Ее Новый год

Квартира утопала в полумраке, нарушаемом лишь холодным светом уличного фонаря за окном и одинокой гирляндой, брошенной на спинку дивана. Лера заклеила последнюю картонную коробку скотчем. «Кухня» — вывела она маркером и откинулась на пятки, смахивая со лба пыльную прядь волос. Прошло полгода с предательства Алексея, а она все еще разбирает то, что он оставил. Подруга советовала все давным-давно выкинуть, но рука у Леры не поднималась. Было как-то жалко, да и, наверное, неправильно выкидывать чужие вещи. Тем более Алексей, стоило заговорить с ним об этом, говорил, что обязательно все заберет. Просто сейчас времени нет. То работа, то родные, то Катенька его заболела, то он заболел. Хотя внутри Лера знала, что причина в другом. Она просто дурочка. Ей изменили, привели в дом любовницу в день ее рождения, а она все равно скучала по этому кобелю-чтоб-его-Алексею. Иначе бы она провела новый год не одна. С подругой, родней или на худой конец первым встречным. Тишина гудела в ушах навязчивым, физическим гулом. Предновогодняя, парадоксально одинокая ночь… Чтобы заглушить эту тишину, Лера полезла на верхнюю полку шкафа и стащила оттуда плоскую коробку с искусственной елкой и пластиковый контейнер с игрушками. Через несколько минут маленькая пластиковая елочка стояла в углу зала. Из контейнера посыпались знакомые шары, звезды, фигурки. Их было так много… За столько лет и неудивительно. В отдельном пакете лежала гирлянда, дождик и мишура. Ее Лера повесила первым делом, а после полезла в гору игрушек вслепую. Рука нащупала что-то маленькое, тщательно упакованное в папиросную бумагу. Лера развернула хрустящий слой. На ладони улегся стеклянный лисенок с крошечными янтарными глазками. Вместе с ним перед глазами всплыли воспоминания: ярмарка, мороз, щеки, пылающие от холода, его рука, сжимающая ее руку в варежке. «Смотри, это же вылитая ты! Красивая, хитрая и независимая». Укол ностальгии был таким острым, что Лера на мгновение зажмурилась и едва не заплакала. Вдруг в тишине раздался звон. К ней кто-то пришел. Сердце екнуло с нелепой, предательской надеждой. Лера повесила лисенка на елку и подошла к двери, заглянула в глазок и замерла. На площадке стоял Алексей. Открыв дверь, она увидела его растерянное лицо. Он не смотрел ей в глаза, его взгляд скользил по стене где-то за ее плечом. От него пахло зимней улицей и чем-то чужим — не его старым одеколоном. — Извини, что без звонка, — выпалил он. — Мне на завтра срочно нужна коробка. Та, что с бабушкиными игрушками. Ты не могла бы ее отдать прямо сейчас? Зачем он пришел? Почему сейчас, когда она, наконец, набралась сил собрать оставшиеся вещи? Но сказала она другое: — Заходи. И не забудь разуться, я сегодня пропылесосила. Он неловко замер в прихожей, неуклюжий и чужой. По квартире разлился чужой цветочный аромат. Так пахла Катя… — Коробка там, перед елкой, — кивнула Лера, не отводя взгляда. Алексей бросил беглый взгляд в зал с их общим прошлым, но не сделал шага. Его внимание приковала маленькая искрящаяся ель у окна, на ветке которой висел, подмигивая янтарным глазком, стеклянный лисенок. Лицо Алексея дрогнуло, исказившись болью и раздражением. — Я думал, он в моей коробке, — Его голос прозвучал резче, чем Лера ожидала. «В моей? В нашей!» — подумала девушка. — Чай будешь? На улице должно быть холодно, — перевела тему Лера, поворачиваясь к кухне. — Пожалуй, можно. Они сели за стол, за которым когда-то смеялись и строили планы. Теперь его поверхность разделяла их, как пропасть. — Как ты? — спросил он наконец, уставившись в кружку. — Нормально. А ты? — ответила Лера, следя, как плавает лимонная долька в ее чае. — Тоже. Еще глоток. Еще тишина. Он вертел в пальцах упаковку от чайного пакетика, сжатую в комок. — На самом деле это все Катя, — начал он. — Кате завтра нужны эти игрушки. Для фотосессии. Она устраивает «идеальный праздник в стиле наших бабушек» в студии. Лера медленно подняла на него глаза. — Фотосессия? — Да. Ей нужен аутентичный, винтажный антураж, — явно цитируя Катю, ответил Алексей. — Для инстаграма. — Точно. Она же блогер. — Да-да, блогер. Уже миллион подписчиков, — Алексей заметно развесел. — Может видела, мы с ней снялись в рекламе колбасы. Как семья снялись… Ну знаешь, в стандартном сюжете: завтрак, дети, школа, работа, кот. — У вас же нет ни детей, ни кота. Алексей осекся. — Дети актеры, Лер. Как иначе? Кого попало не возьмут. — А кот тоже актер? — с усмешкой спросила Лера. — Не знаю. Все может быть. Лера взглянула на лисенка, что все еще висел на елке. Когда-то он был символом их первого серьезного свидания. А сейчас — он просто возможный реквизит для его новой… любимой женщины. — Понятно. Тогда давай переберем твою коробку. Чтобы ты забрал только «аутентичные». А мое оставил. Горечь поднялась комом в горле. Раньше Алексей, как и она, мог провести у прилавка не один час выбирая игрушку на елку. Стеклянную, непременно ручной работы. Такую, что стала украшением его, а потом и ИХ дома. А теперь это были просто игрушки? Она двинулась в гостиную и села на паркет, скрестив ноги. Алексей, после небольшой паузы, неохотно последовал ее примеру и устроился напротив. Между ними легла открытая коробка, пахнувшая нафталином и временем. Лера начала вынимать хрупкие свертки, заботливо обернутые в газету полувековой давности. Первым появился картонный Дед Мороз, весь криво заляпанный выцветшей серебряной краской. — О, — невольно вырвалось у Алексея. — Я его в третьем классе красил. Помнится, умудрился тогда размазать серебрянку по новому дивану. Бабка гонялась за мной со скалкой. Уголки его губ дрогнули в почти улыбке. Лера достала коробочку с набором шаров, на которых были нарисованы акварельные виды советских городов: Москва, Киев, Таллин… — Мы с папой каждый год искали здесь Ленинград, — тихо сказала она, проводя пальцем по холодному стеклу с изображением Исаакия. — Это был город моей мечты. Он обещал свозить меня. Не успел. — Помню, ты рассказывала, — отозвался Алексей, и его голос утратил металлическую скованность. Напряжение начало таять, уступая место призраку былой близости. Они смеялись над уродливой шишкой, которую он когда-то слепил из пластилина, и над потускневшими стеклянными сосульками. На мгновение обида отступила, согретая странным теплом распакованных вместе воспоминаний. И тогда ее пальцы нащупали в коробке, не в его, нечто круглое и тяжелое. Лера вынула стеклянную сферу. Внутри, в искусственно насыпанном снежном вихре, стоял крошечный домик со светящимися окошками. Подарок на их первую новогоднюю ночь в этой квартире. Она перевернула шар. На донышке синими чернилами было выведено его почерком: «Чтобы наш дом всегда был таким прекрасным и теплым». Воздух в комнате вдруг стал густым и неподвижным. Смех застыл на губах. Лера не поднимала глаз, чувствуя, как накатывает новая, леденящая волна. Тишина зазвенела в ушах оглушительным, невыносимым грохотом. Она держала в руках не просто игрушку. Она держала в руках не сдержанное обещание. Тишину разорвал его хриплый голос. — На самом деле я пришел не только за ними, — выдохнул Алексей, глядя на сферу в ее руках. — У Кати там… всё идеально. Стерильно. Её праздник — это постановка, реквизит, свет. А здесь… — Его взгляд блуждал по коробкам, по гирлянде, по её лицу. — Здесь пахнет мандаринами. И хвоей. И… нашей жизнью. Настоящей. Он сделал паузу, и слова повисли в воздухе. — И что ты хочешь этим сказать? Хочешь вернуться? Сделать вид, что этих шести месяцев не было? — Я не знаю, Кать, ой, Господи прости, Лер! Она мне вытрясла всю душу, я запутался. Я думал, что в отношениях с ней проблемы уйдут. Мне станет легче, проще. Но не стало. Стало только хуже. Мне так тяжело, Лер. Он потянулся к ней рукой. Всё внутри Леры сжалось в один болезненный, горячий клубок ярости, что душила предательский росток надежды. Она резко встала, подошла к ёлке и сняла со стеклянной ветки лисёнка. Подойдя к его коробке, она протянула хрупкую фигурку. — Забирай. Все забирай. И его тоже. Он всегда был твоим. Символом чего-то хитрого, свободного. Того, что не место в клетке семейной жизни. Алексей потянулся, его пальцы уже готовы были принять этот стеклянный символ. Но в последний миг её собственные пальцы дрогнули и лисенок упал и разбился. Раздался короткий, сухой хруст. Тонкое стекло лопнуло на осколки. Крошечный янтарный глазок отскочил и, звеня, покатился по паркету, теряясь в тени. Лера наклонилась, чтобы собрать осколки, но тут же порезалась. — Лера… — он потянулся к ней. — Вон! Просто забери коробку и уходи! Он застыл, потом медленно, будто против воли, поднял коробку и, не в силах больше ничего сказать, двинулся к выходу. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Лера осталась одна. Капля крови упала с ладони на блестящий осколок лисьей мордочки. Боль была острой, чистой и… освобождающей. Она смотрела на это маленькое стеклянное кладбище их прошлого — хитрого, свободного, несбывшегося. И в оглушительной тишине, приходящей на смену буре, родилось простое, ясное знание: цепляться больше не за что. Пора начинать жизнь заново. С чистого, пусть и заснеженного, листа. Лера перевязала руку. Легкая боль была теперь как метка, под которой можно подписать прошлое. Она спокойно собрала все осколки в газету и, не глядя, выбросила сверток в мусорное ведро. Потом подошла к елке с несколькими игрушками, подняла ее и высыпала всё содержимое в черный мусорный мешок. Шары, гирлянды, дождик — всё. Больше им не место здесь. Затем она вытерла ладонь, взяла телефон и, глядя на снег, хлопьями падающий за окном, набрала номер. — Аня, ты еще не купила шампанское? Заезжай ко мне. Да, прямо сейчас. Не в полночь. Сейчас. Будем встречать «мой» Новый год. Она положила трубку. За ее спиной, в почти пустой комнате было пусто. Но эта пустота была началом чего-то нового. И Лера поняла, что праздник приходит не с боем курантов. Он приходит тогда, когда человек решается перевернуть страницу своей жизни и начать ее заново. А значит — ее праздник наступил прямо сейчас.