладывал пальцами на краю деревянной рамы. — Вы это очень кстати, время наверное подбирали. Сейчас, в последние дни будет все самое интересное — и людей немало. А они в этом году еще и что-то особенное обещали, сэр. Все местные в нетерпении, допрашивают участников парада, а те все ни-ни. У меня у самого есть знакомый… Не затыкался. Ему пришлось выслушать историю о несчастном с детской мечтой поучаствовать в основном шествии. Как и в любой другой истории, у главного героя этой не было достаточно денег, влияния, друзей, работы и всего остального, чего полагалось не иметь серой мыши общества — только больная дряхлая старушенция-мать дома на картонке-лежанке бескорыстно жертвующая собой ради свершений сынишки. И, кажется, в конце его переехало машиной, но он все-таки сумел пробиться на одну из самых ярко-украшенных платформ, хотя к этому отрезку в голове Винсента машина переезжала именно портье. — Вот и Ваш ключ, сэр! Хотите заказать столик на ужин? Начало с семи, и до девяти. — Очень хочу. Запишите меня к половине девятого. В конец измученный тарахтением пацана, он взял ключ как заветный грааль, и поспешил прочь от этого темного как адская ночь места. — Не пожалеете! У нас сегодня особые гости! — донеслось ему в спину. Пришлось изрядно повозиться чтобы найти номер самому, но он был готов идти на эту жертву. Портье, после получасового испытания его не самой крепкой в эти дни выдержки, вызывал чувство подсознательного отторжения для полноты ощущений приправленное легкой рвотой. Однако стоило ему попасть в номер, как все его заботы развеялись, а настроение подпрыгнуло и сделало сальто в воздухе. Вид из створчатых окон номера открывался на начинающий загораться разноцветными огнями Французский квартал. Креольские домишки, высвеченные яркими лампочками и фонарями; ленты и драпировка обвивали каждый из них, создав невероятную карту воздушных путей, центром которой была небезызвестная Бурбон Стрит. За крышами виднелась Миссисипи. Дожидался ужина он на открытом балконе с бутылочкой выдержанной риболлы. Из-за надвигающегося ливня столы накрыли внутри ресторана, не решаясь сажать посетителей на террасе. Каждый круглый и большой как башмак — все они были рассчитаны на шесть человек. Отель оказался забит перед главным днем карнавала, так что посадка была довольно плотной и к концу вечера. К Винсенту подсела одна плотная дама в берете на коротко стриженных блондинистых волосах и еще трое ее свиты, последний стул занимать никто не стал. Людям приходилось мириться с нежеланными соседями, одновременно успокаивая не перестающий извиняться персонал. Вся суета, — особенно, безостановочное дребезжание пухлой кошелки под правой рукой, — было сново испортило ему все настроение. Закончив одно из лучших филе в жизни, — сочетание черного ангуса с поблано и сливочной капустой останется светлым огоньком в его памяти, — он хотел вернуться в свой чудесный номер, но свет в зале неожиданно приглушили. Официанты все еще сновали тут и там, собирая пустые тарелки и разнося алкоголь. Постояльцев же стало будто больше чем было до этого. Пустующий угол сцены рядом с баром осветили софитами, и, постучав по микрофону на низкой стойке, один из менеджеров заговорил: — Дорогие гости, как вы наверняка знаете, культура джаза прославила наш любимый City that Care Forgot, — женщина рядом с Винсентом в нетерпении сложила руки вместе. Полный под самую крышу зал наконец затих, звонкий голос мужчины отдавался от стен гулким эхо. Он только сейчас заметил, что на них почти не висит картин, — И вот уже десятки лет наш отель поддерживает традицию проведения музыкальных вечеров, приглашая джаз-бэнды со всего города. Без дальнейших разглагольствований, к вашей усладе, пожалуйста, поддержите наших гостей, — мужчина указал рукой себе за спину и тут же сошел со сцены. Тусклые лампы мелькнули по углу нуарного пианино и подставке контрабаса. Небольшая группка людей устроилась у своих инструментов, еще с половину минуты пианист настраивал положение микрофона. Басист тихо отсчитал три ритма и, вступил вместе легкими клавишными аккордами ненавязчивой мелодии. А потом, спустя пару тактов все тот же пианист наклонился над все тем же настроенным микрофоном и по залу полилось бархатное: — И так. Винсент, чувствуя как его глаза открылись под форму гигантских фарфоровых тарелок с ужина, явно заплывая за оправу очков, чуть не выплюнул последний глоток своего односолодового виски на салфетку блондинистой кошелки. Та, с выражением ужаса на лице отпрыгнула от него на другую часть стула, пока ее коренастый друг с упорной мягкостью стучал по его спине, помогая прочистить глотку. «You, you ain’t be blue…» — Дорогой мой, что с Вами? — подавая ему ту салфетку, на которую он чуть не выплеснул все свое удивления, шепотом гоготала женщина. «…till you get that mood,» Он кашлял ровно до того момента пока беспокойство на лице пухлой блондинки не возросло до нужды позвать на помощь. Остановив ее поднимающуюся руку, Винсент харкнул еще пару раз и заставил себя успокоиться. — Прошу прощения, — пробубнил он, — просто голос вокалиста оказался мне неожиданно знаком. Женщина в берете похлопала глазами. — Так ты знаешь Аластора? «Indigo…that feeling goes,» — Значит это и правда он, — достав платок, Винсент протер очки. Брюнетка, сидящая рядом с коренастым мужчиной, отбившим ему позвоночник, заказала пять порций бурбона, — я знаю его по радио-подкастам. “Знает”. Какой наглый пиздежь. Будто в его доме не было полки кассет с записями каждого вышедшего эпизода всех тех радиопрограмм, на которых голос Аластора появлялся. Будто он не освобождал время своего графика специально под расписание тех выпусков. Будто это не стало привычкой — переключать новостные каналы, пытаясь случайно попасть на его передачу. Он просто представлял своего кумира несколько иначе. — Радио? Кажется, он и правда заикался о чем-то подобном, — женщина подтянула сползающий с ее пышных форм корсет, и полу легла на стол, размахивая крохотными ручками, — хотя мы знакомы через клуб. Такой приятный джентльмен, еще и голос, — молодость, — сладость певучий! Трудно не полюбить, — вздохнув, она допила остатки своего бурбона. Они прослушали весь репертуар на два часа от задорного Swing! Brother, Swing! со знакомым каждому Feeling Good, и до протяженных ритмов I Loves You, Porgy, довершая вечер чувственной I’ll be seeing you. Когда глубокое «…I’ll be looking at the moon, but I’ll be seeing you» нежно закончило соло, зал изрядно опустел. Оставшиеся до поздна посетители в основном были ценителями хорошей музыки, — все больше приветствующие беседы за алкоголем переместились на открывшуюся террасу под прояснившееся ночное небо. Последние раскатистые аккорды пианино пронеслись по залу, и тихие аплодисменты проводили спускающуюся группу. Тогда свет настенных апликов стал немного ярче. Их компания за это время выпила еще не один раунд, однако плотная женщина, представившаяся ему Мимзи, держалась многим лучше его самого. Аластор с улыбкой разговаривал о чем-то с хмурым басистом, когда Мимзи потянула его за рукав, заговорщицки прошептав паленым дыханием прямо в ухо: — Пойдем, я вас познакомлю! Выпивший не меньше трех стаканов чистейшего бурбона Винсент не нашел причин ей отказать. На самом деле, идя к барной стойке, он чувствовал в груди этот слабый звоночек, трезвоном намекающий, что именно для этого он и остался. Бармен, включающий свет за стойкой был черноволосым мужчиной с бакенбардами. Его густые брови создавали впечатление, будто тот никогда не переставал хмуриться, однако в качестве его навыков не приходилось сомневаться. Мимзи заказала им еще три порции сазерака, но Винсент, чувствуя что его вырвет на его же кумира, если он выпьет еще хоть что-то сильнее двадцати градусов, попросил к двум сазеракам разбавленное пино-нуар. — Видиш ли, тот паренек представляющий группу был не совсем честен, — заявила женщина, мерно попивая свое совсем не женское пойло, — Maison Dupuy не приглашают джазовые банды уже много лет. У них есть своя собственная, — весело хрюкнув, пальцем она указала на прощающегося с басистом Аластора, — они приглашают только пианистов. Причем исключительно самых лучших. Бармен с другого конца стойки недовольно кашлянул под смех Мимзи. Винсент понял о чем она говорила. Он успел за этот вечер оценить навыки игры Аластора, при том что до этого даже не знал что тот играет. — Мимзи! Что за радость видеть тебя этим вечером! — Что за радость, ведь сам пригласил! Они обменялись поцелуями, и Аластор присоединился к ним за стойкой. — Ты все еще помнишь мой любимый, — с довольной улыбкой сказал он, пробуя сазерак. Женщина пожурила его за несмешную шутку, а потом дернула за черную подвязку на рукаве, не глядя указывая на Винсента, — Милая моя! Кто этот совершенно неизвестный мне молодой человек? Если он будет совершенно честным, тон мужчины не показался ему и в четверть столь ласковым, сколько была его не сползающая с лица улыбка. Но в алкогольной духоте, он лишь встал со стула, чтобы обойти Мимзи и протянуть Аластору руку как полагается. — Винсент Витман, я был бы очень признателен знакомству…то есть рад знакомству, если ты конечно не против самого знакомства… Он бы так и нес полную чушь без остановки, превратившись в одного из тех болванчиков, которых так обожают мелкие ублюдки, постоянно качающих головой от одного неровного движение, если бы Аластор, видимо, сжалившись над его абсолютно, должно быть, херовым видом, не протянул руку в ответ. — Какой забавный, — вместо ответного приветствия сказал он, обращаясь к допивающей очередной стакан Мимзи. — Я знала, что тебе понравится! — провизжала та, позволяя Винсенту сеть между ними. У Аластора была удивительно крепкая хватка для его, скажем, ухоженной наружности. А еще глаза темного коньяка, высвечивающие матовыми бликами под определенным углом. Это все о чем мог думать превратившийся в кашу мозг идиота Винсента Витмана, пока его кумир занявший этот самый расплывшийся мозг, сидя на расстоянии не-вытянутой руки, а намного ближе, беззаботно болтал о чем-то с его, кажется, дорогой подругой, с которой Винсенту-лошаре-Витману повезло сесть за один столик в том самом ресторане в котором по чистой случайности выступал его никогда раньше не принимающий таких предложений кумир. В отеле, который он выбрал методом тыка пальцем в небо. Должно быть, он был не прав, и мир его любит. Мир от него настолько без ума, что дождь в отпуск — единственная небольшая компенсация его абсолютно охренительной удачи. И может быть ему стоит переставать быть лохом и начинать брать быка за рога, даже если он не совсем представляет что это вообще должно значить. — Винсент, а ты, случайно, не телеведущий? — внезапно обратился к нему Аластор, смотря этими своими странно красными в тусклых лампах глазами, — у меня есть некоторая личная неприязнь ко всему, что связано с видеотехникой, но, мне кажется, я видел тебя на одной из передач NBC. Стакан сазерака под его рукой качался из стороны в сторону. Какое-то время наблюдая за переливами жидкости под световыми бликами, Винсенту удалось подавить начавшую выходить из под контроля нервную тошноту. — Это было прошлым месяцем — мое первое появление на национальном телевидении, — признался он, делая первый глоток заказанного вина. — Это впечатляюще, мой друг! Я никак не возьму в толк суть всех тех новомодных передач, по которым все вокруг сейчас сходят с ума, но та программа совмещающая новости с открытыми разговорами показалась мне неплохой. Ты меня тогда позабавил! — фраза хоть и звучала странно, но по выражению лица Аластора можно было легко угадать, что ему нравилось то, о чем он говорил. — Спасибо, — улыбнувшись, Винсент протянул ему свой бокал. Аластор же, ответив улыбкой на улыбку, легко принял его жест, чокаясь. Когда не-группа Аластора закончила играть стрелки часов уже двигались от одиннадцати вечера. Однако, засидевшись за теплым разговором, они не следили за временем. Скоро Мимзи надоело их слушать и, промозолив мозги бармену в течении получаса она наконец получила желаемую бутылку Шато Марго, сбегая с какой-то подцепленной компанией на светлые даже ночью улицы Нового Орлеана. Аластор оказался невероятным. На самом деле, в оригинальном этимологическом смысле этого, развращенного в начале информационной эпохи, слова. Почти достигая семантического смысла невозможного. Они разговаривали обо всем. От работы Микки Руни в Strike Up the Band и портретах младшего Гольбейна, до практической точки зрения на исполнение “Jeux d’eau” Равеля и недавних синоптических сводках. Для него эта встреча была похожа на глоток свежего воздуха. Еще через минут пятнадцать бармен, этот обросший куст с хвостом начал поглядывать на них с вполне конкретным намеком убираться. — Ну же, окажи мне маленькую услугу по старой дружбе, — шутил Аластор, заказывая еще раунд, и мужик отводил взгляд на пять ближайших минут. Друзьями они не казались, тем более старыми, но как только Аластор попросил у того бутылку виски, отказа, какой прилетел Мимзи, не последовало. Бармен на самом деле отдал ему бутылку с безэмоциональным: «Только свали наконец», едва разборчивым для Винсента в прокуренном насквозь голосе островного акцента. Распрямляя ноги, он заметил что зал был пуст, а единственным освещением в помещении оставались лампы барной стойки и торшер у выхода на веранду, который, кажется, в целом не выключали. Но перед тем как ему стало неловко, Аластор схватил его за предплечье. — Ты видел внутренний двор? — хитро спросил он, соблазнительно покачивая бутылкой, и Винсент пошел за натяжением его руки без лишней задней мысли. Внутренний двор оказался тоже пуст. Что было не удивительно. Однако усевшегося на каменный парапет фонтана Аластора это никак не смущало. Старый фонтан стоял ровной в центре закрытой стенами террасы и работал даже ночью. Между тонкими разрезами плитки, которые невозможно было вычистить порос мох, но сами камни были вычищены почти до блеска. Стекло, выходящее на другие комнаты перекрыли строго подрезанные лианы и плющи, а через отсутствующую крышу на журчащую воду беспрепятственно лился лунный свет. Аластор, откупорил бутылку, но не сделал ни глотка. Просто поставил ее под ноги. Достав сигарету, он покрутил ее между пальцами, а заметив застывшего в дверях Винсента улыбнулся шире. — Искорка найдется? — Я не курю. Пиздец какой лох. Что нужно делать, когда ваш кумир соизволил провести с вами вечер, благосклонно поддерживая общение сквозь ваши отсутствующие в личное социальные навыки? Молча дать ему прикурить, если он просит прикурить. Может сказать: “спасибо, что позволили оказать такую честь”, на крайний случай. Особенно если в вашем некурящем кармане для такого события не совсем случайно завалялась спичка. Какой лох. — Секунду. Присев рядом с Аластором, закрываясь спиной от всплесков фонтана, Винсент достал пару припрятанных спичек. Опасаясь случайно намочить головку, он несколько раз чиркал ей по каменному бортику, пытаясь выдать искру. Когда вторая спичка разломалась на две неровные половины под его слишком звонкое «черт», Аластор недовольно повел носом. — Следите за языком, молодой человек, — на манер старика заявил он, прицокивая. Сжав фильтр сигареты между губ, он взял чужую руку с новой спичкой в свою ладонь только чтобы протянуть обе к поднятой подошве своего ботинка. Один легкий жест, и все еще зажатая между их пальцами палочка вспыхнула ярким огоньком. Удовлетворенный, Аластор наклонился к его руке сам, поджигая пожеванную дешевую папироску. Холодный синий свет делал его тонкое лицо еще острее, выделяя тонкую как леска улыбку и пустые глаза. Винсент, резко осознавший, что мужчина все еще держит его руку, прокашлялся. — Я задую, — сиплым от, должно быть, ночного воздуха голосом спросил он, наблюдая как пламя с дикой скоростью пожирает деревянную палочку, приближаясь к их пальцам. — Конечно, — легко последовал ответ, но зрительный контакт был разорван. Когда Аластор, отвернувшись к закрывшимся на ночь крокусам, отпустил, огонь уже покалывал его кожу. Он тут же отбросил спичку, быстро туша ее туфлей. Кольца дыма вьющиеся из-за каштановых кудрей мешали ему рассмотреть цветник. Едкий запах смешанного табака быстро окутал все вокруг, наводя желание протереть глаза. Вместо этого, поправив очки, Винсент сосредоточился на прямой спине перед собой. Мужчина сидел удивительно ровно для человека, развернувшего ноги, торс и голову в три разных направления, опустившись на подставленное колено. Усмотрев что-то в клубе, или, возможно, из уважения к неприязни Винсента, он молча выкуривал сигарету, не притрагиваясь к выпивке. Начало марта в этом году выдалось выдалось особенно холодным. Терраса была неплохо защищена от ветра, но поступающий сверху морозный воздух пускал мурашки по его спине даже через плотную ткань пиджака. Аластор же, казалось, холода не чувствовал вовсе. Закатав рукава тонкой рубашки, мужчина и плечами не повел — только расстегнул верхние пуговицы узкого жилета. — Не советую ходить на Бурбон Стрит послезавтра, — все так же смотря на высадку сказал он, — если не хочешь оказаться закиданным яйцами и мясными пирогами. Крайне расточительно на мой вкус, — Винсент услышал звуки похожие на высокий грудной смех. Аластор развернулся к нему, выдыхая в сторону фонтана. — Не думаю, что моим рубашкам пошел бы узор жареного фарша, — он хитро ухмыльнулся. Мужчина издал сдавленный вдох, улыбаясь шире, и затянулся снова. — Но, о, дорогой, яичная скорлупа подчеркнет цвета твоих глаз! — в этот раз он не стал уворачиваться от дыма, и перегар прошел сквозь его нейроны отвратительным слезным рефлексом, — хочешь? Он принял остаток протянутой папироски, бездумно рассматривая помятый фильтр. — Чем же мне тогда заняться на карнавале? Если на сам карнавал мне ходить, — если я не хочу подчеркнуть свои глаза, конечно, — не стоит. — он не совсем понимал что плохого в мясных пирогах, но скорее бы прыгнул в бассейн с акулами, чем испортил только что купленные отпускные рубашки. Даже если так и так выкинет их как вернется. Да и если с акулами… Набрав воздуха в легкие, а после, подумав и выдохнув большую часть, Винсент решился. С опаской, будто в его руке был скунс, а не простая бумажка набитая травкой, он приблизил тлеющий кусочек, в один заход завершая сигарету. — Марди-гра — это немного больше чем один парад, — Аластор, сладко улыбающийся отчаянно пытающемуся выхаркать собственную глотку Винсенту, казалось, пытался сдержать смех. Его нечувствительное к холоду тело встряхнуло пару раз, а потом, видимо не находя причин ограничивать себя дальше, он сорвался на хриплый хохот, — я могу показать тебе пару интересных вещей, — снова наклоняясь на колено, радостно предложил мужчина. Выстукивая из груди пепельную горечь, сгорбленный в девять погибелей Винсент медленно обернулся. Небо окончательно просветлело, ни одно облако больше не скрывало яркую роспись звезд. Полая луна бледным светом обрисовывала тонкий силуэт, слепя ему глаза. Мерзлый водяной пар фонтана кружил вокруг них серой дымкой. — Спасибо, — после короткой паузы согласился Винсент. Он все еще смотрел на мужчину снизу вверх, следя за тем как переливаются черные жемчужины чужой цепочки для очков. Аластор довольно закрыл глаза. Они так и не закончили бутылку, еще с половину часа проговорив ровным счетом ни о чем. Когда температура опустилась еще ниже и оставаться снаружи перестало быть комфортным даже в настолько потрясающей компании, Винсент предложил расходиться. Не смотря на то, что Аластор не проявлял никаких признаков озабоченности по этому поводу, ему было некомфортно отпускать его вот так, когда тот остался лишь из-за него. Но предложение подвезти мужчина не принял, ловко распрощавшись с ним у выхода с террасы. Поднявшись к себе в номер он вдруг осознал, что даже проведя целый вечер в компании Аластора едва-ли что-то о нем узнал. Он предлагал подвезти, но не не был уверен даже в какую часть города ему пришлось бы ехать. Что было до боли логично — они несколько часов назад впервые встретились. Однако, оставив открытую бутылку виски на прикроватной тумбе, он засыпал с горьким — не совсем от сигареты — привкусом на языке. На следующий день кухня отеля была закрыта из-за подготовки к завтрашнему большому финалу, так что завтрак ему пришлось искать в одном из рядом расположенных кафе. Это, пожалуй, было еще одним навечно-в-его-памяти моментом. Еда Нового Орлеана оставила свой след в его душе своим потрясающим вкусом и всегда сопутствующей трогательно домашней подачей. Французскими тостами, топингованными киви и бананом в шоколаде, он наслаждался вместе с кружечкой крепкого эспрессо под голубым навесом столика с видом на реку. Веранду окружали зеленые розовые кусты, так что быстро летающие мимо пчелы не беспокоили редких в поздний час посетителей, и только пара чаек пыталась клянчить с низкой крыши. Аластора он встретил уже после трех пополудни, успев до этого прогуляться по площади Джексона и даже от скуки заглянуть в собор. Мужчина ждал его под фонарем у перекрестка, смотря на что-то по ту сторону улицы. На нем снова был тот же костюм. Видимо, после их встречи его снова ждала работа. Подойдя ближе, Винсент увидел на что тот смотрел. Они оказались довольно близко к главному маршруту парада, так что скопление карнавальных лавочек и украшений здесь становились еще гуще. Прямо сейчас Аластор наблюдал за тем как женщина в узкой юбке вывешивала на черепице фиолетовые и зеленые маски с желтыми узорами. И хотя улыбка не сходила с его лица, выражение казалось скорее задумчивым. Почувствовав его приближение, мужчина тут же пришел в себя, отворачиваясь от лавчонок. — У нас есть курс? — подражая голосу Чаплина спросил он, следуя за завернувшим за угол Аластором, посмеиваясь — или мы в этот раз на променаде? Поведение мужчины сегодня, под дневным солнцем, неуловимо изменилось. Он почти не смотрел на Винсента, глазами блуждая среди старых стен однообразно узких зданий, только хлопал по бедру скрепленной стопкой каких-то бумаг в ненавязчивом, обманчиво знакомом ритме. — Patience, mon ami, — летуче кинул он, виляя между переулками, — не будь слишком настойчивым. Когда они замедлили темп, у входа в темную галерею Винсент заметил табличку: «St. Peter Street, 726» Через открытую калитку тонких металлических прутьев они вышли в тесное помещение с замыленными пылью окнами, заставленное стульями и инструментами. Маленькая импровизированная сцена от такого же импровизированного зрительного зала была отделена жалкой четвертью метра. На стенах всевозможные обёртки от пластинок и постеры были вывешены с отсутствием какой-либо симметрии. Элегантно протиснувшись мимо него, застывшего на пороге, Аластор стукнул по стене, и тусклый свет озарил помещение, подсвечивая летающие в воздухе пылинки. Не обращая внимания на ступор гостя, мужчина оставил бумаги на крышке пианино в углу комнаты и полез в один из буфетов, доставая наполовину пустую бутылку. — Потерял дар речи, chérie? — закатывая рукава, спросил Аластор. В его глубоких темных глазах будто плясали настоящие, вылезшие из ада черти. Винсент почувствовал как давит свободно расстегнутый воротник рубашки. Он сделал первый шаг внутрь, и ноги тут же повели его к пианино. Невесомо, боясь спугнуть момент, он провел рукой по крышке. Не пылинки. — Ты будешь играть? — глупо спросил он, разглядывая садящегося на табуретку мужчину так, будто впервые в своей жизни увидел что-то, что люди искусства называют Muse. Аластор, повернувшись к нему, с улыбкой наклонил голову. Его шея вырисовывала угол почти в ровных сорок пять градусов, а глаза выражали недовольство глубоко смешанное с насмешкой. Винсент сдержал собственную, невольно напрашивающуюся улыбку. — Тебе нужна еще подсказка? — ласково спросили его, указывая на свободную часть сидения. В груди зачастили волны непрошенного волнения. Закусив губу, Винсент опустился рядом, чувствуя как ладони покрываются тонкой пленкой тепла. Улыбка все никак не отпускала его, так что, пропустив пару смешков под пристальным взглядом, он похлопал пальцами по коленям, сбрасывая приятный мандраж. Он чувствовал что выглядит как придурок. Подняв лакированную крышку, Аластор со скрипом развернул старый пюпитр и принялся разбирать оставленные раньше бумаги. Пролистав несколько страниц, мужчина в размышлении окинул Винсента взглядом, похожим на тот, который он имел рассматривая маскарадные маски у лавчонок. В конце концов он остановился на выведенной широкой прописью «Marie Laveau», с маленькой подписью «by Shel Silverstein and Baxter Taylor» снизу. — Я верю, ты сумеешь справиться с чем-то подобным? — Не советую недооценивать меня, — рассмотрев четыре четверти в moderato, Винсент быстро пролистал следующие пару страниц. Партию сложно было назвать трудной, аккорды вылезали только в середине пару раз на правой руке. После того какие навыки вчера продемонстрировал Аластор, он сомневался что произведения хватит им на двоих. Что-то подобное он легко сыграет и сам. Но мужчина только посмеялся, одной рукой опираясь о заднюю часть табуретки, а другую кладя на клавиши. — Тогда попробуй не отставать, — в широкой улыбке неестественной белизной сверкнули зубы. Винсент, глубоким вдохом успокаивая сердце, размял пальцы. Он сыграл несколько аккордов, потом перешел на отрывок второго вальса Шостаковича чтобы привыкнуть к размеру. Аластор молчаливо согласился дать ему время освоиться. Не убирая руки с большой октавы, он достал оставленную до этого на полу бутылку, делая пару глотков, а потом придвинулся ближе, сталкивая их плечи, чтобы понаблюдать за движением. — Неплохо. Вступил он однако только когда Винсент перешел к выбранной мелодии. «Down in Louisiana, where the black trees grow…» Он предполагал что Аластор выбрал легкую мелодию чтобы посмотреть как они сойдутся. Это ядом кольнуло его грудь и подбросило дровишек в очаг эго, заставляя уделять особенное внимание счету, будто первоклашка впервые севший за что-то что не было простым набором нот. Но в этом не было никакой необходимости. Мелодия звучала так же непринужденно как ноты скакали по стану — несложный повторяющийся ритм. Еще и Аластор, не чураясь, лишь добавлял звуку тяжелого объема, проигрывая его левую руку октавой ниже. «Got a black cat’s tooth and a mojo bone…» Аккомпанемент мужчина полностью оставил на него и, прикрыв глаза, соловьем заливался в свое удовольствие. Что никак не мешало ему вносить этот более низкий тон, что так хорошо шел его разбавленному хрипотцой голосу. Винсент перелистнул страницу. «A no good man like you all know…» Ноты обозначали повторы, и даже имели корды для гитары, но лирики там не было. Аластор пел по памяти, ни разу не замешкавшись, как делал и весь предыдущий вечер. Старое пианино перекрашенное лаком в последний раз слишком давно, чтобы верхний слой выглядел свежим тем не менее звучало совсем недавно настроенным. Обвешанные стены создавали невероятно хорошую акустику. Резвый ритм не создавал эха, выходя мощно и непрерывно. «…why, you lovely witch, gim-me little charm,» На очередном завитке петли, он взглянул на явно наслаждающегося моментом Аластора. В свете приглушенных ламп, будто ставших еще темнее, мужчина в такт мелодии покачивался из стороны в сторону. Его глаза все еще были закрыты, шарики цепочки для очков прыгали вслед за движением, но рука по клавишам двигалась все так же ловко. Будто почувствовав что на него смотрят, мужчина повернулся к Винсенту, заливно посмеиваясь сквозь слова песни. Во взгляде через тонкие стекла мелькнули багряные блики. «…her body started trembling and her eyes started flashin’. She went…» Совсем потухший свет рисовал причудливые тени их движений на старой деревянной крышке. Чувствуя приятное тепло в груди, он отвернулся обратно к нотам, безрезультатно пытаясь рассмотреть последнюю страницу. Его руки играли сами собой, интуитивно чувствуя мелодию, однако ему ужасно не хотелось испортить большой финал. От одной мысли о прерванном, незаконченном отыгрыше навеянное счастливым видом Аластора спокойствие в нем превращалось в холодное смятение. «…for the rest of your life, or it’ll be,» Умеренный темп превратился в заезженную пластинку рассекающего бешеным галопом в prestissimo. Оборвавший пение Аластор крутил последние две строки снова и снова на нереальной скорости, увлекая его за собой, протаскивая за человеческие возможности. Мужчина вышел за бас-профундо. Каждая клавиша, которой тот касался будто падал ниже тридцати двух герц, стремясь раздавить Винсента под собой неистовым темпом. Он гнался за ним, отчаянно перебирая руками, чувствуя как ноют мышцы и скрипят кости. Эфемерное чувство преследования мелькнуло картинками бредовой фантазии — он будто полз по уходящим в бесконечный горизонт рельсам под фарами гудящего за ним поезда. Сломанные ноги и спертый воздух. Чем быстрее он пытался бежать, тем громче в ушах становился рев. «Ooh, another man done gone..» — Pas mal! Очень неплохо! Все закончилось так же быстро как и закрутилось — он едва осознавал как именно. Казалось, финишируя на последней строчке, Аластор свободной рукой с завидной силой оттолкнул его от пианино. Он оказался на полу, с закинутыми на табуретку ногами. Мужчина же, заливаясь смехом, смотрел на него горящими глазами. Чувствуя ужасную сухость в горле, Винсент было потянулся к бутылке, но та оказалась пуста. — Mon coeur, как неловко ты выглядишь! — все не унимался Аластор. Пытаясь перевести дух, он рассматривал будто раскрасневшееся лицо и — невозможно — показавшуюся от яростного смеха влагу на темных ресницах. — Твою мать, — не в силах подняться, только и мог выдавить Винсент, сдавливая рукой мокрый пиджак. Невозможно. Они разошлись вскоре после этого. Как и предполагал Винсент, Аластор должен был выступать в одном из закрытых клубов вечером того дня. Мужчина выглядел особенно оживленным после неудачного случая с сидением. Задорный свет чуть ли буквально не сочился через красный жилет — на какой-то несущественный момент ему даже показалось что именно из-за этого потемневшая до этого комната вновь оказалась освещена. Договорившись о времени на завтра, они распрощались. На улице оказалось темно. С порывом восточного ветра по его спине побежали рои мурашек. Чувство времени никогда на его не такой уж и дрянной памяти, — репортер, чтоб его, — не подводило. Тем не менее, выходя из бара, он рассчитывал увидеть лишь клонящееся к горизонту солнце, сетуя — не вслух, не совсем болван, — о том что Аластор приходит, похоже, всегда заранее. Никак не мрачные пейзажи с работ Гримшоу. Хотя увязший в свете праздничных ламп и фонарей Новый Орлеан едва ли сравниться с вымораживающим видком старого Лондона. И все же не уходящее чувство дискомфорта дергало нервы. Кухня отеля была по прежнему закрыта, так что ресторан пришлось искать среди бесконечных улиц джазовых заведений и баров. Уже вернувшись в свой номер после удивительно неплохих омаров на гриле из забегаловки в середине ничего, Винсент осознал что у него с концами из головы вылетело спросить хоть что-то про завтра у Аластора. Тот исключительно по собственной инициативе предложил ему оговорить время встречи, но и намека ни сделал на…на что-либо еще. Аластор выглядел как человек, для которого не последнюю роль играют все эти культурные детали. А он взял и забыл. Выкуривая сигарету из купленной днем упаковки на балконе, Винсент прокручивал в голове одни и те же мысли снова и снова. Вид отражающихся на мутной поверхности Миссисипи карнавальных огней, будто мириады светлячков на летнем болоте, никак не помогал. Только горький вкус на языке, тянущий к мусорной корзине уволакивал все дальше от реальности. В конце концов, не существует дресс-кода для народных сборищ. Главное — надевая рубашку расстегнуть побольше пуговиц. И все же. И все же. Невозможно. Остаток ночи он проворочался в кровати. Перед глазами плясали зеленый, фиолетовый, а еще почему-то красный и, когда по утру ему пришлось-таки предстать перед шкафом, в котором висели две рубашки — одна гавайская, другая белая, с голубыми полосами, — он был готов выкурить всю оставшуюся пачку. Однако его волнения оказались бессмысленными. Завтрак искать ему не пришлось. В главном холле отеля накрыли длинные столы. Каждый как один был забит всевозможной сдобой, и только ближе к открытым на праздник дверям стояла одинокая тарелочка фруктов. По стене напротив стойки ресепшена расставили то и дело обновляемые персоналом кофейники и сахарницы. Он прошел мимо, чувствуя подступающую тошноту от одной мысли об общем содержании жира в комнате, к которому он определенно не был готов после вчерашней бутылки апероля. Только захватил кофе. Но снаружи мало что изменилось. Большинство кафе, и веранд, которые он видел всего сутки назад, закрылись — перед ними словно из ниоткуда выросли ряды лавчонок с пончиками и булками; другие же, оставались за прилавками, изменив меню на “праздничное”. Все выкрашенные в зелено-желто-фиолетовые цвета. Прошаташвись около получаса Винсент сдался, решившись на мясной пирог недалеко от набережной. Позже же он с отвращением пенял на одиозные игрища матушки судьбы. Он не совсем понимал почему Аластор хотел встретиться только ближе к вечеру. Он тоже любил свою работу, и был готов чем угодно пожертвовать ради места на новогодней программе ABC, но на день благодарения, — проклиная себя и этот мир, — отказал бы любому приглашению. Однако за пару их встреч само понятие непонимания для него породнилось с образом Аластора, перейдя на уровень ассоциации. Аластор был сдержанным, но открытым, читающим между строк и говорящим вслух. Они были знакомы дня два, и Винсент едва-ли знал о нем хоть что-то, но вызывающее чувство близости, тянущее к мужчине каждый раз когда прелестные шоколадные кудри мелькали под рукой тянуло его в бездну. Сюрреалистично. Насколько велик был шанс так легко с ним сблизиться? До пяти часов вечера он гулял по обвешанному тканью и светильниками Французскому кварталу среди сгущающейся все больше толпы. Совсем скоро основное шествие парада должно было начаться, так что люди, днем еще хоть как-то умещающиеся в забегаловки и открытые бакалейные лавки, лавиной костюмов разной степени раздетости, — леди, прикройте бока, мы не в какой-нибудь там Индии, — хлынули на темнеющие улицы. Солнце в эти дни садилось все еще довольно рано, так что встречались они на закате. Винсент не понимал и места встречи. Они снова оказались всего в нескольких поворотах от Бурбон Стрит. Проходя валяющегося на лестнице парня с криво повязанным вокруг шеи галстуком и бутылкой вытекающей на асфальт в руке, он уже мог слышать тот тип гомона, который бывает на Тайм-Сквер. Слова Аластора про яичную скорлупу сами собой всплыли в голове. Может, будет только лучше, если его закидают яйцами. Тогда рабочая рубашка будет не так заметна. Да и Аластору, кажется, это понравится. Он был почти готов смириться со своей судьбой, когда все же усмотрел знакомые короткие кудри, едва выделяющиеся из общей массы. Одень Аластор, как и прежде, красный жилет — его не составило бы труда найти. Однако сегодня мужчина явно не собирался работать. Узко приталенная, фиолетовая slim fit из хлопка с развернутым черном галстуком никак не помогала ему выделиться среди дикого смешения трех одинаковых цветов. И все же. Вблизи он выделялся. — Ал! — позвал он издалека, пробираясь сквозь людей, — что за место? Это твой скрытый план по подчеркиванию моих глаз? Я могу просто снять очки! Он не мог. Он бы был слеп как крот. Это что, тон флирта одиннадцатилетки? Флирт. Абсолютно невозможно. Абсурд. Мужчина обернулся на голос, но не стал пытаться приблизиться. Под оранжевым светом фонаря Аластор с яркой улыбкой ждал его, заняв местечко у бордюра в пробеле между бесконечными лавками. Вечер выдался удивительно теплым, с редкими порывами по-настоящему весеннего ветра — единственного спасения в знойном потоке платьев и пиджаков. Многие лавочники, по старой мудрости спроса пользуясь шансом к всевозможным пресыщенным закускам выставляли на прилавки настойки со льдом и коктейли. В клетчатом шатре справа от них как раз продавали домашний лимонный ликер. Упитанная дама, заведующая киоском раздавал посетителям к завернутым крафт-пакетам маленькие бумажки и кусочки шоколада в салфетках. У Аластора в руке был похожий пакет. — Мне показалось, что тебе просто не терпится оказаться на месте сдобной начинки, mon cœur! — весело поддел тот, не предлагая места рядом. Наоборот, будто высматривая что-то за спиной Винсента. — Не хотелось бы пачкать такую красоту, — совсем не отказываясь, заметил он, указывая на сворачивающую его разум в тромбовый комок фиолетовую рубашку. Несколько верхних пуговиц на ней были расстегнуты, свободно показывая ключицы и намек тонкой груди за повязанным бархатным шарфом. Шелк поблескивал черными матовыми нитями на запястьях и у ворота, делая слишком хороший акцент. Его внимание легко рассеивалось. Аластор только безучастно махнул рукой, и двинулся против толпы. Винсент последовал за ним. Они свернули на улицу Святой Анны. Отсюда он легко мог видеть возвышающийся за зданиями темную в ночи собор-базилику. Гигантские часы, скрытые пологом мрака пробили семь ударов, и затихли, брошенные всеми к главному пику грехопадения. Люди вокруг входили в ритм всеобщей эйфории. Должно быть, это также было причиной, по которой Аластор советовал ему не ходить. Чем дальше они шли, тем более распутным становилось все вокруг. У каждой двери, перед каждой стеной и проулком галдящие компании из ночных девиц и юнцов в шортах не давали места проходу. Все они держали бутылки или рюмки, с крыш и таких же переполненных балконов летели окурки. Под его ногами месиво из пролитых жидкостей и выроненной еды превратилось в жутко пахнущую кашу, на которую никто не обращал внимания. Музыка, летящая из всех открытых окон создавала жуткую какофонию звуков. Когда они вышли на Орлеан Авеню, его голова кружилась от поступающего отвращения. Он явно слишком стар для подобных развлечений. Любому человеку с развитыми мозговыми отделами станет дурно от одного только вида этого смрада. И все же Аластор перед ним улыбался как прежде. Будто шабаш вокруг не касался его — просто не мог достать. Излучаемое мужчиной апатичное спокойствие успокаивало и охлаждало разум лучше, застрявшего среди высоких зданий, ветра. Сердце словно обдавало сладким озерным бризом, стоило только взглянуть, и, как глупое животное, ища покоя, он бездумно следовал за ним. Свет фонарей, когда они вышли к повозкам стал настолько ярким, что ночь было невозможно отличить ото дня. Широкий ряд проезжающих платформ разделил квартал на две части, словно гигантская золотая река. Бойю напоминали вырезанные из дворцов всего мира сценки, выкрашенные в три креольских цвета Жирного Вторника. Каждая, закутанная в тысячу слоев пышной ткани и металла, сверкала, слепя глаза, напускной роскошью. Среди огромных бумажных цветов, люди на сценах танцевали в одежде, украшенной перьями и камнями. Бубенцы на их руках и ногах было едва слышно в общем гвалте. Пары высоких женщин и мужчин на носах повозок носили полностью скрывающие их головы маски. Закутанными в блестящие стразами перчатки, руками они разбрасывали еду и украшения вокруг платформ. Цветные бусы, мерцающие монеты — в огнях вспышками летали вокруг. Все шествие создавало неизгладимое впечатления распирающего буйства. Чувствуя, как не останавливающийся ритм доносящегося словно отовсюду джаза, вгоняет его в единой городское безумие, Винсент бездумно потянулся к вороту рубашки. Ему невероятно хотелось выпить, позволить поступающему по костям напряжению укорениться и осесть, чтобы горячая кровь больше не мучила голову и сердце. Аластор знал, что делал, покупая для них алкоголь. Это стало бы настоящим спасением. Однако, повернувшись к мужчине, Винсент замер не в силах сделать движения. На самом деле, он не мог выдавить и слова, чувствуя как дыхание спирает и конечности в раз немеют словно под чертовыми нейролептиками. Тяжелый ком, застрявший в его горле ухнул в желудок, чуть не сбив его с ног. В тени подвесной крыши Аластор стоял, заложив руки за спину, выделяясь светлым берегом среди бушующей вокруг толпы. Долетавший до него с единственного пустого проулка бриз раздувал вьющиеся у висков кудри, открывая вид на мирно прикрытые глаза, сверкающие огнями медовых отблесков. С тихой улыбкой следя за пролетающим мимо него безумием, мужчина наслаждался ослепляющим всех вокруг празднеством. Заметив на себе взгляд, Аластор повернул голову. У изящно поднятых уголков глаз вытянулись озорные морщинки, румянец кротким налетом пудры рассыпался по аккуратным скулам. Игриво наклонившись, он протянул руку, смотря прямо на него. Свет уличных ламп за его спиной красиво очертил нежную фигуру как синяя луна вечером их первой встречи у фонтана. — Laissez les bons temps rouler, — шепотом тихим и ласковым, как звук травы в ночном поле, позвал он. И сквозь вакханалию движений, сумасбродицу шума и стук собственной крови Винсент не мог не услышать. Невероятно. Невозможно. Чувствуя как восемь ударов железного колокола закрывают дверь для его души, он потянулся вперед на ватных ногах, хватая чужое запястье с рвением утопающего, хватающегося за ледник. Алкоголь был не нужен. Он добровольно сгинет в ледяном омуте. Проулок и правда оказался пустым. Удивительно тихим и темным, похожим на бесконечный лабиринт поворотов. Он не осознавал как долго они шли — бежали? он не знает, — знает только то, что когда блеск снова ударил в глаза вокруг них больше никого не было, а Аластор все еще держал его руку. Кожа пальцев у него была восхитительно гладкой. Смотря как Аластор достает из кармана ключ, оборачиваясь, только чтобы улыбнуться ему, Винсент чувствовал как искры в груди превращаются в бурлящие пузырьки, приятной истомой подступая к горлу. Он постарался сгладить рвущийся наружу восторженный оскал. Теплая рука увлекла его за открывшуюся темную дверь, тут же закрывшуюся за ними с легкой подачи. Горячее даже в мартовскую ночь тело во вновь окутавшей их темноте чувственно прижалось к его собственному. Винсент, отключившись от окутавшего его волнительного, абсолютно восхитительного аромата корицы и антикварных пенни всего на мгновение, медленно поднял ладони. Невозможно. Он чувствовал порывы дыхания на шее, и шероховатость матовых нитей на складках мягкой рубашки, что блестела в свете фонарей. Он чувствовал влажность прямо над селезенкой, растекающийся по измятой рабочей рубашке жар прямо под ребрами, и головокружение, почти легкую сонливость. А потом внезапно начавшую нарастать боль. — Tu es prêt á manger, — кротко шепнул ему в ухо волнующий голос. Звук ударил вслед за стуком сердца, отдаваясь тревогой в груди. Влажность под тканью рубашки пульсировала, разрасталась агонистическим желанием закричать, а потом волшебный силуэт мужчины перед ним отдалился, и Винсент рухнул на пол, теряя сознание. В его сне за закрытыми веками он видел красные блики и тонкую улыбку. А потом он проснулся так же быстро как и уснул. Боль в животе стала только сильнее. Первичная дезориентация накрыла вернувшейся тошнотой, перед глазами все плыло совсем не морскими волнами, а мышцы рук ныли, как лишь однажды прежде — после суток спортивного зала. Не лучшее его решение. Пытаясь размять тянущие запястья, он, было, хотел их вытянуть, но сумел только дернуть все туловище целиком вперед. Кисти отдались жгучим ощущением ожога, а место под левым ребров взорвалось тяжелой болью. Пытаясь не запищать как последний слабак, он сделал длинный вдох полной грудью. Зрение начало возвращаться. Где он? События вечера плавно возвращались в его истерзанную барбитуратом голову, — он все еще чувствовал жуткую слабость. Фонари, парад, улыбка. Свет. В голове пустотой гулял ветер. — А мы уже проснулись? — заботливый тон привлек его внимание. Нелогичный хаос происходящего начал потихоньку приобретать форму и даже подобие смысла, складываясь в почти законченную картинку. С усилием потянув руками еще раз, Винсент вздернул голову, рассматривая мужчину перед собой. Аластор, окинувший его взглядом забавляющегося происходящим человека, отвернулся к столу, на котором что-то готовил. Совсем недалеко от его левой руки лежал окровавленный резак. Кровь на ноже, видимо, была его. А невыносимая боль в животе, так же видимо, была резаной раной. И еще, видимо, его привязали к какому-то деревянному столбу в комнатушке, полной костей, гвоздей и вырезанных на стенах закорючек. Нет, не совсем так. Видимо, его кумир привязал его к какому-то деревянному столбу в комнатушке, полной сгнивших тел, нечестивых символов и знаков самого дьявола. Этот ебанутый пырнул его ножом! — Ал, Ал, — сглатывая вставшую между миндалинами сухость, попытался рассмеяться он. Мышцы тут же несогласно сократились в колком приступе — может поговорим? Я чем-то тебя расстроил? Он чувствовал как кровь все еще вытекает из его живота прямо на его же брюки. — О, что ты, chérie, — весело напевал тот, схватив резак, которым он только что проткнул человека — его, Винсента, — , и начав что-то им нарезать, — ты был таким обходительным и милым, просто идеальная жертва! Голос мужчины лучился удовольствием. Напевая себе под нос, он орудовал массивным лезвием с ловкостью заправского акробата, в несколько движений измельчив то что-то — абсолютно огромное для того чтобы быть просто тушей. — Стоит ли меня тогда убивать? Знаешь, я ведь могу лучше, если скажешь что не так… Подкинув нож в воздухе так, что ручка сделал полное сальто перед тем как приземлиться прямо между элегантных длинных пальцев, Аластор подошел к нему вплотную и присел, оказываясь с Винсентом на одном уровне. — Не будет ничего лучше, чем сидеть тихо и покладисто пока я с тобой не закончу, — погладив его по растрепавшимся волосам, увещевающе тянул мужчина. Непроходящая острая боль и накатывающая снова и снова рвота сильно истрепали его терпение. Если бы за весь день он выпил хоть каплю спиртного, возможно, — просто возможно, — большую часть жизни абсолютно отсутствующая выдержка не дала бы такого сбоя, но все происходящее играло на лопнувших с пару минут назад нервах ух как сильно. В конце концов, чувствуя накрывающую его желчь, Винсент изобразил сардоническую улыбку, легко переплюнувшую бы любого столбнячного овоша. — Ты, шизанутый маньяк, — сквозь спадающую грязную челку, смеялся он, — на хуе я вертел твое “лучше”. Вернувший ему острую улыбку Аластор, отпустил его голову, поднимаясь с колен. — Попрошу без оскорблений, — натянуто попросил тот, почти шипя сквозь улыбку — с моей вменяемостью все более чем в порядке. — О да, конечно, — расходился Винсент, с каждым словом все больше повышая тон, — заманивать людей трахом чтобы потом связать и грохнуть для какого-то хéрового вуду-ритуала это блять очень в порядке. Особенно с хибарой в антураже кладбища. Ты тут живешь? Да просто хренов эталон нормальности! Эхо его крика отражалось от ободранных масляных стен. — Хахаха! — закидывая голову, театрально заходился в задушенном хохоте Аластор, — не мужчине, так кропотливо планирующему мое похищение, говорить о нормальности, mon cher. Неужели ты верил, что я не замечу пентобарбитал в бутылке? Моток изоленты во внутреннем кармане пиджака? Серьезно, Винсент? — ярко красные в холодном освещении глаза сияли злобной брезгливостью. Он в несдержанном порыве замельтешил перед ним из стороны в сторону, размахивая ножом, — прикосновения, заигрывания. Флирт! Я все думал — насколько низко у тебя выйдет опуститься, — лезвие скакало вправо-влево, вправо-влево. — Ебать! Я хотя бы не наслаждаюсь трупной кашей как благовониями на завтрак! — Конечно, трахать, заметь, — твоими же словами, — перед тем как убить многим лучше, — сочащейся ненавистью к просто уже к словам выходящим из его рта, почти вырывал из себя Аластор. Он выглядел измученным. С натянутой улыбкой снова наклонившись над Винсентом, он провел рукой по открытой ране, заставляя все его тело дергаться. Слизнув с пальцев кровь, Аластор приставил нож ему к шее. — Dommage, — вздохнул он, почти разочарованно, — твоя кровь очень неплоха на вкус. — Сука, — только и прохрипел Винсент. На следующее утро, лежа в ванне с семенами аниса, Аластор через неприкрытое шторами окно разглядывал виднеющийся за креольским крышами собор Святого Луиса. Светлое здание в солнечных лучах радушно принимало толпы стремящихся к проповеди грешников, спешащих замолвить словечко за свои вчерашние проступки. Неделя фривольных празднеств подошла к концу, большие круглые часы пробили полночь, и не заигравшиеся допоздна детки получили шанс сбежать от вернувшихся в преисподнюю демонов. Теперь, в Пепельный святой день они начинают новую жизнь. Конечно, только чтобы через сорок дней вернуться к началу как на замкнутой по концам мелодии. Никто никогда не думал об искуплении. Из кухни доносился оживленный мотив. «To heaven, mmm heaven…» Взглянув на лежащую перед ним рабочую рубашку с синими полосами, Аластор улыбнулся. «I'm in heaven.»

***