Черно-белые холсты

      Я решила вернуться в старую квартиру Феликса. Поднялась по знакомым ступеням, нажала на кнопку звонка. Дверь открыла женщина, которую я раньше никогда не видела. За её плечом виднелась комната, казавшаяся чужой, хотя всё ещё хранившая что-то от прежнего времени. Она внимательно посмотрела на меня, и прежде чем я успела что-то сказать, спокойно объяснила, что человек, живший здесь, уехал семь лет назад. "Семь лет…" — эти слова раздались в голове, как эхо, будто что-то далёкое и потерянное.       После всех этих восьми лет, что я провела в Японии, меня охватила тоска. Я так хотела встретить Феликса. Но в этом огромном городе, где каждый день сливается с предыдущим, где лица незнакомцев проплывают мимо, как в тумане, как можно найти кого-то, если ты знаешь лишь его имя? Всё казалось настолько недосягаемым, что от мысли об этом становилось ещё тоскливее. Как будто наши жизни когда-то пересеклись, а теперь стали параллельными линиями, которым уже не суждено встретиться вновь.       Выйдя из дома, я втянула в себя холодный, сухой воздух, который будто обжигал лёгкие. Время от времени я подносила замёрзшие ладони ко рту, слегка дыша на них, но мороз цепко держал их в своих объятиях. Возле светофора, под синим, тусклым светом старых фонарей, я стояла, ожидая, когда загорится зелёный. Машины проносились мимо одна за другой, оставляя за собой следы выхлопов и снега, разбитого колесами. Я смотрела на каждую из них, и с каждой новой мыслью появлялась странная надежда — а вдруг в одной из них сидит Феликс? В Санкт-Питербурге, в городе с вечной зимней серостью, где улицы покрыты ледяной коркой, такой возможности, казалось, хватило бы, чтобы согреть хоть на миг.       Быстро перебежав дорогу, я продолжила идти вдоль обледенелого тротуара, краем глаза замечая вывески старых магазинчиков, их тусклый свет прятался за запотевшими стёклами. Вдруг меня насторожили громкие голоса — два мужских и третий, слабый, будто детский, с запинкой на каждом слове. Звук доносился из-за угла одного из магазинов. Сердце сжалось, и я, сама не зная почему, свернула туда. То, что я увидела, заставило меня замереть. Двое парней яростно избивали лежащего в снегу человека. Вокруг него валялись тубусы, напоминающие какие-то чертежи или рисунки, которые они старательно затаптывали в снег, словно пытались стереть не только бумаги, но и самого парня, который прижимался к земле, беспомощно закрывая голову руками.       Я вышла из-за угла и, не думая, прокричала, чтобы они остановились. Мой голос, неожиданно для самой себя, прозвучал твёрдо, и это, к моему удивлению, сработало. Парни замерли на мгновение, бросив взгляды в мою сторону. Но через секунду их лица озарил неприятный, зловещий смех. Один из них лениво оглядел меня с ног до головы и, бросив взгляд на лежащего в снегу парня, презрительно произнёс: «Не по нашей чести женщин бить. Да и парню на сегодня хватит». Они обменялись насмешливыми взглядами, словно только что завершили какое-то незримое соревнование. Я почувствовала, как холод стал ещё более ощутимым, будто сам воздух вокруг сгустился от их присутствия.       Когда они, наконец, ушли, я подошла к лежащему парню. Он медленно поднял голову, его лицо было в синяках, но в глазах — странное спокойствие. Я помогла ему встать и начала собирать разбросанные по снегу тубусы. Холод проникал сквозь перчатки, но я почти не чувствовала его — что-то другое занимало мои мысли. Когда он поднялся на ноги и слегка выпрямился, мне показалось, что я уже видела его раньше. Это чувство было слишком знакомым, но я не могла вспомнить, кто он. Как будто это лицо из прошлого, стёртого временем, пыталось вновь всплыть на поверхность. Я искоса посмотрела на него, пытаясь понять, откуда же я его знаю, но память предательски молчала.       Мы пришли в его маленькую квартирку. Старая, с потёртыми обоями и редко скрипящими половицами, она была странно погруженнной в тишину и покой. Спокойствие нарушалось только мерным тиканием таких же как и квартира, старых, но рабочих часов, высящих на стене и редким мяучанием кота. Стены были украшены небрежно повешанными картинами, высящих над старой, резной мебелью. Но не смотря на якобы старый вид, внутри было довольно чисто, за исключением разбросанных тут и там листов бумаги — словно рисунки срывались с холстов и оживали в этом тесном пространстве. На полу, грациозно вытянувшись, сидела чёрная кошка с блестящей шерстью. "Это Алиса," — сказал он, слегка улыбнувшись. В этот момент я невольно засмеялась, и он удивлённо поднял на меня глаза: «Что такое?»       Я рассказала ему, как мой старый друг однажды проспорил нашей общей подруге и пообещал назвать своего кота в её честь — именно Алиса. Его улыбка стала шире. «Вот это совпадение!» — сказал он, и в этот момент в комнате возникло ощущение, что мир странным образом сужается, сводя вместе случайные, но важные детали нашей жизни.       Он пригласил меня на чай, робко спросив, что я предпочитаю. «Кофе есть, но он дешёвый и осталось совсем немного,» — объяснил он, наливая кипяток в старый чайник. «Я сам больше пью чай, он как-то успокаивает. А кофе у меня только для редких гостей. Да и гости у меня редкие, только вот домовладелица иногда заглядывает, чтобы забрать квартплату». Его слова прозвучали спокойно, но в них читалась некая усталость, как если бы вся жизнь его была таким же тихим и немного одиноким, как эта квартира.       Мы пили чай, постепенно разговорились, и я не заметила, как время стало ускользать. Час за часом мы говорили обо всём и ни о чём, как будто мир за пределами этой квартиры остановился. В какой-то момент я поняла, что прошло слишком много времени, и мне уже пора было уходить. Время неумолимо возвращало меня в реальность, но что-то оставалось недосказанным, как будто в этом вечере была скрыта глубина, к которой мы так и не добрались.       Мы договорились встречаться каждые несколько дней. Месяц пролетел незаметно, и вот в очередной вечер, когда мы сидели за столом с тёплыми кружками чая, он вдруг, чуть покраснев, спросил меня, не против ли я попозировать для него. Я была несколько удивлена этим предложением, и это удивление, похоже, ещё больше смутило его. Но несмотря на это неловкое молчание, я сказала, что не против. Его смущение постепенно растворилось в лёгкой улыбке, и в этом мгновении, когда слова и молчание переплелись, возникла новая нить нашей связи.       Я села на стул и замерла в ожидании его указаний. Однако он, заметив моё ожидание, пояснил, что не видит смысла в постоянных поправках, как это делают другие художники. «Я предпочитаю, чтобы человек сам выбирал, как ему удобно сидеть,» — сказал он. «Так эмоции и сама картина становятся более живыми и искренними. Лучше, если позирующий будет чувствовать себя естественно.» Его слова звучали с неожиданной простотой и уверенность, которая придавала процессу особую значимость. Я постаралась расслабиться и найти своё удобное положение, чувствуя, как в комнате начинает наполняться нечто более глубокое, чем просто кулинарный аромат и тихие разговоры.       Я устроилась так, как мне было удобно, и часы пролетели незаметно, среди разговоров и перерывов на чай. Он был поражён моей усидчивостью и признался, что сам едва выдержал бы и десяти минут. Ночь застала нас, когда стрелки часов пробили десять, и я поняла, что возвращаться домой не только бессмысленно, но и небезопасно. Поэтому я осталась ночевать у него.       Нам не спалось, и за окном начался снегопад. Мы сидели под пледом у окна, наблюдая, как машины проезжают мимо, и как снежинки бесконечно кружатся в ночном воздухе. Пили тёплое какао, которое, как он сам признался, стало редким гостем в его доме. Но с тех пор, как я начала приходить, его квартира начала преображаться. Чёрно-белая атмосфера его рисунков, что когда-то наполняла пространство, стала уместной только на холстах. Теперь дом наполнялся цветом — я приносила горшки с цветами, яркие безделушки. Сидя так, укрытая пледом и с тёплым какао в руках, я чувствовала спокойствие, будто вновь обрела то, что давно потеряла. В этот момент всё казалось на своём месте, как будто даже зимний снег и тихие разговоры были частью чего-то большего, что наконец-то вернулось в мою жизнь.