Глитч

Глава 1.  РАСЧЁТ ЛД (теофиллин, перорально, человек, 91 кг) = 12.3 мг/кг Общая масса токсиканта: M = 91 * 0.0123 ≈ 1.12 г С учётом индивидуальной резистентности (стресс, гипертония, холестерин): M_скорр = M * k_ослабления, где k = 0.7 Итоговая масса: ≈ 0.78 г Время до необратимого нарушения проводимости миокарда (t): t = (ln(C_0) - ln(ЛД_50)) / k_элиминации Оценочное t: 12–18 мин. Мои кристально-белые волосы вьются на ветру в центре города. Сознательно распущенные. Каблуки цокают по пешеходному переходу, отбивая такт — ровно 92 удара в минуту. Ритм спокойного сердца. Не шаги, а метроном. Чёрное платье без единого узора отсекает меня от серой массы людей в округе. Я — нулевая точка в этом пейзаже. Отсутствие, а не персона. Цель: Лео Ракфорд. Возраст: 43. Пик уверенности, начало системных сбоев. Пристрастие: Виски Jack Daniel's. Выбор без изыска. Прагматичная классика, как и он сам. Вес:91 кг. Лишние 4.3 кг для его роста. Тело привыкло к давлению, но не к сопротивлению. Рост:182 см. Разница с моим компенсируется дистанцией. Всегда. Он, как и предсказывает расписание, сидит в ресторане «Angel Law» на втором этаже, за своим угловым столом. Обед с лоббистом из строительного холдинга. Меню известно и уже неинтересно: салат «Цезарь», стейк из мраморной говядины средней прожарки, картофель-гриль. Обильная, жирная пища — идеальный замедлитель метаболизма. Мой план не требует лишнего кровопролития. Он бесшумен. Безупречен. Мой инструмент сегодня — теофиллин. Способ доставки:его собственный бокал с Jack Daniel's, который он всегда разбавляет колой, маскируя горечь, как привык маскировать всё остальное. Рассчитанная доза превратит привычный ритуал в тихий триггер. Через 12-18 минут сердечная мышца, уже отягощённая стрессом и холестерином, воспримет это как приказ к остановке. Я уже здесь не нужна. Всё, что должно произойти, уже приведено в движение. Я не палач. Я — инженер, нажавший на невидимую кнопку. Остальное — вопрос времени и физиологии. Я поворачиваюсь и растворяюсь в потоке людей. Мои каблуки продолжают отбивать ровно 92 удара в минуту. Ритм всё ещё идеален. Как и расчёт. Мой входной протокол. Я подошла к зданию. Большая вывеска, стеклянные двери — всё кричит о статусе, недоступном для серой массы. Сегодня я не нарушитель. Я — элемент интерьера. Официантка. Мой контакт встретил меня у служебного входа. Форма. Белая блуза, чёрная юбка. Ткань села идеально, швы не жали. Как вторая кожа, лишённая отпечатков личности. Я проверила карман. Капсула с теофиллином на месте. Температура тела. Вес — неотличим от пылинки. Я подошла к столику. Угол. Лео Ракфорд и его гость. Воздух вокруг них пахнет деньгами и лёгким потом от скрытого напряжения. —Здравствуйте. Сегодня я буду вашим официантом. Ваши блюда уже готовятся. Может, начнём с напитков? Голос — тёплый, но не липкий. Улыбка — вежливая, но не запоминающаяся. Идеальная мимикрия. Лео даже не посмотрел в глаза — кивнул, уткнувшись в меню, которого не читал. —Сорок грамм Jack Daniel's. Лёд. Колу отдельно. Его спутник заказал портвейн. Предсказуемо. Я направилась к бару. Движения плавные, без суеты. Бармен — профессионал, он тоже часть системы, просто не знает, какой. Разлил. Стаканы запотели. В левом — виски, тёмно-янтарный, с тремя кубиками льда. Правая рука взяла его. Левая, опущенная вдоль тела, разжала карман. Капсула скользнула между пальцев. Поворот корпуса — ровно на 45 градусов, блокируя обзор со стороны кухни. Крышечка отщёлкнулась под ногтем. Белый порошок растворился быстрее, чем лёд успел дрогнуть. Без пузырьков. Без осадка. Я повернулась обратно, поставила стакан перед ним. Лёд слегка звякнул о гранёное стекло. —Ваш Jack Daniel's. Приятного. Он кивнул, уже погружённый в разговор о процентных ставках и тендерах. Поднял бокал. Сделал первый глоток. Фаза «Администрирование» завершена. Я отступила на положенную дистанцию. Сложила руки перед собой. Наблюдала. Не как человек. Как хронометрист, запустивший невидимый секундомер. Теперь — только физиология. Конвульсии начались на семнадцатой минуте. Точность: ± 60 секунд. В пределах допустимой погрешности, учитывая индивидуальные особенности метаболизма. Он упал со стула, издавая хриплые, животные звуки — последний сбой в системе, которую он считал управляемой. Скорая прибыла через девять минут. Констатировала смерть от обширного инфаркта. Слишком безупречно, чтобы вызвать вопросы. Идеально. Я покинула здание через служебный выход за пять минут до первого крика. Моя смена официально не начиналась. В кадрах внешнего наблюдения останется только женщина в чёрном платье, растворяющаяся в толпе. Неуловимая переменная, которая самоуничтожилась после выполнения функции. Утро. Перезагрузка системы. На завтрак — два варёных яйца, огурец, ромашковый чай без сахара. Стандартный набор макроэлементов для поддержания когнитивных функций на пике. Пищевой протокол — часть общей архитектуры контроля. Солнечный свет 23 июня слепил. Лишняя интенсивность. Я надела очки с поляризационными линзами. Мир приобрёл приемлемую контрастность. Новый файл. Новая переменная в уравнении. Цель: Марк Вернесс. Пристрастие: девочки предпубертатного возраста. Возраст: 28. Рост: 192 см. Аномально. Создаёт у цели иллюзию физического превосходства. Вес: 70 кг. Астеник. Хрупкие кости, слабый мышечный корсет. Профиль: социопат с педофильскими наклонностями и иммунитетом, купленным статусом семьи. Эмоциональный отклик оператора: запрещён. Помеха.Такие цели — системный мусор. Их устранение не месть, а санитарная корректировка. Эмоция — это шум. Шум мешает расчёту. Я подавила вспышку отвращения, переквалифицировав её в дополнительный мотивационный фактор. Безошибочность должна быть абсолютной. Его расписание было прозрачным, как и его патология. Каждый вторник, после визита к платному психологу для галочки, он заходил в «Café Blanc» на Часовой улице. Сидел у окна. Пил капучино. Смотрел на прохожих. Искал взглядом определённый типаж. Сегодня вторник. Я заняла позицию за два часа до его прихода. Мой образ — студентка с ноутбуком. Рюкзак, толстовка, наушники. Невидимка. Протокол внедрения. Вернесс вошёл, нервно оглядываясь. Заказал капучино и бутылку премиального энергетика «Vortex». Его руки слегка дрожали — отзвук утренней «терапии» кокаином. Он отнес напитки к своему столику, затем направился в мужской туалет. Окно в 42 секунды. Этого было достаточно. Я прошла мимо его стола, якобы направляясь к барной стойке за салфеткой. Мой рюкзак «случайно» задел спинку его стула. В движении, под прикрытием падающей с соседнего стола салфетки, заблаговременно подтолкнутой локтем, правая рука сбрасывает в открытую банку «Vortex» два быстрорастворимых геля. Они идентичны по цвету и плотности жидкости. Дигоксин в высокоусвояемой форме. Гелевый носитель растворяется за 8-10 секунд, не оставляя вкуса в уже сладком и горьком напитке. Я извинилась негромким шёпотом, даже не поворачивая головы, и двинулась дальше. Он вышел из туалета, сел. Сделал первый долгий глоток из банки. Фаза «Внедрение» завершена. Я наблюдала из-за руля припаркованного через дорогу автомобиля. Он сидел у окна, нервно дёргал ногой, тыкал пальцем в телефон. Принял таблетку из своего собственного запаса — бензодиазепин, чтобы «сгладить краты». Затем сделал ещё один глоток из банки. Расчёт был на кумулятивный эффект и химическое противоречие. Его истощённое сердце получило тройной удар: стимулятор кокаин плюс энергетик, депрессант и мой дигоксин, нарушающий ионный баланс. Организм, привыкший к хаосу, не справился с этой конкретной формулой хаоса. Он поперхнулся. Откашлялся. Схватился за грудь. Его лицо, всегда надменное, исказила гримаса удивления, будто система выдала ошибку, которую он не ожидал. Упал на пол, опрокинув столик. Хрустальная ваза разбилась. Люди закричали. Я завела двигатель. В главе «Вернесс» была поставлена точка. Работа выполнена. Клиент №48. Завершено. Причина: острая сердечная недостаточность на фоне полиинтоксикации. Шум: минимальный, локализованный. Следы: отсутствуют. Но по дороге домой, сверяя внутренний протокол, я отметила два отклонения от идеала. Аномалия 1: При виде Вернесса возник микросбой — импульс отвращения. Потребовалось 0,8 секунды на его подавление. Неприемлемо. Аномалия 2: В кафе, в момент его падения, я заметила на соседнем здании граффити. Не просто мазню. Стилизованную подпись, будто сделанную взрывом краски:  «HAKU».  И под ней — нарисованный первернутый крест. Примитивно, нарочито вызывающе. Это не имело отношения к моей работе. Это был шум. Я стёрла файлы, приняла душ, вода — ровно 38 градусов. Но в бесшумной квартире, где каждый предмет лежал на своём месте, этот образ — клеймо «HAKU» — висел в памяти, как несанкционированное пятно на белой стене. Глава 2. ИМПУЛЬС Я — НЕ ПАЛАЧ. Я — ХУДОЖНИК. МОЙ ШЕДЕВР — ЭТО КРИК ИХ СИСТЕМЫ В АГОНИИ. Сегодня у меня на заказе важная шишка. Сука, я так заебался уже от этой грязной работы. Иногда смотрю на этих офисных уёбков — сидят, кофеёк потягивают, в монитор тыкают, жизни себе не портят. А мне? Мне надо убивать. Понимаешь? Не работать — убивать. Каждый божий день. Ладно. Хотя бы я по-своему веселюсь. Взрывы — это красиво. Кишки — забавно, когда их много. Расчленёнка — вообще медитативное занятие, если не спешить. Ну, и прочая хуйня… чтобы скучно не было. Я прибыл на место. Старый, ублюдский офис. Не знаю, как бы его расхуячить. Может, взорвать? — уже было вчера, блять. Может, влететь с оружием? Да тоже хуйня какая-то. Окей. Сделаю им ебаную тишину. Вырублю свет. А чем бы ебнуть этого мужичка сегодня? Придумал. Расхуячу его голову монитором. Потом можно и поджечь. Для атмосферы. Я подошёл к зданию. Представился охраннику механиком по вентиляции — «запах гари из подвала». Долбоёб реально впустил меня. Пошёл искать, где тут генератор и вся эта херня находится. Примитивно — в подвале, ну а где ещё. Честно, я нихуя не техник. Так что просто найду где-нибудь стул и пульну его в эти провода. Нашёл. Взял табурет. Размахнулся. Поехали. Стул влетел в щиток с сочным, рвущим уши треском. Искры брызнули фейерверком. Сверху донёсся первый, дружный вздох ужаса. Потом — крики. Музыка. Им вырубило свет. А я двинулся к своей жертве. Он был на третьем этаже. В темноте, где его будет проще всего найти — он, наверное, уже орёт громче всех. Идиот. Сейчас приду и объясню. С помощью его же компьютера. Поднялся на ебаный третий этаж. Как же впадлу это делать. В свете фонарика, который выхватывал из темноты лица и испуганные глаза, я увидел его. Ублюдская короткая стрижка на бок, ублюдский пиджак. Он метался, пытаясь что-то кричать в темноту. Я подошёл сзади, резко выхватил телефон из его дрожащих рук. — Тебе уже не понадобится, ублюдок. Короткий удар в солнечное сплетение.Он издал хриплый звук и сложился пополам. Бля, где же тут его компьютер? О, нашёл. Самый большой стол, самый толстый монитор. Идеально. Я отцепил тяжёлый экран,ощутив приятную тяжесть в руках, и со всего маху хуйнул ему по бошке. Тупой, влажный звук. Он рухнул. Люди вокруг в панической суете, похоже, даже не заметили. Ещё ударов шесть. Для верности. Я всегда ношу с собой две фляги. Одна — чтобы утонуть в алкоголе. Другая — с бензином. Потому что работа у меня творческая. Облил этого обмякшего офисного червя с головы до ног и чиркнул спичкой. — Гори, сучка. Пламя вспыхнуло нихуёвое, осветив на миг всю комнату искажёнными тенями. Я сразу же развернулся и пошёл прочь, растворяясь в темноте. Чёрный выход. Хоть нихуя не понятно в этом лабиринте, но интуиция у меня как у зверя. Деньги за этого чмошника поступили на криптокошелёк, пока я шёл к своей машине. Плодотворный день. Пойду в бар. Обожаю пить. Это лучшее занятие в моём мире. На другие миры мне похуй в принципе. Бар на окраине, где собирается вся криминальная шелупонь. Бармен меня знает. Он для меня как второй брат. Зашёл. Полумрак, запах дешёвого виски и старого дерева. —Здарова, нахуй, — кинул я бармену через стойку. На его каменном лице поползла едва заметная ухмылка. —Привет, Пироман хуев, — ответил он, вытирая бокал. Да, меня зовут знакомые люди так. Не знаю почему, но я кайфую от взрывов, огня, пожаров. Поэтому всегда люблю заканчивать заказ с огнём. Начальство выёбывается, конечно. Но мне, в принципе, похуй. —Мне как обычно. «Как обычно» — это Brewmeister Snake Venom. Пиздец какое убийственное пойло. Самое то после очередного заказа. Оно прожигает всё ненужное внутри, оставляя только ровный, холодный пепел. Я скинул куртку на свободный стул, услышав характерный хлюпающий звук. Бензин. Ну и хуй с ним. После бара завёл свой «Corvette» и поехал домой. Обычная квартира в центре города. Для налоговой придумал хуйню, что я там бизнесмен. Да и деньги легче отмывать. Искупался, смыл с себя всю эту грязь и пошёл спать. Ебаное утро началось с очередного звонка начальства. Очередная цель. Какой-то ублюдок. Сученыш занимается наркобизнесом. Заказ сделали его конкуренты. Очень удобно работать в компании. Ведь есть люди, которые найдут всё за тебя, а мне остаётся лишь закончить дело и съебаться. Наутро закинул в себя что-то, что осталось в холодильнике, и пошёл на место, которое мне уже скинули. Обещали доплатить за пытки на камеру, так что день сегодня будет длинный и жаркий. 24 июня, всё-таки. Солнце жарит как сволочь. Сел в свою тачку и поехал. Какая-то свалка за городом. Пиздец отребье. Как они ещё умудряются промышлять чем-то. Описание цели было слабо понятно моей пьяной голове, но я нашёл подходящего. Длинные волосы, собранные в хвост, азиатская внешность и татуировка змеи на руке — Крист. Я пошёл к ним. Вокруг него было ещё четыре человека. Обсуждали какую-то хуйню. —Эй, я заблудился, не подскажете дорогу? — крикнул я, подходя ближе. Очкошники. Сразу схватились за стволы. Ну, ожидаемо, че. Я скинул чеку от гранаты за спиной.Метнул её прямо под их ноги, в ту самую кучу дерьма, о которой они только что так оживлённо бубнили. —От «Хаку»! — рявкнул я. Мой позывной. Пусть запомнят перед смертью. Они даже не успели понять,что происходит, когда оглушительный трёхслойный звук — хлопок, свист осколков и хруст костей — смешал их в один кровавый фарш. Тёплый кусок чего-то мягкого шлёпнулся мне на ботинок. Но этот парнишка,Крист, умудрился отпрыгнуть за старую бочку. Его только оцарапало осколками по спине. Повезло, сука. Ненадолго. Тегнул какое-то здание с подписью «HAKU» мой ритуал как и с поджегом. Но это я делаю если дело связано с наркотой и прочим даркнетом. Я в своей обычной манере плеснул бензина на четыре бесформенных тела и чиркнул зажигалкой. Классика. Потом подошёл к Кристу, который пытался ползти, и наступил каблуком ему на затылок, придавив лицом в грязь. —Привет, красавчик. Приглашаю на чай. Один точный удар рукояткой пистолета по виску— и он обмяк. Я связал ему руки и кинул в багажник. Всё по плану. Поедем в моё логово. Заброшенный склад, который мне выделили специально для такого творчества. Для пыток и добычи информации. И для шоу. Внутри пахло сыростью, пылью и старой кровью. Я притянул его к тяжёлому металлическому столу, приковал руки и ноги к раме кандалами. Ублюдок сладко спал, пока я возился. Хотел трахнуть его, пока он в отрубе, но потом передумал. Пусть всё чувствует. Установил камеру на штатив. Нажал запись. Красный глазок замигал. Потом взял обычную овощечистку. Недорогая, из супермаркета, с оранжевой ручкой. Идеально. Я начал с груди. Нежно, почти ласково провёл лезвием по коже чуть ниже ключицы. Белая полоска, потом розовая, а потом алая. Кожа снималась тонким, почти прозрачным рулончиком, как кожура с яблока. Я положил этот кусочек ему на лоб. Потом ещё. И ещё. Пока не добрался до жёлтой подкожной жировой ткани, а потом и до тёмно-красных мышечных волокон. Снял с него добрую половину груди и оголил ребра. Он проснулся от боли. Это всегда происходит постепенно — сначала тихий стон, потом дикий вопль, когда мозг наконец осознаёт масштаб пиздеца. —Отпусти меня, ублюдок! — заорал он, задирая голову, бьясь в конвульсиях. Цепи звякнули. Я молчал.Просто смотрел в камеру, затем в его глаза, полные животного ужаса. Потом взял пачку крупной соли. Морской. —Это для антисептики, — прошептал я. — Чтоб не загноилось. И медленно,смакуя каждый его крик, начал сыпать соль на свежее мясо. Он выл, как подбитый зверь. Я дал ему немного помучить себя, а потом полил всё это дело лимонной кислотой из пакета. Шипение, белая пена и новый, совершенно нечеловеческий визг. Музыка. Я продолжал. Нож, паяльная лампа, пассатижи. Выбил несколько зубов. Он то терял сознание, то приходил в себя, и я каждый раз возвращал его ледяной водой. Он рассказал всё, что знал. И даже то, что не знал, наверное, придумал. Через три часа я выключил камеру. Всё. Материал готов. Я подошёл к нему в последний раз. Он уже не кричал, только хрипел, глядя на меня мутными, ничего не видящими глазами. —Спасибо за сотрудничество, — сказал я и перерезал ему горло одним резким движением, чтобы не мучился. Иногда я могу быть и гуманным. Видео я зашифровал и отправил по защищённому каналу. Через десять минут на кошельке появилась внушительная сумма с пометкой «бонус». Работу оценили. Тела я, разумеется, сжёг. Убрал за собой.  На обратной дороге заехал в тот же самый бар. Выпил две порции Snake Venom подряд, почти не чувствуя вкуса. Просто чтобы заглушить внутри что-то, что начинало скрестись, когда адреналин схлынул. Пустота. Всегда одна и та же ебаная пустота. Приехал домой. Снова в душ. Вода стала розовой, потом прозрачной. Вытерся. Упал на кровать. Глядел в потолок. Завтра будет новый звонок. Новая цель. Новая порция дерьма в этой бесконечной, ебаной карусели. И так всегда. Глава 3. НЕЗАПЛАНИРОВАННАЯ ПАУЗА [СИСТЕМНЫЙ ОТЧЁТ: СОСТОЯНИЕ ПРОСТОЯ] Дата: 23.06 | Время цикла: 14:07:33 без целевой задачи ▶ АНАЛИЗ: - Энтропия (внутр. беспорядок): ▲ 78% - КПД дня: ▼ 0.3% - Эксперимент №5: ПРОВАЛ. Причина — неучтённая переменная. ▶ ВЫЯВЛЕНЫ АНОМАЛИИ: 1. Сбой моторных автоматизмов . 2. Рост фонового психоэмоционального шума. 3. Резидуальное тактильное ощущение на слизистой (неподдаётся удалению). ▶ ВЕРДИКТ СИСТЕМЫ: КРИТИЧЕСКОЕ ОТКЛОНЕНИЕ ОТ НОРМЫ. Сегодня в календаре пусто. Ни звонка, ни нового файла. Простой. Без цели день теряет форму, расплывается мягкой, раздражающей губкой. Утренний ритуал выполнен: яйца, огурец, чай. 23 градуса. Но после мытья чашки руки на миг застыли — некуда было тянуться за досье. Пришлось их опустить. Странное ощущение. Бездействие хуже плохо выполненной работы. Его надо чем-то заполнить. Химия. Не увлечение, а инструмент. Моя домашняя лаборатория аскетична: весы, реагенты, вытяжка. Здесь всё подчиняется формулам. Чётко, без сюрпризов. Я работаю с алкалоидами, пытаясь добиться от состава стабильности. Чтобы реакция запускалась не от желудочного сока, а строго от тепла живого тела. Чистая, изящная химия. Час, другой. Стекло прохладное под пальцами, воздух пахнет резко и стерильно. Я погружаюсь в процесс, это почти успокаивает. Но на пятой попытке раствор мутнеет раньше времени. Где-то ошибка в расчётах, шаг назад. Я чувствую лёгкий укол досады где-то под рёбрами. Ставлю колбу на полку. Завтра. Смотрю на часы. Без пятнадцати шесть. Лампы в лаборатории горят слишком ярко. Тишина в квартире стала звонкой, навязчивой. Ей нужно противопоставить что-то правильное, рабочее. Офис. Локация «Альфа». Там порядок. Там на столе лежат папки с выполненными делами — реальное, осязаемое доказательство того, что система работает. Там нет этой давящей тишины. 18:21. Выхожу. Меняю платье на джинсы и свитер — чтобы не выделяться в вечернем городе. Каблуки те же. Их стук по асфальту чуть сбился с ритма. Приходится сознательно его выравнивать. В машине. Двигатель заводится, маршрут прокладывается сам. Еду. Город за стеклом мелькает огнями, но я почти не замечаю. Внутри пусто, но не спокойно. Как будто я забыла что-то важное и теперь это тихо свербит. Приезжаю на знакомую улицу. Здание «KXNG» тёмное, но одно окно на третьем этаже — моё — светится. Я его не включала. Значит, там кто-то есть. Мысль об этом проясняет сознание мгновенно. Пустота исчезает, сменяясь чёткой, холодной концентрацией. Сердце бьётся ровно, но уже по-другому. Выхожу. Привычная тяжесть «Вула» у бедра. Пистолет всегда при мне, всегда готов. Здание. Охранник, кивок. Пропуск к считывателю, зелёная лампочка. Всё как всегда. Лифтом не пользуюсь. Лестница даёт контроль. Шаг за шагом, бесшумно. Углы пусты. Третий этаж. Коридор. Моя дверь в конце. Света из-под неё нет, но на стекле рядом с косяком вижу смазанный отпечаток. Чужой. Я прижимаюсь к стене, сливаюсь с тенью. «Вул» уже в руке. Палец вдоль спусковой скобы, лёгкое касание. Готовность стопроцентная. Дверь не заперта. Приоткрываю её на сантиметр, ещё на один. В щели — темнота, нарушенная косым лучом фонаря с улицы. И в этом луче — силуэт за моим столом. Чужой. Вхожу. Плавно, беззвучно. Вес тела смещён, ноги пружинят. «Вул» — прямое продолжение руки — наведён на цель. Мышцы собраны, сознание сужено до перекрестья и фигуры в нём. Фигура оборачивается. Свет скользит по лицу, которое я знаю. Робин. Сбой. Адреналин, уже хлынувший в кровь, натыкается на стену. Палец замирает. Это не цель. Это связной. Человек, который даёт заказы. — Что вам здесь нужно? — Голос звучит спокойно, ровно. Просто вопрос. — Тише, тише, Сия. — Он поднимает руки в показном жесте. — Просто смотрел твои отчёты. Думал, как можно улучшить процессы. Угроза отменена. «Вул» возвращается в кобуру плавным, выверенным движением. — Выходной? — Он опускает руки. Вопрос звучит как констатация. Кивка достаточно. Да. Мы обсудили несколько прошлых операций. Робин отметил пару отклонений от идеального протокола — не ошибки, но точки для потенциальной оптимизации. Его визит был кратким, деловым. Через десять минут он удалился, оставив на моём столе новый файл. Цель: Франческо Ли. Возраст: 16 лет. Рост: 160 см. Вес: 57 кг. Пристрастие: видеоигры. Контекст: наследник. Ликвидация — превентивная санитарная мера. Ребёнок. Биологическая переменная с высокой наследственной угрозой. Логика не оставляет места сантиментам. Он — плод, выросший не в том саду. Его судьба была математически предопределена в момент, когда его файл попал ко мне. 26 июня. Пятница. Оперативная среда: аквапарк «Sealand». Шум, толпа, хаос — идеальный камуфляж. Билет куплен онлайн. Одноразовая карта.  12:40 Я в потоке посетителей. Влажный воздух завивает выбившиеся из тугого пучка пряди моих белых волос. Они становятся заметнее, но в этом визуальном шуме — лишь мимолётная деталь. Раздевалка. Серый спортивный купальник, облегающий, как вторая кожа. Он не для эстетики, он для аэродинамики и отсутствия помех. Внутри, у грудной кости, прикреплен микро-зиплок. В нём — капсула. Цианид. Быстрорастворимая оболочка. Смерть за 60-90 секунд. Минимальные конвульсии — это не милосердие, это снижение операционного риска. Я перемещаю зиплок в рот, под язык. Вкус нейтрального пластика. Слюна. Зона аквапарка. Солнце, отражённое от воды, режет глаза. Поляризационные очки возвращают миру чёткость. Анализ толпы. Сканирую семейные кластеры. Ищу его. 12:58. Он у подножия горки «Цунами». Подростковая угловатость, сосредоточенность на своём телефоне. В трёх метрах — мать. В пяти — телохранитель, чей взгляд блуждает по телам в бикини. Профессиональная небрежность, на которую можно сделать ставку. Мой подход — естественное вписывание. Я становлюсь частью потока детей, смеюсь беззвучно, подхожу сбоку. — Эй, — голос делаю выше, звонче. — Ты же в «Dark Epoch» зарегистрирован? Видел, патч сегодня выкатили? Его взгляд отрывается от экрана. Игровой триггер сработал. —Самый первый. Уже апнул нового рейдового босса. —Не может быть. Покажешь статистику? — отступаю на шаг, в сторону условного «тихого места» за колоннами. — У меня тут скриншот с багом. Он на секунду оглядывается на мать. Та что-то кричит, но шум воды поглощает слова. Он машет рукой «сейчас» и идёт за мной. Мы в служебной нише между искусственной скалой и стеной. Звук приглушён. Видимость — нулевая. — Ну, где скрин? — в его голосе уже нетерпение. Вместо ответа беру его руку. Моя улыбка меняется — становится приглушённой, интимной. Он замирает, смущённый, но не сопротивляется. Биология его возраста работает на меня. —Давай в другую игру сыграем, — говорю шёпотом, веду его глубже в тень. Я позволяю его свободной руке скользнуть по моему бедру, отвлекаю тактильными сигналами. Его дыхание становится чаще — смесь любопытства и пробуждающегося инстинкта. Для внешнего наблюдателя — лишь странная близость. Останавливаемся. Я прижимаю его спиной к холодной кафельной плитке. Ладонью фиксирую его затылок. Движение выглядит как ласка. Затем — ключевое отклонение от сухого протокола. Самый эффективный метод передачи. Я наклоняюсь к его лицу, сокращая дистанцию до нуля. Мои губы почти касаются его. Он замирает, глаза расширяются. Я чувствую его прерывистое, тёплое дыхание на своей коже. — Это новый артефакт, — шепчу я прямо в его губы. — Сила босса. Прими его. Я слегка приоткрываю рот. Кончиком языка выталкиваю влажный зиплок с капсулой из-под своего языка прямо к его губам. Тактильный контакт. Тепло. Интимность жеста обезоруживает его окончательно. Он инстинктивно открывает рот, и капсула на пластиковой подложке переходит к нему. — Проглоти. Не разжёвывай, — мой шёпот теперь приказ. Он делает судорожный глоток. Глаза на миг теряют фокус от странности и горьковатого послевкусия. — Всё, — отпускаю его. — Эффект через минуту. Возвращайся к маме. Я отступаю в тень, пока он стоит, пошатываясь, касаясь горла. Первые признаки: слабость в ногах, дезориентация. Он делает шаг в сторону света и падает на колени. Я уже не смотрю. Поворачиваю за угол, встраиваюсь в толпу, движущуюся к выходу. Шаги быстрые, но не панические. Ритм: 92 удара в минуту. Идеально. В раздевалке снимаю купальник. Вода сделала мои белые волосы чуть темнее, менее приметными. Вытираюсь, одеваюсь: джинсы, свободная футболка, бейсболка. Выхожу через служебную дверь, отмеченную в плане. В машине включаю кондиционер. Температура кожи приходит в норму. На языке остаётся лишь призрачный вкус пластика и чужого испуга. Заказ выполнен. Переменная обнулена. По дороге домой взгляд цепляется за знакомое граффити на брандмауэре — кривые буквы «HAKU». Снова этот шум. Я отвожу глаза, но образ уже записан. Незапланированная data в чистом потоке дня. Сердце бьётся ровно. Но где-то глубоко в протоколах регистрируется аномалия: остаточное ощущение тепла чужого дыхания на губах. Помеха, подлежащая удалению. Я села в машину. Звук мотора, дорога домой. Средства поступили. Очередной заказ выполнен. Душ. Вода — 38 градусов, смывает всё. Ужин. Отварная грудка, брокколи. Топливо. Время отбоя. 23:00. Темнота. Тишина. 6:30.  Подъём. Новое досье уже на почте. Сегодня начинается очередной день. Как и вчера. Как и завтра. Часть бесконечного, безупречного алгоритма. Солнечный луч упал на клавиатуру. Я открываю файл. Начинаю читать. Отлично, понял стиль и персонажа. Вот отредактированная глава в его манере: Глава 4. ПЛАМЯ ЛЮБОВЬ — ЭТО КОГДА ТЫ ЛОМАЕШЬ ЧЕЛОВЕКА ПОЛНОСТЬЮ, А ПОТОМ СОБИРАЕШЬ ЗАНОВО, УЖЕ ПО СВОИМ ЧЕРТЕЖАМ. ЭТО БОЛЬНО. ЭТО ПРЕКРАСНО. — Слышь, ты че так пялишь, уёбок? — доносится спереди. Бля. Похоже, ко мне. Оборачиваюсь — мужик под два метра, мутный, со шрамом через пол-рожи. Натуральный урод. Я не могу пройти мимо такого подарка. — Да ничё, — говорю, ухмыляясь. — Просто шрам у тебя уёбищно смотрится. Кривовато. Тебе кто, мамочка в детстве лицо бритвой редактировала? Он медленно встаёт. Весь напрягся, как овчарка на цепи. —Пойдём поговорим, — шипит он. Кулаки сжимаются аж до побеления костяшек. Адреналин уже растекается сладкой иглой по жилам. Давненько не ввязывался в такую простую, честную хуйню. Даже соскучился. — Че сказал про шрам? — пищит он, как обиженная девочка. — Что он уёбищный! — ору я уже почти в кайфе. — Ты не только урод, но и глухой?! Его рука летит в мою голову. Замах — колхозный, как мешок с картохой закидывает. Отбиваю локтем в сторону, чувствую, как хрустят его пальцы. Ему больно, и это веселит. Отвечаю жёстким ударом кулаком прямо под дых, в солнечное. Он аж уфкает, воздух из него вышибает, но не падает. Рост-то, сука, играет роль. На голову выше, руки — как у жирафа. Хватает меня в охапку, пытается переломить через бедро. А, понятно. Борец, долговязый. Меня это не ебёт. Резко отталкиваюсь ногами от земли и выгибаюсь всем телом назад, ломая захват. Мы с грохотом валимся оба, он сверху. Пыль из полуподвального пола встаёт столбом. Я быстрее. Вскакиваю на ноги, пока он отходит, и с размаху бью коленом в лицо. Чётко, с хрустом. Он обмякает сразу, как тряпка. Только хриплый выдох. — Сосунок, — фыркаю я, отряхивая с куртки пыль и какую-то хуйню. На лице теперь новый, свежий шрам. Или просто сломанный нос. Хуй его знает. Пинаю разок в бок — не шевелится. Вытаскиваю из кармана пачку сигарет и пару сотен. На бутылку хватит. Моя премия за чистоту в этом дерьмовом районе. Иду дальше. Настроение улучшилось. Иногда простая драка — лучший антидепрессант. В голове уже рисуется, как бы я его поджёг, будь заказ. Но заказа нет. Жаль. Поворачиваю за угол — телефон вибрирует. Новое сообщение. От начальства. Работа будет. Какой-то парниша лет двадцати. Весь в татухах: скорпион на левой руке, на губах — тату в виде швов, волосы длинные. Перешёл дорогу местной шишке. Убить до первого июля. Про пытки ничего. Ну ладно. Зато есть сестра. С ней можно повеселиться. На календаре 29 июня. Сделаю сегодня. IP его вычислили, еду прямиком к дому. Четырёхэтажный особняк. Видно, родители пиздец какие богатые. Припарковал «Corvette» за три километра, надел серую медицинскую маску. Хуй знает, вдруг камеры. Пошёл пешком сквозь деревья. Дом за городом — больше вилла, чем дача. Подошёл к месту. Камеры. Одна смотрит прямо на меня. Сел в кустах, осматриваюсь. Собака — бульдог. Морда как у разъёбанного тапка. Ладно, придётся напролом. Выбегаю из кустов, прыгаю на забор. Старый учитель когда-то вбил в меня паркур и мышечную память. Делаю выход на две, перекидываю вес вперёд, элемент gate vault — и я на земле. Тут же на меня бежит этот жирный ублюдок. Лает хрипло, прыгает, впивается зубами в рукав куртки. Поднимаю руку вместе с тварюгой. Ударом в живот с колена разжимаю ему челюсть, хватаю в полёте за шею, давлю на сонную. Через пару секунд обвисает, но дышит. Вырубил. Отлично. Да, я славлюсь жестокостью. Но она — для людей. Животных — только если очень мешают. Поднимаюсь, иду к дому. Его комната на третьем этаже, сказали из отдела слежки. А там хуй знает, может, как всегда, инфу с потолка берут. Вламываться в дверь — круто. Но у меня есть ещё дело. Из-за ебанутого графика не могу повеселиться с девушкой. Надо найти сестру. Забрался на второй этаж через карниз под балконом. Окно приоткрыто — проветривали. Отлично, я внутри. Какая-то кладовка. Коробки, хлам. Тихо открываю дверь, снимаю ремень — тяжёлый, кожаный, с пиздатой пряжкой. Слышу женский голос на третьем этаже и мужской на первом. Блять, ахуенно. Видимо, они с сестрой одни. Поднимаюсь. Ступеньки не скрипят — богато, ковёр толстый. —Чего хочешь, Ран? — раздаётся из-за двери. Открываю. На её лице привычное раздражение, которое за секунду сменяется животным ужасом. Глаза становятся огромными, рот открыт, но звука нет. Сидела на кровати, в спортивных шортах и просторной футболке. Волосы тёмные, длинные, лицо — милое, глупое. То, что надо. — Не Ран, — говорю я, чувствуя, как ухмылка под маской расползается. Она пытается отползти, загребая руками по одеялу, но я уже рядом. Хватаю за волосы — длинные, мягкие — и тяну к себе. Она вскрикивает, я прижимаю ладонью рот. Чувствую под пальцами тепло кожи, дыхание, пахнущее жвачкой. — Тише, сучка, — шиплю в ухо. — Не порти веселье. Пытается вырваться, бьёт ногами — смешно. Придавливаю коленом к матрасу, одной рукой держу за волосы, другой накидываю ремень на запястья. Сопротивляется, но я сильнее. Пряжка щёлкнула. Отлично. Переворачиваю на спину. Уже не кричит, только тяжело дышит, глаза блестят от слёз. В них — полный пиздец. Такие глаза обожаю. — Ну что, — говорю, скидывая куртку на пол. — Давай познакомимся. Молчит, просто смотрит. Тянусь к футболке, хватаю за вырез у горла и рву. Хлопок, сухой треск. Под ней — простой серый лифчик. Не кружевной, не сексуальный. Мне похуй. — Сиськи ничего, — бурчу, проводя тыльной стороной пальцев. Она вздрагивает, как от удара током. — Скромненько, но со вкусом. Скидываю с неё шорты и трусы одним движением. Пытается сжать ноги, но развожу коленом. Свои штаны стягиваю до колен — возиться не буду. Начинает бормотать: «пожалуйста», «не надо», какую-то другую хуйню. Я не слушаю. Когда вхожу в неё, она издаёт звук — не крик, а сдавленный, хриплый стон, будто из неё выжимают последний воздух. Тело напрягается, пытается выгнуться, но некуда деться. Я не спешу. Люблю смотреть, как искажается лицо. Сначала от боли, потом от отвращения, потом от наслаждения. Слёзы впитываются в подушку. Перестаёт сопротивляться, просто лежит и смотрит в потолок. Тело тёплое, влажное, податливое. Идеально. Делаю своё дело, не закрывая глаз. Дышу ей в лицо. Иногда говорю похабщину — про её тело, про то, как лежит, про братца, который скоро получит свою порцию. Не реагирует. Как тряпка. Когда заканчиваю — отстраняюсь. Она не шевелится. Лежит, со связанными  руками, смотрит в одну точку. На простыне пятно — не знаю, кровь или ещё какая хуйня. Похуй. Поправляю штаны, поднимаю куртку. Ремень влажный, липкий. Вешаю на плечо. А сучка хороша в сексе. Может забрать ее? Первый этаж. Спускаюсь. Он, как и сестра, думает, что я из своих. —Че надо, Мая? Открываю дверь. Его лицо меняет эмоции каждую миллисекунду. Подбегаю, бью лоу-киком в ногу. Чёткий хруст. Он падает. Нога сломана. Сегодня в настроении. —Будешь гореть заживо. Снимаю маску. Достаю флягу с 95-м, начинаю поливать, будто ссу на него. —Бля, мужик, ты че, блять, не надо… прекрати… Слышу лишь писк. Чиркаю спичку. Пламя взмывает вверх, цепляется за пропитанную одежду. Вопли. Крики. Моя музыка. Возвращаюсь на третий этаж. Она уже одета, сидит на краю кровати. Завидев меня, сжимается в комок. —Поджёг твоего братца, — говорю спокойно. — Минут через двадцать тут всё будет в огне. Пойдёшь со мной — выживешь. — Что мы тебе сделали? — голос дрожит, но в нём уже не паника, а пустое недоумение. — Ты — ничего. Сексуальная просто. А братец перешёл дорогу не тем людям. Она смотрит на меня, глаза пустые, выгоревшие. —Что будет со мной? — Либо сгоришь здесь. Либо станешь моей. Выбирай. Молчит секунду, две. Потом кивает. Едва заметно. —Иду — Умница. Хватаю её за руку, тащу за собой. На выходе вспоминаю про собаку — та ещё дышит в отрубе. Хватаю за ошейник. Сажаю обоих на заднее сиденье Корвета. Завожу мотор. В зеркале заднего вида — зарево начинает ползти по стенам особняка. Красиво. Она сидит, не шелохнётся, смотрит в окно. Собака хрипит. Я включаю музыку — тяжёлый, грязный рок. Надо будет собаку отдать кому-то. Новый виток начинается. Интересно, к чему он приведёт. Глава 5 ОШИБКА ПОПЫТКА МОДЕЛИРОВАНИЯ НЕЛИНЕЙНОЙ УГРОЗЫ Дано: X = Случайная жертва (ранг) Y = Метод (избыточная жестокость + символизм) Z = Послание (ненависть к системе) Наблюдение: Z = доминирующая переменная. X и Y — её производные. Проблема: Z не поддаётся количественной оценке. Модель не сходится. Вывод: Для прогнозирования необходим выход за рамки текущих алгоритмов. Принято: ПЕРЕКЛАССИФИКАЦИЯ СУБЪЕКТА «HAKU» В КАТЕГОРИЮ «ПРИОРИТЕТ 0». СРОЧНО В ЭФИРЕ. ПРЯМОЙ РЕПОРТАЖ Ведущий Эдуард Колосов: Добрый вечер. В эфире экстренный выпуск. Буквально час назад в элитном коттеджном поселке «Lazy week» произошла трагедия, которая уже сейчас обрастает шокирующими подробностями. Наши корреспонденты на месте. Лиза, что вам известно? Корреспондент  Лиза Вон:  Эдуард, добрый вечер. Картина здесь, прямо скажу, апокалиптическая. Пожар вспыхнул примерно в 20:40 в этом четырёхэтажном особняке. По предварительным данным, он начался на первом этаже и со стремительной скоростью распространился на верхние уровни. Огонь бушевал с такой силой, что прибывшим расчётам МЧС потребовалось более трёх часов, чтобы его локализовать. Как вы видите, от здания остался лишь обугленный остов. Ведущий:  Есть информация о пострадавших? Корреспондент:  Информация крайне противоречивая. Известно, что в доме на момент пожара находились двое: 20-летний Ран Верт, сын известного бизнесмена Романа Верта, и его 19-летняя сестра Майя. Тело молодого человека с признаками насильственной смерти и ожогов было обнаружено пожарными в холле первого этажа. А вот его сестра... её нет. Она бесследно исчезла. Ведущий:  Исчезла? В разгар пожара? Корреспондент:  Именно так. И это не единственная загадка. Полиция, изучив записи с уцелевшей камеры на въезде, обнаружила тревожные детали. Примерно за час до пожара на территорию проник неизвестный в чёрной одежде и маске. Камеры внутреннего наблюдения уничтожены, но эксперты уже говорят о признаках умышленного поджога и, возможно, похищения. Полиция отрабатывает версию о заказном убийстве и похищении человека. Ведущий:  Лиза, а что известно о погибшем? Ходили слухи о его связях с криминальным миром. Корреспондент:  Да, Эдуард. Ран Верт не раз фигурировал в полицейских сводках из-за связей с маргинальными группами. Наш источник в правоохранительных органах, пожелавший остаться неизвестным, заявил, что молодой человек мог пересечь дорогу весьма влиятельным лицам. Сейчас полиция ищет не только пропавшую Майю Верт, но и проверяет, не связан ли этот инцидент с серией жестоких убийств, которые в последнее время потрясают наш город. На стене соседнего гаража, кстати, было обнаружено граффити с непонятной надписью — возможно, знак, оставленный преступником. Ведущий:  Это просто чудовищно. Какие меры принимаются? Корреспондент:  Объявлен план «Перехват». На всех выездах из города стоят полицейские. Родственники, в панике, обещают крупное вознаграждение за любую информацию о местонахождении Майи. Психологи отмечают, что если девушка была похищена, то каждый час на счету. Мы продолжаем следить за ситуацией в прямом эфире. Лиза Вон, коттеджный поселок «Lazy Week». Ведущий: Спасибо, Лиза. Резюмируем: в результате чудовищного преступления один человек погиб, одна девушка пропала без вести. Полиция рассматривает версии умышленного поджога, убийства и похищения. В эфире были фотографии пропавшей Майи Верт. Если у вас есть какая-либо информация, немедленно звоните по телефону доверия. Далее — интервью с соседом, который стал невольным свидетелем... Оставайтесь с нами. 20:37. Первые языки пламени должны были быть зафиксированы в 20:37:12. В репортаже сказали 20:40. Разница в три минуты — это не погрешность, это непрофессионализм. Раздражает. HAKU. Слишком часто. Слишком нарочито. Граффити, огонь, этот истеричный театр из плоти и крови. Он ведёт себя не как профессионал, а как ребёнок, который кричит, чтобы на него обратили внимание. И почему этот крик постоянно попадает в моё поле зрения? Статистическая погрешность? Не верю. Это уже закономерность. Он — помеха. Шум в эфире. И этот шум начинает мешать расчётам. Заказов нет. День пустой. Чувствую себя выключенным прибором. Бессмысленно. Каблуки отбивают 92 удара — ритм всё ещё ровный, но сегодня он звучит как тиканье часов в пустой комнате. Только подчёркивает тишину. Квартира давит. В четырёх стенах эта тишина становится громкой. Там нечем дышать. Иду в офис. Хотя бы там есть архивы, старые дела, структура. Может, в привычной среде этот назойливый диссонанс в голове уляжется. Надо занять себя чем-то. Хоть повторением формул. Хоть анализом этого HAKU. Ветер треплет распущенные волосы — сегодня сознательно не стала их убирать. Мешают. Пришлось снова и снова убирать прядь с лица. Ещё один раздражитель. Рука сама потянулась к левому карману платья — проверить, на месте ли телефон. Пусто. Телефон в сумке. Сбой автоматизма. Неприятно. До офиса 14 минут. Попробую восстановить в памяти молекулярную структуру аконитина. Это должно помочь. Должно. В офисе стоял Робин. Длинное тело с правильными формами в обтягивающем деловом костюме. Он явно пользовался спросом у женского пола. — Привет. —Привет, Сия, — сказал он, подходя ближе.  — Ты знаешь, кто такой Хаку? Я сняла сумку с плеча. — Так вот зачем ты пожаловала? А я всё думал, чего хочешь. Тоже видела тот репортаж? — Да, — сказала я. — Ты же знаешь, у нас иерархия. Система с рангами. По пятибалльной шкале. — Знаю. — Ну вот, Сия, у тебя второй ранг. Хотя должна была недавно сдать аттестацию, чтобы тебя повысили. Не явилась. Жалование бы увеличили. Я просто смотрела на него. — Но тебя ведь не волнуют люди в этом агентстве. Кроме меня и Директора. Мы даём заказы, а остальное — так, шум. — К чему ты клонишь? — спросила я. — К тому, что он такой же, но в то же время вы — две противоположности. Он получил первый ранг в нашем агентстве наёмных убийц без особых усилий и с сильной жестокостью. И из-за этого он неконтролируем. Первый ранг? Человек, который буквально кричит и заявляет о себе. Ошибка в коде, которой не должно быть. Неисправленный баг в системе. Вероятность такого сбоя при жёстком отборе — 0,03%. Я её просчитала. Значит, я ошиблась. Или система ошиблась. Оба варианта неприемлемы. — Я вижу твоё лицо, полное недоумения, — сказал Робин. — Я тебя прекрасно понимаю. Мне тоже это не нравится. С ним будет разговор о его действиях. Он украл девушку — это уже не просто поджоги. Да и писать везде «HAKU»... тоже чересчур. Я ушла в свой кабинет. Нужно изучить досье, сравнить наши заказы. Проанализировать. Как эта аномалия могла работать со мной в одном агентстве? Я ставлю себя под удар, просто находясь в одной базе данных с таким фактором. Открыла архив.  Фильтр: «HAKU» Выполнено. Цель: Рив Минси. Возраст: 45. Вес: 88 кг. Убит расчленением.Части тела выброшены в пяти разных канализационных люках по маршруту следования мусоровоза. На каждой части — выжженная металлом надпись «СОБАКА». Время смерти установить не удалось из-за ускоренного разложения в агрессивной среде. Неэффективно. Избыточно. Привлекает внимание спецслужб. Цель: Марко Деран. Убит от болевого шока.При вскрытии зафиксировано 29 переломов различной давности. Установлено, что смерть наступила после 12 часов непрерывного физического воздействия. Его 16-летняя дочь была изнасилована на месте тем же субъектом. Личная месть? Или часть «процесса»? Данные противоречивы. Цель: Анна Ли. Бывший корректор. Убита в собственной квартире. Ей были последовательно сломаны все пальцы на руках, затем в гортань вставлена шариковая ручка. На стене возле тела кровью выведено:  ПРОВЕРЯЙ ГРАММАТИКУ Следов борьбы нет. Символичное насилие. Иррациональная жестокость как сообщение. Цель: Грег «Бульдозер». Криминальный авторитет.Обнаружен в своём гараже пригвождённым к собственной машине через ладони и стопы промышленными болтами.На месте был поджег,бензин 95. Слишком много шагов. А теперь — мои дела. Смерти, похожие на естественные. Инфаркты, инсульты, несчастные случаи. Чистая работа. Эффективная. Без шума. Он добивается не просто смерти. Он добивается послания. Это иррационально. Это — шум. Но что, если в этом шуме есть своя чудовищная логика, которую я не могу декодировать? Что, если мой безупречный код — лишь часть уравнения, а его хаос — другая, и они оба... работают? Я закрыла архив. На мониторе отразилось моё лицо. В глазах, помимо привычной ясности, была трещина — едва заметная тень сомнения. Не в нём. В системе, которая нас создала. В логике, которая позволила этому багу стать эталоном. Это чувство нужно было классифицировать и подавить. Но сегодня формулы не помогали. Глава 6 ОХОТА ВАШ ЛУЧШИЙ ИНСТРУМЕНТ ТОЛЬКО ЧТО СЛОМАЛСЯ И ВЫШЕЛ НА ОХОТУ. НА ВАС. ЭТО БУДЕТ МОЙ САМЫЙ АМБИЦИОЗНЫЙ ПЕРФОРМАНС. Звонок раздался, когда я заливал в горло третью порцию пойла. На экране — «Контора». Я плюнул, но ответил. Голос в трубке был холодным, ровным, как скальпель. — Твои выходки переходят все границы, HAKU. Похищение девушки — это не в правилах. Не в протоколе. Ты привлёк внимание. —И че? — проворчал я, чувствуя, как ярость начинает закипать где-то в глубине грудной клетки. — Работа сделана. Клиент доволен. —Клиент недоволен. Полиция везде. Ты — угроза системе. —Системе? — я расхохотался. — Вы мне мозги ебёте, блять. Я — ваша лучшая система. Я делаю то, на что у ваших тихих крыс кишки не хватит. —С завтрашнего дня ты отстранён. Первый ранг аннулируется. Явка в офис для разбора инцидента. Завтра, 10:00. Трубка захлопнулась. Я швырнул телефон в стену. Он разлетелся на куски, как и мое последнее терпение. На следующий день я ворвался в агентство не как сотрудник, а как торнадо. Охранник попытался меня остановить — получил локтем в горло. Я шёл по коридору, и люди разбегались, как тараканы от света. Дверь в кабинет Робина была массивной, дубовой. Я выбил её двумя ударами ноги. Робин сидел за столом, бесстрастный, в своём идеальном костюме. На его лице не было ни удивления, ни страха. — Ты опоздал на семь минут, — заметил он. Я не стал тратить слова. С размаху снёс со стола монитор, принтер, папки. Стекло треснуло, бумаги взметнулись в воздух. Я подошёл к нему вплотную, хватая за галстук. — Ты думаешь, ты что, бог? Уебок. Ты думаешь, ты можешь меня разжаловать? Я — тот, кто делает вашу грязную работу! Я — тот, кого вы боитесь! Он даже не моргнул. — Именно поэтому ты больше не нужен. Ты непредсказуем. Ты — ошибка. Я ударил. Кулак врезался в его лицо с глухим хрустом. Он упал на пол, но не закричал. Просто вытер кровь с губ тыльной стороной ладони и посмотрел на меня пустыми глазами. — Выйди. И не возвращайся. Я вышел. И не вернулся. Прошло почти два месяца.  30 августа. Майя оказалась чертовски хороша не только в сексе. Оказалось, она ненавидела свою семью и того уёбка-брата, который лупил её под коксом. Не зря я его ебнул. Она из-за этого слегка ебанутая на голову. Поэтому так прилипла ко мне, будто я её спаситель. За два месяца она реально стала превращаться в киллера. Тело эластичное, подвижное — идеально для боя и паркура. Я вбил в неё основы, и она схватывала на лету. Даже одного типка уже завалила сама. Правда, её родители всё ещё ищут, поэтому приходится работать в маске и бесформенных балахонах. А я бы с удовольствием посмотрел, как эта красотка в обтягивающем латексе кому-то глотку режет. Но мне стало пиздец как скучно. Агентство с его ебаными заказами осталось позади и отправляло ублюдские заказы, но  простая работа уже не цепляла. Заказы, которые мне стучались в криптокошелёк, были тупыми и примитивными. Такое даже Майя могла бы сделать. Поэтому в моей бешеной голове, отравленной неделями однообразия, возникла идея. Чистая, блестящая, как лезвие. А почему бы не поохотиться на самих охотников? От одной этой мысли у меня крыша поехала. Адреналин ударил в кровь, будто я уже стоял над телом кого-то из «наших». Какого-нибудь холодного, расчётливого ублюдка, который думает, что он лучше, потому что убивает тихо. Я заставлю его кричать. Я сделаю так, чтобы вся их стерильная система увидела, что их лучшие инструменты — всего лишь хрупкое мясо. Но начинать нужно было не с громкого имени. Нет. Сначала — разминка. Нужен был кто-то достаточно опытный, чтобы охота была интересной, но не настолько сильный, чтобы испортить мне весь кайф. Я открыл старую базу, слитую мной при уходе. Прокрутил список. Крик, Сия, Сайленс, Дезерт, Хан... А, вот он. «Шериф». Третий ранг. Снайпер. Любит чистоту, порядок и работать с дистанции. Живёт по расписанию: каждый четверг — тир, каждую субботу — уборка квартиры. Перфекционист. Холодный, безэмоциональный кусок говна. Идеальная мишень для первого послания. Улыбка расползалась по моему лицу сама собой. Я взял телефон, набрал Майе. — Собирайся, красотка. Едем на шоппинг. Тебе понадобится костюмчик посерьёзнее. И бензин. Много бензина. Охота начиналась. И это будет прекраснее любого заказа. Мы начали действовать. В досье на этого чмошника — «Шериф», третий ранг — было всё: адрес, расписание, привычки. Проблем с поиском дома не возникло. Камеры во дворе он поставил так хуёво, что слепых зон было больше, чем видимых. Прямо как будто приглашал нас в гости. Майя справилась с дверью за двадцать секунд. Шпилька, два щелчка — и мы внутри. Заебок. В доме пахло оружейной смазкой и одиночеством. Безвкусная мебель, идеальный порядок, ни одной лишней вещи. Типичный унылый перфекционист. Идея пришла мгновенно. Когда ещё выпадет такой шанс — перепихнуться в оружейной, под одобрительными взглядами чужих стволов? Мы прошли в следующую комнату. Стеллажи с оружием, стеклянные витрины, стол для чистки. Атмосфера была до того мёртвой и стерильной, что захотелось её запачкать. В прямом смысле. Майя поняла без слов. Её глаза блеснули тем самым диким огоньком, который я в ней взрастил. Мы не теряли времени. Стол для чистки оружия оказался на удивление прочным. А с полок на нас смотрели дула винтовок и пистолетов — немые, бесстрастные свидетели. Ирония была восхитительной: его святыня, его инструменты порядка, наблюдали за абсолютным хаосом, за тем, как я трахал свою ученицу прямо в логове его безупречного существования. Мы услышали звук машины одновременно. Рев двигателя, скрип шин на гравии подъездной дороги. Секунда на то, чтобы прерваться, одеться, затаиться. Разочарование боролось с азартом. Кончить не удалось, но теперь у нас был весомый повод заставить этого чистюлю страдать вдвойне. За его дом, за его оружие, за испорченный нам момент. Мы спрятались в нише за массивным стеллажом. Теснота, смешанные запахи пота, металла и её духов. Я почувствовал, как Майя прижимается ко мне спиной, её дыхание ровное, готовое. Не страх. Нетерпение. Ключ щёлкнул в замке. В дом вошёл его хозяин. Мы слышали его шаги — размеренные, уверенные. Он ещё не знал, что его безупречный мир уже взломан, осквернён и ждёт его в темноте с острым лезвием и парой горящих глаз. Игра только начиналась. А самая интересная часть — пытка — была ещё впереди. Он зашел не один. С ним была женщина — похуй, мать, тётя. В голове тут же щёлкнула идея. Идеальная, изящная в своём мерзком символизме пытка. Мне её когда-то впаривал мой старый учитель в одной из своих ебанутых баек. Хотя, глядя на его шрамы, может, это и не байки были. Чувак суровый,философский был. Я прошептался с Майей. И, охуенно, у неё с собой оказалась та самая штучка. Не спрашиваю, зачем она её носила. Может, надеялась на групповуху. Нам нужна была только виагра. —Зачем она тебе? — не удержался я шёпотом. — Для тебя, — буркнула она, не отрывая глаз от щели. — Чтобы дольше продержался. Чёрт возьми. Она действительно думала обо всём. — Сынок, давай закажем что-то покушать? — донёсся мягкий, заботливый голос женщины. Он прозвучал так близко, будто она стояла за дверью. Мы переглянулись. Кивок. Время спектакля. Мы вышли из укрытия одним движением. Женщина обернулась — на её лице застыла не вопль, а тихая, обездвиживающая неловкость гостя, который зашёл не вовремя. Этого мгновения хватило. Я шагнул вперёд, одной рукой заломил ей руку за спину, ладонью другой зажал рот. Майя, как тень, возникла сбоку и нанесла чёткий, сокрушающий удар ребром ладони в сторону шеи. Тело обмякло. Беззвучно. Профессионально. — Займись ею, — бросил я Майе, перетаскивая бесчувственное тело в глубь комнаты. — Сделай, как говорили. Живой.  В её глазах вспыхнуло понимание и та самая тёмная искорка,ради которой я её и оставлял в живых. Она кивнула, уже роясь в своей чёрной сумке. Я спустился вниз, в гостиную. Он стоял посреди комнаты, спиной ко мне, изучая экран телефона. «Шериф». Третий ранг. Человек, убивающий с расстояния в километр. Сейчас расстояние было примерно шесть метров. — Сюрприз, — сказал я просто. Он обернулся не рывком, а плавно, как и подобает его типу. Его глаза, холодные и оценивающие, за секунду просканировали меня: без оружия в руках, в нелепой, запачканной куртке. Я видел, как в них вспыхивает не страх, а раздражение. Нарушен порядок. В его крепость влез грязный варвар. Он не стал спрашивать «кто я» или «что нужно». Его тело само пришло в движение. Он бросился не на меня, а в сторону, к книжному шкафу — где, я был уверен, была закладка с оружием. На полпути я его настиг. Схватил за шиворот и отшвырнул в центр комнаты. Он кувыркнулся, погасив инерцию, и встал уже в боевой стойке. Классика. Чистая техника. Первый его удар — быстрый, точный, в солнечное сплетение — я принял на напряжённые мышцы. Воздух вырвался из лёгких со свистом, но я лишь усмехнулся. Второй удар, в челюсть, я поймал открытой ладонью, чувствуя, как кость хрустит под напором. Ему было больно. Мне — весело. Мы сошлись в клинче. Он пытался провести болевой на руку, чётко, по учебнику. Я просто ткнул ему лбом в переносицу. Хрящ издал сочный хруст. Он ахнул, отшатнулся, и по его идеально выбритой щеке потекла струйка крови. Первая грязь на безупречном холсте. Я позволил ему отойти, отдышаться. Он вытер кровь, его взгляд стал острым, как его же пули. Он понял: это не драка. Это избиение. Его техника, его расчёт разбивались о мою дикую, неудержимую силу и полное пренебрежение к боли. Он сделал рывок, пытаясь достать нож, висевший на поясе у кресла. На этот раз я не стал его останавливать. Пусть достанет. Он развернулся ко мне с коротким, блестящим клинком в руке. В его глазах вспыхнула искра надежды. Теперь у него был шанс. Я рассмеялся. Громко, от души. — Ну вот и лучше, — прохрипел я и пошёл на него. Его атаки были красивыми: резкие выпады, отточенные блоки. Он резал воздух, создавая вокруг себя барьер из стали. Один раз лезвие чиркнуло мне по предплечью, оставив горящую полосу. Адреналин взорвался в крови сладким пожаром. Я перестал уворачиваться. Поймал его вооружённую руку в момент очередного тычка — не на блок, а просто вдавил её в захват всей своей массой. Кость хрустнула. Он вскрикнул — коротко, по-звериному. Нож со звоном упал на паркет. Я не стал его добивать. Вместо этого нанёс два жестоких, глухих удара кулаком в живот. Он сложился пополам, задыхаясь. Потом взял за волосы, приподнял его окровавленное лицо. — Всё, — прошептал я ему на ухо. — Представление окончено. А главный аттракцион только начинается. Там, наверху, твоя мама уже ждёт. Его глаза, полные боли и ярости секунду назад, вдруг расширились в чистом, немом ужасе. Тот самый, нужный мне ужас. Ужас не за себя. Ужас за другого. Идеально. Я поднял этого долбоёба, а его мать лежала привязанная — вся голая, светила вагиной и бедрами,пока лежала на животе. Ещё спала, дышала ровно, будто не в аду, а на курорте. Связал этого мудака, сунул ему в глотку всю виагру. Запихивал, будто кормил псину, которая уже сдалась. Через час его тело затряслось — жилы на шее вздулись, мышцы дёргались под кожей. И его мелкий, жалкий хуй стоял колом, будто пытался что-то доказать. Мы с Маей пошутили про это. Её смех был коротким, хриплым — как будто и она уже забыла, как звучит нормальный смех. Время пришло. Поднял его с пола — тело мокрое, трясущееся — и потащил к кровати. Мать проснулась. Всё поняла сразу. Глаза стали огромными, тёмными. — Нет... хватит... что вы... — начала она, но я уже не слушал. У меня сам встал, будто меня включили. Еле держался, чтобы не устроить тут порево.  Хотя...почему бы и нет? Я подошёл к Мае, впился в её губы. Она ответила — дико, без тормозов, зубы впились мне в губу до крови. Руки её вцепились мне в спину, царапая кожу. — Ложись на неё, — выдохнул я ей прямо в рот. Она послушалась — лёгкая, гибкая, уже не та дрожащая девочка. Я швырнул этого тряпку-сына на пол и начал. Сначала вошёл в Маю — влажно, тепло, она выгнулась и застонала не своим голосом. Одной рукой сжимал её грудь, другой упирался в матрас. Двигался резко, чувствуя, как её тело откликается на каждый толчок. Потом — переключился. Подполз к матери. Она закричала, когда мои пальцы вошли в нее. — Рот открой, — бросил я, и когда она попыталась отвернуться, схватил её за волосы. Засунул ей в рот — она давилась, кашляла, слюни текли по подбородку. Я двигался, наблюдая, как её глаза наполняются слезами. Потом вытащил, оставив её отдышаться. Мая в это время опустилась на колени рядом, её руки скользили по моему члену, губы обжигали его. Она что-то шептала — не слова, а просто звуки, полные какого-то тёмного возбуждения. Я вернулся к ней, снова вошёл — уже быстрее, жёстче. Потом — снова к Мае. Чередовал их, будто переключал передачи. Мая помогала — то прикусывала мочку уха, то цеплялась ногтями за плечи, то прижималась к спине матери, заставляя её чувствовать каждый толчок. Кончил в его мамашу, глубоко, чувствуя, как её тело судорожно сжимается. Вытащил — она лежала, не двигаясь. Она уже почти в отключке. Я поднял её сына, приставил к ней. Виагра жгла его изнутри — он вошёл сам, рыдая, с закрытыми глазами. Когда она почувствовала этот мелкий член внутри, она издала звук — не крик, а какой-то животный хрип.  Поняла. Плакали оба. Но бёдра его дёргались сами, тупо, ритмично, будто заведённый моторчик. В комнате воняло потом, страхом, спермой и чем-то ещё — металлическим, резким. Мы с Маей стояли, смотрели на эту картину. В её глазах не было ужаса. Было жуткое, возбуждение. Она подошла, прижалась ко мне — вся липкая, дрожащая, но не от страха. От влаги которая текла по ее ногам. Взяв мою ладонь и приподнесла ее туда, заставив ей дрочить ее киску. Через минут двадцать, он перестал двигаться. Наверное, кончил. Или просто сдох — похуй. Я отошел от Маи,которая кончала каждую минуту и подошел сзади. К нему. Взял его за волосы, оттянул голову. Шея тонкая, жилистая. Рубанул ножом — сначала сопротивление, потом мягкий хруст, и кровь ударила в лицо тёплым солёным фонтанчиком. Хлестала прямо на простыню, на её ноги, бедра и на мои руки. Мать завизжала — пронзительно, истерично. Ебать взбесила. Пришлось и её ебнуть. Не стал церемониться. Развернулся, всадил лезвие ей в горло чуть ниже кадыка. Визг оборвался на полуслове, превратился в булькающий хрип. Она захлебнулась собственной кровью, глаза вытаращились. Ещё пара судорог — и тишина. Тишина? Нет. В ушах всё ещё звенело от её крика. И от этого звона по всему телу разливалась дикая, пьянящая волна. Адреналин смешался с запахом крови и спермы — лучший парфюм. Я обернулся. Мая стояла, смотрела на это всё. Не в пустоте. Глаза горели. Губы растянуты в дикой, неровной ухмылке. Она дышала часто, грудь вздымалась под залитой кровью футболкой. — Видела? — я провёл рукой по своему лицу, размазав кровь, и показал ей окровавленные пальцы. Она кивнула, быстро, жадно. Подошла, впилась взглядом в мой окровавленный рот, потом — в мой вздымающийся живот. Её рука потянулась, прижалась ладонью к моему члену. Он все еще твердый — Ещё, — выдохнула она. Одно слово. Хриплое, влажное. Я засмеялся. Резко, отрывисто. Схватил её за шею, притянул к себе. Почувствовал, как её тело прижимается к моему, как она вся дрожит — не от страха, а от того же самого кайфа. — Но...сначала может уберемся? — прошипела она мне в губы. — Сожжем, — ответил я, целуя её, чувствуя на её губах вкус крови, не зная — чьей. — А потом найдём следующего. Мы разошлись. Она — собирать канистры, я — обшаривать карманы. Никакой тяжести. Никакой пустоты. Только моторное гудение в висках, только лёгкость в каждом мускуле. Убийство было не концом. Оно было прелюдией. Самой вкусной частью. Я пнул ногой тело матери. Оно безжизненно откатилось. Смотрю на Маю — она переворачивает труп сына, заливая его бензином. Деловито, спокойно. На её лице — то же выражение, что и у меня. Не опустошение. Предвкушение. Глава 7 УГРОЗА ПЕРЕХОД НА РЕЖИМ ВОЕННОГО ПОЛОЖЕНИЯ | ПРИКАЗ №1 ▶ УГРОЗА «HAKU» ПОДТВЕРЖДЕНА. СТАТУС: АКТИВНАЯ И ЦЕЛЕНАПРАВЛЕННАЯ. ▶ МОЙ СТАТУС В СИСТЕМЕ ИЗМЕНЁН: ОПЕРАТОР → ПРИОРИТЕТНАЯ ЦЕЛЬ. ▶ НОВАЯ ОСНОВНАЯ ЗАДАЧА: НЕЙТРАЛИЗАЦИЯ УГРОЗЫ. ▶ ТАКТИЧЕСКАЯ ПОПРАВКА: СТАТУС «ЦЕЛИ» ЯВЛЯЕТСЯ ПРЕИМУЩЕСТВОМ. ИНИЦИИРОВАН ПРОТОКОЛ «ПРИМАНКА»: АКТИВНОЕ ОЖИДАНИЕ КОНТАКТА С АНОМАЛИЕЙ. ▶ ВСЕ ВТОРОСТЕПЕННЫЕ ПРОЦЕССЫ ПРИОСТАНОВЛЕНЫ. СИСТЕМА ГОТОВА К ВЕДЕНИЮ ВОЙНЫ НА УНИЧТОЖЕНИЕ. После очередного успешного заказа мне позвонил Робин. — Начался пиздец. Срочно в офис. Я ничего не сказала, просто сбросила и направилась в офис. Пришлось превысить скорость на семь километров в час. Слишком рисково. Что со мной происходит? Почему я отклоняюсь от нормы? Вопрос прозвучал в голове чётко, как системное предупреждение. Я его проигнорировала. Офис. Охранник. Приложила ключ-карту к считывателю. Зелёный свет. Коридор, лифт, ещё один коридор. Всё как всегда, но воздух казался гуще. Кабинет Робина. Я вошла без стука. — Здравствуй. — Привет, Сия. — Он сидел за столом, в руках вертел нераспечатанную пачку сигарет. Его лицо было напряжённым, на лбу — резкая складка. — Буду краток. Хаку объявил нам войну. Я остановилась напротив стола. — Не понимаю. В каком смысле? — В прямом, блять! — Он швырнул пачку на стол. — Этот конченный псих решил нас всех поубивать. Надо было от него избавиться, когда он меня в офисе ударил. — Вы виделись? — Да. Я его разжаловал и отправлял ему убогие заказы, чтобы он сам отошёл от дел. Но кто же блять знал, что этот ебанутый на голову маньяк решит начать охоту на своих. Он уже убил «Шерифа» и «Сайленса». В комнате повисла тишина. Я перебрала в памяти досье. «Шериф» — третий ранг, снайпер. «Сайленс» — четвёртый, специалист в ночи. Он убивает жертв когда они засыпают. Не слабаки. Но и не топ. —Какие методы он использовал? Робин с силой потянул сигарету из пачки, но так и не зажёг. — «Шерифу» он перерезал глотку. Но следователи под нашим началом сказали, что там была и его мать. Связанная. И изнасилованная. А у «Шерифа» в крови нашли лошадиную дозу виагры. Ты сама понимаешь, к чему я клоню. Я понимала. Это было не устранение цели. Это было послание. Театрализованное, грязное, переполненное ненужными деталями. Иррационально. Неэффективно. Шум. —А «Сайленса»? —Расчленение. — Робин наконец зажёг сигарету, резко вдохнув. — Что он с ним делал до этого — нам, к сожалению, неизвестно. Но, думаю, дальше он будет убивать только изощрённее. Он не просто мстит системе. Он творит. И мы — его холст. Я молчала, обрабатывая данные. Два убийства. Два разных метода, но общая черта — избыточность, демонстративность, надругательство. Он не скрывается. Он выставляет напоказ. Это противоречило всему, чему меня учили. И поэтому было так опасно. — Что будет моей задачей? — спросила я. Вопрос прозвучал ровно, но внутри что-то холодное и тяжёлое уже начало формироваться. Не страх. Интерес. К аномалии. К фактору, который ломает все известные модели. Робин посмотрел на меня сквозь дым. —Ты — лучший аналитик, который у нас есть. Он уже выбрал следующую цель. Найди её. Вычисли его логику, если она там есть. И останови его. Пока он не добрался до кого-то из первых рангов. Пока он не добрался до нас. Он сделал паузу. —И, Сия... будь готова. Он уже знает о тебе. Для таких, как он, ты — самый ценный трофей. Идеальный механизм, который нужно сломать. Я кивнула. Задача была ясна. Фактор «HAKU» перешёл из статуса «помеха» в статус «угроза высшего приоритета». Мои протоколы, моя логика, мой безупречный расчёт — всё это теперь было оружием против чистого, неконтролируемого хаоса. Выйдя из кабинета, я не пошла к себе. Я направилась в архив. Мне нужно было изучить всё: дела «Шерифа», дела «Сайленса», всё, что было известно о Хаку. Каждый его шаг, каждую ошибку, каждый след. В голове, поверх формул и алгоритмов, тихо звучал вопрос, который я не задала Робину: А что, если его хаос — не ошибка системы, а её следующая, более совершенная и ужасная стадия? Спустя 2 часа 43 минуты анализа я не выявила логики. Логики не было. Были только данные: чрезмерное насилие, символическое надругательство, явный вызов. Поняла только одно: он мстит системе. Целенаправленно устраняет её структурные единицы — ранги. А значит, с вероятностью, стремящейся к абсолюту, я следую в его списке. В агенстве много оперативников, но ранги имеют единицы. Статистически, охотиться на рядовых сотрудников для его «послания» неэффективно. Вывод принят. Ожидание его следующего шага — оптимальная тактика. С каждым его действием выборка будет сужаться, модель его поведения — проясняться. Сейчас, без достаточных данных, преждевременно выходить на поле. Риск ошибки — 73%. Хан. Дезерт. Крик. Один из них — следующая переменная в его уравнении. После очередного устранения круг вероятностей сузится до приемлемых 50%. Риск высок, но допустим. Для нейтрализации фактора «HAKU» требуется нарушение стандартных протоколов. Система, судя по отчётам, с ним не справляется. Значит, систему нужно обойти. Я закрыла архив. Экран погас, отразив моё лицо — бледное, с тенью усталости под глазами. В протокол было внесено решение: пассивный сбор данных до следующего инцидента. Но в глубине процессора, там, где должны были крутиться чистые алгоритмы, возник фонтовый процесс. Не беспокойство. Нетерпение. Предвосхищение задачи с неизвестными переменными. Я встала. Нужно проверить систему безопасности квартиры. И пересмотреть личные протоколы на предмет уязвимостей. Он охотится. Я становлюсь целью. И впервые за долгое время рабочий цикл приобрёл не предсказуемую чистоту, а острую, опасную актуальность. Это был сбой. Или апгрейд. Разницы пока не было. Глава 8 УЧИТЕЛЬ ГОВОРИЛ: «ЧИСТОТА ДЕЙСТВИЯ — В ЯСНОСТИ МЫСЛИ». ОН ЛГАЛ. ЧИСТОТА ДЕЙСТВИЯ — В СИЛЕ ЧУВСТВА. В ЯРОСТИ, КОТОРАЯ ЖЖЁТ ИЗНУТРИ И ПЛАВИТ СТАЛЬНЫЕ ПРАВИЛА. ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ПУСТЫШКИ, ЖДУЩИЕ, ПОКА ИХ КТО-НИБУДЬ РАЗБУДИТ. Я — БУДИЛЬНИК. Часть 1 Философия — Ньяхахаха! Да мы с тобой сумасшедшие! — истерически выдохнул я, чувствуя, как смех рвётся из горла сухими, ломкими спазмами. Мы только что придумали план на следующую жертву. Братан Хан. Тот самый, что когда-то учился со мной у одного и того же человека. Он всегда был посредственностью. Слишком зашоренным, слишком системным, чтобы понять суть наших уроков. Идеальная мишень, чтобы преподать урок — и системе, и прошлому. В голове щёлкнуло. Не воспоминание — вспышка. Резкая, как удар ножом в солнечное сплетение. 2004 год. 13 лет — мне. 12 — ему. — Почему у тебя получается лучше? — Хан смотрел на свои пальцы, перемазанные в грязи и чужой крови. — Я же всё делаю так же. Держу нож так же. —Ха-ха-ха, дружище... — я откинул волосы со лба, чувствуя липкую теплоту на щеке. — Ты должен вложить в это что-то. Эмоцию. Мысль. Творчество. Без этого ты всегда будешь лишь копией. Никогда не станешь наравне со мной. —Зануда, — буркнул он, но в его глазах была не обида, а та самая, знакомая до тошноты, покорность правилам. — Построились. Голос. Негромкий, но перекрывающий всё: шум ветра, наше дыхание, биение сердец. Учитель. Он вышел из-за деревьев. Длинные, как у аскета, волосы, собранные в тугой пучок. Тело, выточенное не в спортзале, а в реальных схватках, заполняло простую белую рубашку так, что швы вот-вот лопнут. Но не это было главным. Давление. Он давил одним присутствием. Воздух становился тяжёлым, густым, как сироп. Даже я, всегда ощетинившийся, невольно выпрямлял спину. Хан и вовсе замер, будто превратился в камень. Он не смотрел на нашу работу. Он смотрел сквозь нас. На что-то позади. На что-то внутри. — Чистота действия рождается только из ясности мысли, — произнёс он, и каждый звук вбивался в сознание, как гвоздь. — Вы не режете плоть. Вы проводите линию между тем, что было, и тем, чего больше не будет. Если в голове шум — линия будет кривой. И кривизна эта убьёт раньше вас. Он повернулся и ушёл так же бесшумно, как появился. Оставив после себя вакуум, звон в ушах и одно ёмкое, невыносимое понимание: либо ты станешь орудием этой ясности, либо станешь той линией, которую проведут по тебе. Я вернулся. Комната. Запах бензина и старой пыли. Мая смотрела на меня, в её глазах — вопрос. —Всё в порядке? — спросила она. —Да, — я провёл рукой по лицу— Всё отлично. Просто старые добрые времена напомнили о себе. И напомнили, почему Хан так и останется посредственностью. Он так и не понял, что главное в нашем ремесле. Я встал, кости затрещали. —Он до сих пор режет по шаблону. А мы... мы будем творить. И в этот раз учитель, где бы он ни был, увидит разницу. Ну думаю пора ебнуть его уже. Часть 2 Пустышка Сегодня нет заказов. А жаль. Пойти, может, в бар? Набухаться. Заебала уже вся эта грязь. Давно не пил. На улице — приятный прохладный ветер. Он не приносит облегчения, только подчёркивает пустоту. Я так и не могу понять, что пытался учитель до меня донести. Даже когда Рон ушёл, я продолжал убивать под его началом. Но я не делал это так, как он. Не с этой... долей счастья в глазах. Я не понимаю, что он туда вкладывал. Мне нравится это ремесло, но я ненавижу свои методы. Они просто пустые. Даже когда муж режет любовника жены — у него есть замысел. Ярость. Боль. Да хоть какая-то ебучая идея. А у меня... чистый лист. Учитель говорил про ясность в уме, что-то в таком духе. Ну, вроде ум у меня ясен. Расчётлив, холоден. Но что во мне не хватает? Какой той самой, последней детали, чтобы механизм заработал не просто исправно, а... прекрасно? Я остановился посреди тротуара. Люди обтекали меня, не глядя. Я был для них пустым местом. Как и мои убийства — пустые места в чужой биографии. Техничные. Безупречные. И совершенно бездушные. А Рон... Рон оставлял после себя не пустоту. Он оставлял след. Кровавый, уродливый, но след. Он что-то доказывал. Ему что-то отвечали. Мне — не отвечают никогда.  Может, именно в этом и была его ясность? Не в отсутствии мыслей, а в их мощной, неопровержимой простоте? «Я ненавижу тебя». «Ты мне мешаешь». «Посмотри, на что я способен». У него всегда был мотив, выходящий за рамки заказа. У меня — только заказ.  Я повернул и пошёл к бару. Не чтобы напиться. Чтобы подумать. Или чтобы не думать. Какая разница.  Воздух снова сгустился, как тогда, в лесу, когда учитель появлялся без звука. Только сейчас давила не его воля, а понимание. Понимание того, что я, возможно, так и остался тем самым мальчиком, который смотрит на свои перемазанные кровью пальцы и спрашивает: «Почему у тебя получается лучше?»  И ответа по-прежнему нет.  За поворотом стояли два силуэта.  Девушка — не выше 170, в чёрном балахоне, скрывающем фигуру. И парень рядом — под два метра, в черном большом худи,свисающим с него. Его волосы, неестественно-белые даже в этом тусклом свете, падали на плечи. А на шее, виднелась татуировка — стилизованный язык с клыками.  Метка нашего училища.  Лёд пробежал по спине. Неужели... Рон?  Мысли не успели сложиться в картину. Парень двинулся — не бегом, а одним резким, стремительным шагом, будто пространство между нами для него не существовало. Я инстинктивно отпрянул, но было поздно. Его рука, тяжёлая и неотвратимая, легла мне на плечо, пальцы впились в ключицу.  — Ну здаров, братан, — прозвучало прямо над ухом. Голос был хриплым, знакомым до мурашек и чужеродным одновременно.  Запах бензина, крови и дешёвого одеколона ударил в нос. Я попытался вырваться — тело не слушалось, стало ватным. В висках застучало.  Темнота.  Она накатила не как сон, а как тяжёлая, смоляная волна. Последнее, что я успел осознать — безразличный взгляд той девушки в балахоне. И тихий запах химии.  Тишина. Пустота.  Часть 3 Путь в ад Ехать было часа полтора. Главное — чтобы этот уёбок не очнулся раньше времени. Хотя, судя по дозе, его знатно вырубило. Не страшно.  Корвет глотал километры пустой ночной дороги. За окном мелькали  огни, потом их сменила сплошная чёрная стена леса. Мая вела машину молча, её профиль чётко вырисовывался в свете приборной панели.  Тишина стала давить. Мысли сами полезли в прошлое, к тому самому лесу, куда мы сейчас едем. К тем самым урокам. И к тому человеку, что сейчас болтается на заднем сиденье.  — Слышь, Мая, — хрипло нарушил я тишину. — Хочешь, расскажу, откуда этот кусок мяса взялся? Про училище, про всё... Про то, почему он в багажнике, а не за рулём.  Она бросила на меня короткий взгляд, в котором читалось любопытство. — Расскажи.  Я откинулся на сиденье, уставившись в потолок.  2004 год. 13 марта. Мне тринадцать.Сирота. Папаша был наёмником, мамаша — тихой домохозяйкой. Их стёрли с лица земли конкуренты. Меня подобрал старый кореш отца — Учитель. Муро Хаос. Мужчина, который держал не школу, а кузницу. Его тренировки ломали кости и волю. Его философия была тяжёлой, как гиря, — про «чистоту действия», про «линию между бытием и небытием». Мы, пацаны, глотали это, не понимая до конца. Но зубы сжимали.  2004 год. 23 мая. Первое задание.Вместе с Ханом. Трое барыг, палёный товар. Мы перебили их вдвоём в грязном гараже. Я закончил первым. Хан стоял, смотрел на свои залитые кровью руки, потом на мои. —В чём разница? — спросил он, и в его голосе была не злость, а тупое недоумение. — Мы же делаем всё одинаково. Почему у тебя получается... лучше?  Я тогда не нашёл, что ответить, не смог правильно связать мысли. Сказал что чувствовал. Разница была не в движении, а в чём-то внутри. В том, что для него это был тест, а для меня — ахуенная игра. Первая в жизни игра, где фигуры были из плоти, а ставкой — дыхание.  Учитель потом долго нам втирал про «творчество в чистоте», про то, что мы не мясники, а художники, проводящие последнюю черту. Ебанный бред, конечно. Но в каждой шутке есть доля правды. Мне нравилась идея — не просто убивать, а оставлять след. Свой след. Хану эта идея была как инопланетный язык. Он хотел чётких инструкций: удар сюда, разрез туда. А я уже тогда хотел выразить что-то этим ударом. Ярость. Презирание. Восторг.  2004 год. 29 сентября. Я ушёл из училища.Сдал все экзамены, выжал из Муро всё, что мог. Дальше было неинтересно — одна хуйня бесполезная. Хан остался. Он, видимо, так и не нашёл ответа на свой вопрос. И сейчас, глядя на его безвольное тело, я думаю: может, надо было тогда вбить ему в башку свою истину попроще, поконкретнее? Может, тогда бы он сейчас ехал рядом как союзник, а не как расходник в моём спектакле?  Но нет. Он выбрал быть инструментом в чужой системе. А я выбрал стать системой для себя. И для таких, как Мая.  Я перевёл взгляд на неё. —Вот и вся история, — закончил я. — Он так и не понял главного. Убийство — это не функция. Это искусство. Или, на крайняк, — искусная издевка. А он всегда был хорошим, исправным винтиком. Скучный ублюдок.  Мая молча кивнула, въезжая на разбитую лесную дорогу. Фары выхватывали из тьмы стволы сосен, будто расставляя декорации для нашего действа.  — А ты смог вбить это в мою голову, — тихо сказала она, почти шёпотом. —Потому что ты не винтик, — ответил я, глядя в темноту впереди. — Ты — моя самая ебнутая кисть. И сегодня мы добавим на наш холст ещё немного...красного цвета.  Мы приехали.  Выволок его из машины, швырнул на сырую землю и вылил ему на лицо остатки бензина из фляги. Едкая жидкость залила глаза, нос, рот.  — Вставай, братан. Просыпайся.  Он зашевелился, забился в кашле, глаза открылись — сначала мутные, потом налившиеся чистым, животным шоком. Узнал. Сразу.  — Рон? Какого... какого хуя?! — голос сорвался на крик, пропитанный бензином и неверием.  — Не Рон, — ударил я его ногой в живот, не давая подняться. Он согнулся, захрипел. — Хаку. Запомни. И не произноси мое настоящее имя.  Мая уже раскладывала инструменты на капоте. Методично, без суеты. Я кивнул в её сторону.  — Ро… Тоесть Хаку! Что происходит? — Хан, братан... ты не в курсе? — я присел на корточки рядом с его перекошенным лицом. — Ваш дорогой Робин меня понизил. Выкинул, как мусор. Ну, а я решил... устроить творческий вечер для бывших коллег.  Он пытался отдышаться, выплюнуть бензин.  — Ты... ты работал на нас? Почему я не знал?!  — Думал, ты в курсе, — пожал я плечами, вставая. — Ты же всегда был в системе. А я — над ней. Или под ней. Какая разница.  — Доступ к базе... к позывным... он открывается только со второго ранга! — выкрикнул он, и в его голосе прорвалась не только боль, но и какая-то обиженная профессиональная принципиальность. — Я блять не знал!  — Ну, бывает, — усмехнулся я, глядя, как Мая проверяет лезвие. — Главное не это. Главное — что ты, братан, так и остался пустышкой. Безупречным, стерильным ничем. А я... я стал кое-чем. И сейчас мы это наглядно продемонстрируем.  Я подошёл к нему сзади, перерезал верёвку на запястьях.  — Вставай.  Он медленно, со стоном поднялся на ноги, пошатываясь, вытирая лицо, залитое бензином и грязью. В его глазах мешалась боль, злость и та самая, знакомая до тошноты, выучка.  — Я преподам тебе урок. Возможно, последний. — Я сделал шаг назад, расчищая пространство. — Если ничего не извлечёшь из него... Мая будет использовать тебя как учебный манекен. Для практики.  Я кивнул на неё. Она стояла чуть в стороне, держа в руках тяжёлый монтировку, как будто это был хирургический инструмент.  — Правила простые. Один на один. Рукопашный. — Я сбросил куртку на землю, почувствовал, как холодный воздух леса касается кожи. — Покажи, братан, чему ты за эти годы научился. Докажи, что ты не просто винтик в их механизме. Что в тебе есть что-то... кроме инструкций.  Он сгрёб остатки сил в комок, принял боевую стойку. Ту самую, выверенную до миллиметра, которой их муштровали. Чистую, бездушную технику.  Идеально.  Я улыбнулся. Это и было его главной ошибкой. Часть 4 Пробуждение  Как мне победить Рона?  Что это за красная аура вокруг него? Я не вижу её глазами — я чувствую кожей. Давящее поле чистой, концентрированной злобы. Оно сковывает мышцы, замедляет реакцию. Не страх. Физиологическое подавление.  Хорошо. Начну с левого хука, затем хай-кик в голову. Рост у нас одинаковый, дистанция...  Левый хук прошёл сквозь воздух, будто я бил по призраку. Хай-кик — он поймал мою ногу на подъёме, одной рукой, будто ловил мяч. И остановил. Полную инерцию моего удара — в ничто. В пустоту. Будто я и вправду ничто по сравнению с ним.  Бесит. Бесит. Бесит. Почему? Почему?!  Разорву дистанцию. Надо подумать.  Я делаю шаг назад. В ту же миллисекунду он делает выпад — не шаг, а сжатие пространства между нами. Удар в солнечное сплетение. Воздух вырывается из лёгких со свистом, оставляя внутри вакуум и жгучую пустоту. Он отступает на шаг, наблюдая.  Играется. Ублюдок.  Система. Система. Система.  Да сука, как же заебала эта система! И больше всего бесит слышать это слово из его уст. Из уст того, кто первым её предал, растоптал, сделал из неё шутку.  Да пошло всё нахуй.  Мысль не звучала в голове. Она взорвалась где-то в глубине грудной клетки, сожгла остатки расчёта, инструкций, страха. Вся эта контора ебучая. Вся эта послушность, эта слепая вера в протоколы и ранги. Я столько лет гнул спину, терпел, был идеальным винтиком. Ради чего? Чтобы вот так вот умереть в лесу от руки того, кто всегда был свободнее?  Нет.  Он бьёт в печень — низкий, жёсткий апперкот. Я уже не думаю. Тело само рвётся в сторону, уворачивается на дохлых рефлексах, а потом — с разворота вкручиваю бразильский кик. Не потому что так надо. Потому что я хочу врезать. Хочу, чтобы ему было больно. Хочу стереть с его лица эту уверенность.  — Ну че, блять, выкусил? — хриплю я, чувствуя, как нога вонзается в его блок.  И вот тут я вижу. Он моргает. Всего лишь на долю секунды. Но в его глазах — не боль. Удивление. И на его лице расползается улыбка. Не та, прежняя, омерзительная ухмылка маньяка. Другая. Заинтересованная. Будто гончар, который вдруг увидел, что глина под его пальцами начала дышать.  Он отступает на шаг, его взгляд становится пристальным, почти уважительным.  — Вот видишь, — говорит он, и в его голосе нет насмешки. Есть странное, будоражащее одобрение. — А я думал, ты так и сгниешь в своей системе. Оказывается, ещё можно вытащить наружу то, что ты все эти годы в себе душил. Злость. Ненависть. Желание ломать, а не служить.  Я стою, тяжело дышу, и во рту — вкус крови и чего-то нового. Свободы от самого себя. Я не победил его. Но я только что сделал то, что не мог сделать все эти годы. Я почувствовал. И он это увидел.  Игра только началась. Часть 5 Искусство  Он наконец-то проснулся. Оказывается, его просто надо было отпиздить.  — Ну что, сученыш, поиграем? —Давай, блять! Я всё вышибу из тебя!  Игра началась. Настоящая. Без правил, без систем. Чистая физика, перемолотая в ярость. Его аура — холодная,темная, выверенная — пыталась поглотить мою хаотичную. Моя — жаждала разорвать его на клочки.  Левый хук. Увернулся, сука. Ловко. В ответ — лоу-кик, и я возвращаю ему его же бразильский кик. Удар прошёл по ребру, я почувствовал приятный хруст под ногой.  — А ты хорош, сученыш. Пару минут назад бил как баба. —Завали ебало!  Я пропустил апперкот. Больно. Но ёб твою мать, какой кайф... Чувствую, как адреналин бьёт в пах. Ещё немного — и встанет.  Мы свалились в партер, кувыркаясь в грязи, как звери. Он пытается вогнать «американку» — я ломаю ему запястье. Хруст сладкий, как конфета. Но он выкручивается, гибкий, как гадюка.  Краем глаза вижу Маю. Сучка возбудилась. Сидит на капоте, пальцы под балахоном, теребят клитор, будто невинно. А глаза горят, следят за каждым движением. Не думал, что женщин такое заводит.  Ладно. Пора заканчивать спектакль.  Мы поднялись с земли, оба в грязи и крови. Он снова сокращает дистанцию, замахивается на тот же апперкот. Предсказуемо.  В момент его замаха я наклоняюсь, хватаю его за затылок и с размаху всаживаю ему лицом в своё поднятое колено. Мокрый, сочный хлопок. Он обмякает, оседает на землю.  Хорош, сука. Но ещё зелёный. Слишком много системы, слишком мало звериного чутья.  — Что будем делать с ним в итоге? — спрашивает Мая, вылизывая с пальцев свои выделения. В её голосе — не вопрос, а предложение.  Я смотрю на бесформенное тело Хана, потом на её горящие глаза.  — Вербовать, — говорю я, вытирая кровь с губ. — Из него можно выбить всё дерьмо, что в него вбили. А из того, что останется, сделать что-то... интересное. Или сломать окончательно. Решим по ходу. А пока что я трахну тебя, бесстыдная сучка.  Она улыбается. Ей нравится. Мне — тоже. ГЛАВА 9  ПУСТОЙ СИГНАЛ >> ДЕНЬ 14 ПОСЛЕ ИНЦИДЕНТА «ХАН». >> СОСТОЯНИЕ ОПЕРАТОРА: В НОРМЕ. >> ДАННЫЕ С ДАТЧИКОВ БЕЗОПАСНОСТИ: НОРМА. >> ЛОГИЧЕСКИЙ АНАЛИЗ: УГРОЗЫ НЕТ. >> >> ...ТАК ПОЧЕМУ ВОЗДУХ В ПЯТИ ТОЧКАХ КВАРТИРЫ >> ДВИЖЕТСЯ НЕПРАВИЛЬНО? >> ПОЧЕМУ СТЕКЛО НА ОКНЕ ТЕПЛЕЕ НА 0.3°С? >> ПОЧЕМУ Я ЧУВСТВУЮ, ЧТО КТО-ТО ТОЛЬКО ЧТО >> ПЕРЕСТАЛ НА МЕНЯ СМОТРЕТЬ? >> >> ВЫВОД: СИСТЕМА НЕ РЕГИСТРИРУЕТ УГРОЗУ. >> НО Я — РЕГИСТРИРУЮ. >> ЭТО НЕ ПАРАНОЙЯ. >> ЭТО — НАЧАЛО НОВОГО УСЛОВИЯ. Прошло две недели с момента последнего заказа Хана. Информационный вакуум. Работа продолжалась. Заказ №51: ликвидация коррупционера. Метод — инсулин. Расчетное время смерти — 4 часа утра. Я выполнила его безупречно. Возвращалась домой, сверяла внутренние часы с ритмом шагов. 92 удара в минуту. Все в норме. Но норма была обманчива. Робин нервничал. На совещании его голос звучал на полтона выше обычного. "Хан не выходит на связь. Никаких следов. Ни тел, ни сообщений. Он либо мёртв, либо перешёл на сторону Хаку. Оба варианта — неприемлемы". Я предложила проанализировать последние известные координаты Хана. Лесной массив. Робин одобрил. На месте не было ничего. Ни крови, ни гильз. Только смятая трава и едва уловимый, уже выветривающийся запах бензина. Хаку не стал скрывать своё присутствие. Он хотел, чтобы мы знали. Это было послание. Вернувшись в офис, я погрузилась в архивы. Сопоставляла методы Хаку с вероятными исходами для Хана. Уничтожение: 40%. Вербовка: 60%. Если вербовка — Хан становится активным активом. Следовательно, цель — не просто месть. Цель — расширение. Я обновила модель угрозы. Субъект "HAKU" более не являлся одиночкой. Он стал ядром формирующейся сети. Это требовало пересмотра всей стратегии противодействия. Вечером, в квартире, я почувствовала это впервые. Не звук. Ощущение. И запах бензина. Тишина здесь была другой. Не пустой, а наполненной. Как будто воздух сохранял отпечаток чужого дыхания. Я проверяла датчики движения, камеры. Ничего. Логика говорила: паранойя — это сбой. Но инстинкт, тот самый, чей голос становился всё навязчивее, шептал: "Он здесь. Он всегда здесь". Однажды утром я нашла на кухонном столе крошечный окурок. Не мой сорт. Он лежал на идеально чистой поверхности, как артефакт на алтаре. Я убрала его в пакет для вещественных доказательств, но понимала: это не улика. Это визитная карточка. Моя работа продолжалась. Заказ №52. №53. Я действовала с прежней эффективностью. Но теперь между мной и целью стоял призрак. Каждый шаг, каждый расчёт я мысленно сверяла с ним: "А как бы поступил он?" Система была стабильна. Но её оператор начинал меняться. Во мне росло ожидание. Не паническое. Нетерпеливое. Как перед неизбежной грозой, которая должна смыть старый, душный мир. Я готовила отчёт для Робина: "Высокая вероятность создания анти-системной ячейки под руководством субъекта "HAKU". Рекомендованы превентивные меры". Но пальцы замерли над клавишами. Превентивные меры означали его ликвидацию. И в этот момент где-то глубоко, под всеми слоями протоколов, что-то тёмное и живое взбунтовалось. Оно не хотело его ликвидации. Оно хотело увидеть, что он сделает дальше. Я стёрла отчёт. Это был первый в моей карьере акт прямой дезинформации перед руководством. С того дня я стала замечать другие мелочи. Сдвинутую зубную щётку. Еле уловимый отпечаток на окне в ванной. Запах бензина. Мужское семя в гардеробной,там же я нашла на полу белый волос, длинный и грубый. Не мой. Он не просто приходил. Он жил здесь. Пока я спала. Пока я работала. Он становился тенью моей рутины. И я... не предпринимала ничего. Я адаптировала свои маршруты. Стала оставлять на столе стакан воды — наутро он оказывался пуст. Это был немой диалог. Наша игра. Робин звонил, спрашивал про Хана. Я говорила: "Расследование продолжается. Данных нет". И смотрела на стакан, зная, что по ту сторону тишины меня слышат. Я стала частью его эксперимента. А он — единственной константой в моём рушащемся мире. Пора было заканчивать игру. Либо его способом. Либо своим. Но чтобы выбрать способ, нужно было увидеть врага в лицо. На своей территории. По своим, пусть и новым, правилам. Я купила новое бельё. Чёрное кружево. Не для него. Для себя. Чтобы помнить, что под кожей алгоритма бьётся что-то живое. Что может дрожать. И что может хотеть. Одевая его, я смотрела в зеркало и думала не об эффективности, а о том, как этот материал будет смотреться при свете лампы. Как он будет рваться. Сигнал был отправлен. Осталось ждать ответа. ГЛАВА 10  ОБЪЕКТ НАБЛЮДЕНИЯ №0 ЕЁ КВАРТИРА — МОЙ ЧЕРДАК. МОЙ МУЗЕЙ. МОЯ КЛЕТКА. Я ПРЯЧУСЬ В ЕЁ ШКАФАХ, ЧТОБЫ СЛЫШАТЬ, КАК ОНА ДЫШИТ. Я ОСТАВЛЯЮ СЛЕДЫ, КОТОРЫЕ ОНА НАЙДЁТ, — СВОИ МЕТКИ. ЭТО УЖЕ НЕ ОХОТА. ЭТО — ПРИВЯЗАННОСТЬ. САМАЯ ОПАСНАЯ ИЗ ВСЕХ ВИДОВ ЗАВИСИМОСТИ. ТА, ЧТО ПРЕВРАЩАЕТ ХИЩНИКА В РАБА И ЖЕРТВУ — В БОГИНЮ. Я ДОЛЖЕН ЕЁ РАЗРУШИТЬ. ИЛИ СТАТЬ ЕЁ ЧАСТЬЮ. Ебаная тишина. Я создал группировку " Распятие " Мая на задании, Хан в своем подвале отходит от переломов и учится ненавидеть правильно. А я... я засел. В её квартире. Опять. Это дерьмо стало наркотой. Сильнее самого крепкого вискаря. Я — как школьник-задрот, который подглядывает в замочную скважину за первой красоткой в классе. Только замочная скважина — это вся её ебаная стерильная жизнь. Первый раз влез — для устрашения. Второй — чтобы проверить, нашла ли она следы. Она нашла. Убрала. Не вызвала охрану. Не сменила замки. Интересно. Третий раз я пришёл, когда она была на задании. Прошёлся по комнатам, как по музею. Всё на своих местах, до миллиметра. Холодильник — набор химиката для поддержания жизни. Одежда — все оттенки чёрного и серого. Ни одной лишней вещи. Как у робота. Меня это бесило. И сводило с ума. Я плюнул в её раковину. Оставил окурок на столе. Потом засел в шкафу и стал ждать. Она вернулась. Увидела. Её лицо ничего не выразило. Но я поймал мгновенный взгляд на пепельницу — микроскопическую задержку. Она поняла. И не сделала НИЧЕГО. Вот с этого момента всё и поехало. Я стал приходить чаще. Прятался в гардеробной, когда она была дома. Сидел в темноте, вдыхая запах её одежды — дорогой стиральный порошок и что-то ещё, лёгкое, её. Слушал, как она дышит во сне за стеной. Однажды она переодевалась после душа. Я стоял за раздвижными дверцами, в щель шириной в палец. Она вытерлась, подошла к комоду, спиной ко мне. Кожа светилась под тусклым светом, мокрая прядь белых волос упала на шею. Она надела простые трусы и лифчик. Практично. Скучно. Но сексуально. И у меня встал. Резко, болезненно. Я прижался лбом к прохладной двери, глядя, как двигаются мышцы её спины, когда она тянется за футболкой. Рука сама потянулась вниз, сжала член через ткань штанов. Я застонал тихо, подавив звук. Она замерла. Повернула голову. Я вжался в тень, затаив дыхание. Она не увидела. Повернулась обратно. Я кончил в тот момент, когда она натягивала футболку через голову, обнажая на секунду линию живота и нижние рёбра. Тёплое пятно расползлось по штанам. Унизительно. Дико. Кайфово. С тех пор это стал ритуал. Мой парк развлечений в её идеальном мирке. Эпизод первый Под ванной. Я пролежал там час,пока она принимала душ. Вода стекала по плитке в двух сантиметрах от моего лица. Я слышал, как она намыливает тело. Представлял, как мыльная пена стекает по её груди, животу, бёдрам. Моя рука работала в темноте, в такт шуму воды. Я кончил на её канализационную решётку, шепча её имя сквозь стиснутые зубы. Она вышла, наступила босой ногой на пол — в сантиметре от моего пальца. Не узнала. Эпизод второй. Кухонный шкаф. Я сидел,скрючившись, среди банок с гречкой и тунцом. Она готовила. Нарезала овощи ровными кубиками. Её движения были механическими. Я смотрел на линию её челюсти, на то, как шевелится кадык, когда она глотает. Я дрочил, глядя, как кончик её языка появляется, чтобы снять каплю чего-то с губы. Оргазм накатил тихий, волнообразный. Я закусил рукав куртки, чтобы не издавать звуков. Она просто помыла посуду и ушла. Эпизод третий За шторой в спальне. Она спала. Лунный свет падал на её лицо, смывая с него всё — холод, расчёт, защиту. Она выглядела молодой. Почти хрупкой. Я стоял, прижавшись к стене, не сводя с неё глаз. Хотел, чтобы она проснулась. Увидела. Испугалась. Но она спала. Я кончил на стекло, и струйка спермы медленно поползла вниз. Я стал одержим. Перестал следить за Маей и Ханом. Заказы сыпались мимо ушей. В голове крутилось только одно: её квартира. Её запах. Её спокойное, ничего не подозревающее лицо. Я начал оставлять ей "подарки". Сдвигал её зубную щётку на миллиметр. Поворачивал книгу на полке корешком внутрь. Оставлял волос на её подушке. Я строил вокруг неё свою реальность, невидимый паук в центре её паутины. А потом она купила это чёрное кружево. Я увидел его в шкафу. Новое, с бирками. Совершенно не её. Это был не практичный комплект. Это было... вызов. Или приглашение. Она надела его в тот вечер. Не для выхода. Она просто надела и ходила по квартире. Я следил из-за угла в прихожей. Кружево обтягивало её грудь, живот, обрисовывало каждую линию. Она знала. Блядь, она точно знала. И в этот момент что-то щёлкнуло. Это перестало быть игрой в кошки-мышки. Я не хотел просто наблюдать и дрочить в её шкафу, как ущербный вуайерист. Я хотел её. Не как объект. Не как трофей. Я хотел раздавить эту её новую, только что родившуюся дерзость. Хотел порвать это кружево своими зубами. Хотел, чтобы она смотрела мне в глаза, когда её безупречный мир окончательно рухнет не от взрыва, а от того, что её собственное тело предаст её ради меня. Одержимость переросла в нечто иное. В ясную, холодную необходимость. Я перестал прятаться. Начал приходить, когда она была дома. Сидел в гостиной. Взял яблоко из ее вазы. Оно явно для меня, блять. И вот она вышла из душа.  Игра в прятки закончилась. Начиналась следующая фаза. Фаза, где я перестану быть призраком в её стенах. Я стану пожаром в её постели. Глава 11 Адаптация >> КРИТИЧЕСКИЙ СБОЙ ВСЕХ БАЗОВЫХ ПРОТОКОЛОВ. >> АУТЕНТИФИКАЦИЯ НЕ УДАЛАСЬ. ЛОГИКА НЕ РАБОТАЕТ. >> ЗАГРУЗКА РЕЗЕРВНОЙ СИСТЕМЫ… НЕ НАЙДЕНА. МОИ СТЕНЫ ПЕРЕСТАЛИ ВНИМАТЬ. ОНИ ТЕПЕРЬ — СВИДЕТЕЛИ. ОНИ ЗНАЮТ, ЧТО Я НОШУ КРУЖЕВО РАДИ ТОГО, ЧТОБЫ ОН ЕГО ПОРВАЛ. МОЙ ЕДИНСТВЕННЫЙ ДЕЙСТВУЮЩИЙ ПРОТОКОЛ: ПРИНИМАТЬ. АДАПТИРОВАТЬСЯ. ЧУВСТВОВАТЬ. ВСЁ ОСТАЛЬНОЕ — ШУМ. [ ЗАПУЩЕНА НОВАЯ СРЕДА: «ХАОС_2.0» ] Комната. Стены внимают. Прошла неделя с последнего заказа. Информации — ноль. Работа поступает как обычно. Рутина. Пойду в душ. Вода — 38 градусов. Сегодня разрешаю телу расслабиться. Вытираю голову, тело. Иду в гостиную. Там сидит парень. В чёрном худи с надписью «BLESS FLAME». Белые волосы падают на плечи. Высокий. Я — безоружна. Он развалился на моём диване с видом хозяина, держа в руке яблоко из моей же вазы. Откусил. Хруст прозвучал неприлично громко в абсолютной тишине. — Симпатичный домик, — сказал он, пережёвывая. Голос хриплый, будто простуженный дымом. — Стерильный. Как операционная. Или морг. Я не двинулась. Анализ: расстояние — пять метров. На мне только полотенце. Оружие в спальне, в сейфе под кроватью. Паника — бесполезна. Бегство — не вариант. Оставался только протокол «Диалог с угрозой». — Как ты прошёл? — спросила я. Мой голос прозвучал ровно, почти нейтрально. Хорошо. Он усмехнулся, отставив яблоко в сторону. —Да я тут уже считай живу, красотка. В гардеробной прятался. Твоя сигнализация — дерьмо. Для второго ранга — позор. Мозг выдал ошибку. С прошлого четверга. Четыре дня. Он наблюдал. Спал на моей одежде. Дышал моим воздухом. Возможно, видел меня... — Чего молчишь? — он приподнялся, и его взгляд скользнул от моих босых ног к мокрым волосам. — Перезагружаешься? — Что тебе нужно, HAKU? Имя, произнесённое вслух, повисло в воздухе, как признание поражения. Он кивнул, будто я дала правильный ответ. — Скучно стало, — он встал, и комната мгновенно уменьшилась. — Ты же аналитик. Проанализируй: зачем я пришёл к тебе домой, а не просто подстерёг на улице? Он сделал шаг вперёд. Запах ударил в нос — бензин, дешёвый одеколон и что-то металлическое. Кровь. Чужая. — Чтобы доказать, — продолжал он, ещё шаг, — что твоя система — карточный домик. А я — просто ветер. Он остановился в метре. Смотрел прямо в глаза. В его взгляде не было злобы. Было любопытство. Как у ребёнка, который вот-вот оторвет крылышки бабочке. — Я пришёл сделать тебе предложение, — тихо сказал он. — Но сначала — экзамен. Его рука двинулась. Не к оружию. К моему лицу. И я... отпрянула. Чистый, животный рефлекс. Нарушение всех протоколов. Он замер. И рассмеялся. Искренне, до слёз. —Вот видишь, — выдохнул он, вытирая ладонью глаза. — А я-то думал, ты совсем железная. Уже интереснее. Он развернулся и пошёл к выходу, к моей парадной двери, которая была заперта на три замка. — Жду завтра в полночь. На старом железнодорожном депо. Одну. — Он бросил взгляд через плечо. — Не придёшь — начну с твоего контакта. Симпатяги Робина. У него, я слышал, тоже мама есть. Щелчок замка. Скрип двери. Тишина. Я стояла посреди гостиной, чувствуя, как капли воды с моих волос падают на пол, и тикают часы, отбивая ровно 92 удара в минуту. Ритм был сбит. Его аура вселяла ужас. Но аномалия была в том, что моё тело испытало возбуждение. Такого быть не должно. С момента его ухода прошло восемнадцать часов. Я пыталась вернуть контроль. Провела полный аудит системы безопасности — он действительно оставил следы. Незаметные, но теперь очевидные. Съеденные продукты. Сдвинутая на полсантиметра мебель. Он жил здесь. Перед выходом приняла душ. Вода — 38 градусов. Мой стандарт. Но руки дрожали, когда я намыливала кожу. Мысли возвращались к его взгляду. К тому, как он назвал меня «красоткой». Логика требовала классифицировать это как попытку дестабилизации. Но мое тело… отреагировало иначе. Я попыталась провести эксперимент. Включила ледяную воду. Дыхание перехватило, мышцы свело. Я сжала сосок, пытаясь вызвать боль — чистое, понятное ощущение, чтобы перекрыть фоновый шум. Но под пальцами кожа ответилась предательской волной тепла. Я провела ладонью ниже, к лобку, уже не пытаясь причинить боль, а просто констатируя факт: ткани были влажными, чувствительными, готовыми.Движениями пальцами по клитору,в теченим тридцати секунд, заставила мое тело биться в судорогах под холодной водой.  Мозг выдавал ошибку за ошибкой. Это была не логика. Это — биология, заглушаемая годами, теперь требовала голоса. Я вытерлась. Надела чёрную тактическую одежду — не для боя, а для защиты. «Вул» у бедра, три шприца с миорелаксантом в манжете. Всё по протоколу. Но протокол не учитывал учащённый пульс — 112 ударов в минуту. 23:45. Старое железнодорожное депо. Скелет из ржавого металла и разбитого стекла. Воздух пахнет озоном, пылью и чем-то ещё — его одеколоном. Вдалеке — силуэт. Чёрное худи «BLESS FLAME». Лёгкая куртка. Белые волосы. Он стоял, повернувшись спиной, глядя в чёрный провал старого тоннеля. Я сделала шаг. Щебень хрустнул. Он не обернулся. — Ну, привет, красотка, — его голос донёсся, обогнав его самого. Он медленно повернулся. — Думал, не придёшь. — Что тебе от меня нужно? — Мой голос звучал хрипло. Он пошёл на меня. Не спеша, как хищник, уже знающий, что добыча в ловушке. Шаг. Другой. Расстояние сократилось до сорока сантиметров. Мои ноги предательски задрожали. В животе — то самое тёплое, тягучее напряжение. — Мне нужна ты, — сказал он просто, будто констатировал погоду. Он провёл тыльной стороной ладони по моей щеке. Прикосновение было грубым, шершавым от мозолей. Я рванулась к «Вулу» — и мир опрокинулся. Его реакция была нечеловеческой. Он повалил меня на острый щебень. Воздух вырвался из лёгких. Коленом придавил мою вооружённую руку к земле, пальцы впились в запястье. Больно. — Не-не, —прошипел он, его лицо теперь было в сантиметрах от моего.— Сегодня — без игрушек. Его свободная рука скользнула под мой джемпер, под термобельё. Большие, сильные ладони охватили талию, потом рванули ткань вверх, обнажая живот, рёбра, грудь. Холодный воздух ударил по коже, и она ответилась мурашками. Его пальцы сжали сосок — не ласково, а изучающе, как будто проверяя на упругость. СБОЙ. СБОЙ. СБОЙ. Мозг отказывался анализировать. Нейронные пути, отвечавшие за тактику и расчёт, были перегружены потоком сырых данных: вес его тела, запах бензина и пота, грубость прикосновений, жар между моих собственных ног. — Посмотри на себя, —хрипло прошептал он, его дыхание обжигало губы. — Ты дрожишь. Не от страха. Я вижу. Одним резким движением он стащил с меня штаны и нижнее бельё. Щебень впился в голую кожу ягодиц. Стыд должен был парализовать. Но вместо него пришло что-то другое — острое, животное осознание своей полной незащищённости. И в этом была своя чудовищная свобода. Он высвободил своё член — уже напряжённый, почти болезненно готовый. Он не стал ждать. Не было ни поцелуя, ни прелюдии. Было только вхождение — резкое, разрывающее, заполняющее собой всё пустое пространство внутри. Я вскрикнула — не от боли, хотя было больно, а от шока.Шока того, что мое тело, вопреки всем расчётам, не сопротивлялось, а приспособилось, обхватив его влажной теснотой. Он начал двигаться. Не ритмично, а яростно, будто пытался пробить стену. Каждый толчок вгонял мою спину в щебень. Я слышала собственное прерывистое дыхание, его хриплые выдохи. Мои руки, наконец освободившиеся, не стали бить или царапать. Они впились в его спину, в ткань худи, как якори в шторм. — Видишь? —он рычал прямо в ухо, не сбавляя темпа.— Видишь, какая ты на самом деле? Не железная. Мокрая. Горячая. Живая. И тогда это случилось. Волна. Не оргазм из учебника, а катаклизм. Спазм, вырвавшийся из самой глубины, сломавший все внутренние барьеры. Тело выгнулось в дугу, пальцы впились в него, из горла вырвался звук, которого я никогда от себя не слышала — низкий, хриплый, почти звериный. Он кончил следом, с тихим, удовлетворённым стоном, вдавливая меня в землю всем своим весом. Наступила тишина, нарушаемая только нашим тяжёлым дыханием. Он медленно поднялся, глядя на меня сверху. На моё окровавленную спину, на дрожащие бёдра, на лицо, с которого наконец сошла маска бесстрастия. — Добро пожаловать в реальный мир, Сия, — сказал он тихо, поправляя одежду.— Ты сдала первый экзамен. Он развернулся и пошёл прочь, растворившись в темноте депо. Я лежала на щебне, чувствуя, как его семя вытекает из меня вместе с кровью от ссадин. Стыда не было. Была пустота. Но не та, прежняя, стерильная пустота алгоритма. А новая, оглушительная тишина после взрыва. Система не просто дала сбой. Она перезагрузилась с новой, неизвестной операционной системой. И главным процессом в ней теперь был он. Спустя неделю. Моя система рухнула. Окончательно. Я перестала отвечать Робину. Новые файлы скапливались в почте непрочитанными. Рутина, державшая меня на плаву, растворилась. В квартире воцарился новый порядок — порядок ожидания. Он снова пришёл. Не через дверь. Он просто появлялся, как сбой в матрице. Сидел на моём диване, пил мой виски из горлышка, оставлял на стеклянном столе мутные отпечатки пальцев. Он приходил ко мне. И трахал меня. Уже не на щебне, а в моей постели с белоснежным бельём. И я... адаптировалась. Сначала это было так же грубо и быстро, как в депо. Но потом я заметила, как его взгляд задерживается на моём практичном, чёрном белье с пренебрежением. На следующий день, прежде чем он пришёл, я одела чёрное кружево. Никакого практического смысла. Только эстетика. Только сигнал. Он заметил. Не сказал ничего. Но в тот раз его прикосновения были медленнее. Он разрывал кружево не сразу, а сначала водил по нему пальцами, чувствуя текстуру, наблюдая, как моя кожа под ним горит. Он перестал трахать меня бездумно, как животное. Он начал это делать — с вниманием ремесленника, разбирающего сложный механизм. Он поглотил мою ауру. Холодную, синюю защитную оболочку логики. Его красный хаос въелся в меня, как краситель. Я ловила себя на том, что предвкушаю звук его шагов. Что мой пульс учащается не только от страха, когда он входит в комнату. Что я начала различать оттенки его настроения по тому, как он снимает куртку. Никаких протоколов. Их не осталось. Была только эта новая, сырая реальность. Если мою безупречную систему, отшлифованную годами, можно было сломать за один вечер на щебне... значит, она была иллюзией. Значит, пора адаптироваться. Адаптироваться — не значит сдаться. Это значит эволюционировать. Принять новую среду. Усвоить её правила. Когда он пришёл в очередной раз, я встретила его не дрожью и не вызовом. Я сидела в кресле, в новом кружевном белье, и смотрела на него. Мой взгляд уже не искал слабых мест для контратаки. Он изучал его. Как изучают ураган или извержение вулкана — не для того чтобы остановить, а чтобы понять траекторию и научиться дышать в пепле. — Что нового, системная ошибка? —хрипло спросил он, останавливаясь передо мной. — Я провела апгрейд, — ответила я, и мой голос звучал чуждо ровно. — Удалила нерабочие модули. Освободила оперативную память. Он усмехнулся, протягивая руку, чтобы провести пальцем по лямке лифчика. Но на этот раз я не отстранилась. — Для чего освободила? — Его глаза сузились. — Для нового программного обеспечения, — сказала я, глядя прямо в них. — Совместимого с твоей средой. На его лице мелькнуло нечто новое — не злорадство, а уважение. Он понял. Это не была капитуляция. Это была миграция. Я не сломалась. Я — перезаписалась. И когда он взял меня в тот вечер, это уже не было насилием. Это был ритуал. Язык, на котором мы теперь общались. И в глубине чудовищного, нелогичного кайфа, который он во мне высекал, я наконец-то увидела смысл. Её звали адаптация. И это было страшнее и прекраснее, чем все её прежние формулы, вместе взятые. ГЛАВА 12 ЭТО ВОЙНА. ОНА БУДЕТ ПОЛНА КРОВИ, ОГНЯ И БЕНЗИНА. Я СОЖГУ ВАС И ВЫЖГУ СВОЕ. После недели, прожитой в её квартире, я уже знал, где у неё лежат запасные простыни и какой коньяк она прячет для особых случаев. Пришлось, блять, даже порядок соблюдать — но она не пилила. Молча убирала окурки, которые я кидал мимо пепельницы. Понимала, сука. Или просто смирилась. Эта синергия… она меня ебала по мозгам. Я вижу, как она виснет на мне — её холодный алгоритм даёт сбой, когда я вхожу в комнату. А я… я хуже. Я не могу без её запаха — этого смешения стирального порошка и чего-то металлического, как у хирургического инструмента. Меня плющит, когда она спит рядом, и я чувствую, как под её идеальной кожей бьётся сердце. Не машины. Женщины. Моей женщины. — Рон, подойди сюда, — её голос донёсся из спальни. Я шёл, уже предвкушая. Она стояла у кровати, обнажённая, свет из окна падал на грудь — голую, с идеальными сосками, которые уже знали мои зубы. — Окей, — пробормотал я, чувствуя, как кровь приливает ниже пояса. Мы легли. Она включила телевизор — фоном, просто чтобы заполнить тишину, которую мы оба ещё не научились делить без секса. Я целовал её шею, она запрокинула голову, и в этот момент краем глаза я поймал движение на экране. Новости. Кадры оцепления. Полицейские машины. И красная строка внизу. Ползущая, как приговор. Ликвидирована террористка. Майя Ван. Сначала — тишина. Абсолютная. Звук будто вырезали из мира. Потом — волна. Горячая, солёная, сдавливающая горло. Ярость. Не гнев, не злость. Чистая, белая, беспримесная ненависть. К ним. К системе. К этому ебаному городу. К себе. Моё тело напряглось так, что кости затрещали. Рука, лежавшая на её животе, сжалась в кулак сама собой. — Что? — Сия обернулась, прочитав всё по моей спине. Я не ответил. Не мог. Я смотрел на эти кадры. На это имя. Майя. Моя первая. Моя самая ебнутая кисть. Моё отражение в кривом зеркале. Её убили не как воина. Не как художника. Как террористку. Стерли. Обезличили. Свели её огонь к строчке в сводке новостей. И в этот момент я понял, что игра только что закончилась. Теперь будет война. На истребление. И я сожгу их дотла. Сия не отпрянула. Не спросила. Она впилась взглядом в ту же строку, а потом — в меня. И я почувствовал это. Не увидел в её глазах — почувствовал кожей. Волну чего-то острого и тёмного, что шло от неё ко мне. Словно моя ярость не разрывала меня изнутри, а перетекала в неё, становясь общей. Блядь. Я её не сломал. Я не перетрахал в ней систему. Я перепрограммировал. Стер её старый код и залил туда что-то новое, живое, способное чувствовать чужую боль как свою. Это больше не киборг. Это... соучастник. Зеркало моей ебнутости. Голова гудит, как улей. Картинки лезут: Мая с её диким смехом, когда поджигала очередного ублюдка. Её глаза, горящие преданностью, когда она смотрела на меня. И эта... эта ебучая строка новостей. «Ликвидирована террористка». — Как? — вырвалось у меня хрипло, будто кто-то другой говорит. — Как, сука, она могла так вляпаться? Она же не девочка с окраины. Её я выточил. Я её учил. Рука сама потянулась к телефону, валявшемуся на тумбочке. Пальцы дрожали, промахиваясь по стеклу. Сия молча взяла аппарат, разблокировала его своим отпечатком, блять, когда она успела?и подала мне. Без слов. Её молчание было громче любого вопроса. Я набрал Хана. Долгие гудки резали слух. Каждый — как удар молотком по наковальне ярости в груди. — Алё? — голос Хана прозвучал приглушённо, в нём была знакомая усталость и что-то новое — настороженность. — Где ты был, когда это случилось? — я не поздоровался. Звучал как пёс, готовый сорваться с цепи. На той стороне затишье. Потом — шорох, будто он прикрыл трубку. —О чём ты? —Не еби мозги! По новостям! Маю ебнули! Ты, блять, что, в пещере сидишь?! Пауза стала тягучей, живой. Я слышал его дыхание — оно участилось. —Я... Я не знал. Я на локации был, связь резало. Что... что случилось? В его голосе прорвалось что-то, от чего моя ярость на миг схлынула, уступив место ледяной, тошнотворной догадке. Он не врал. Он не знал. Но в его тоне была не просто шоковая пустота. Там была вина. Глубокая, как шрам. — Расскажи, — выдавил я, чувствуя, как Сия кладёт ладонь мне на спину. Холодную, твёрдую. Якорь. — Всё, что было до этого. Последнее задание. С кем была? Куда пошла? — Она... — Хан проглотил что-то. — Она сказала, что ей скучно. Что ты... занят. Попросила дать ей что-то... эффектное. Я... я дал ей адрес. Брокера из агентства. Того, что вёл «Шерифа». Она хотела... «оставить им послание». Мир сузился до голоса в трубке и ледяного пятна на спине от ладони Сии. Брокера из агентства. Не рядового клерка. Звено. Точное, выверенное. То, что могли прикрыть. — И ты её отпустил одну? — мой голос стал тихим, опасным. — Она сказала... что ты бы одобрил. Что пора перестать прятаться. Что пора бить по их инфраструктуре. Идиот. Два идиота. Она — потому что полезла на рожон, чтобы доказать мне что-то. Он — потому что отпустил. А я... Я потому что был тут, в этой ебаной стерильной квартире, занятый своей новой игрушкой, пока мою старую ломали об асфальт. — Где адрес? — спросила Сия. Голос был ровным, аналитическим, но в нём звенела та же сталь, что и во мне. Хан продиктовал. Сия уже набирала что-то на своём планшете, её пальцы летали по экрану. — Есть запись с камер на том районе, — она сказала через минуту, глядя на данные. — Стрельба. Зачистка. Выглядит... слишком чисто для перестрелки. Как операция. Слишком чисто. Не хаос, который мы создавали. Порядок. Безупречный, смертельный порядок. Это пахло не просто ответкой агентства. Это пахло чем-то другим. Чем-то, что знало, как поймать зверя в ловушку и придать его смерти нужный, официальный вид. — Хан, — я сказал, и в моём голосе уже не было ярости. Был холод. Абсолютный, космический. — Собирай вещи. Всё, что можно сжечь, — сжигай. Мы встречаемся на старом месте через три часа. Ты сейчас — не ученик. Ты — мишень. Как и мы все. Я бросил трубку. В комнате повисла тишина, которую не мог заполнить даже гул из телевизора. Я повернулся к Сии. Она смотрела на меня не с жалостью. С пониманием. В её глазах горело то же холодное пламя. — Это не просто месть, — тихо сказала она. — Это послание. Нам. «Мы можем достать кого угодно. Даже ваших». Я кивнул, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. Они убили моё прошлое. Моё творение. Хорошо. Теперь я создам из этой боли своё будущее. И оно будет состоять из огня, крови и одного-единственного правила: ничего личного. Только истребление. И первым на этом пути будет тот, кто отдал приказ. И тот, кто его выполнил. Глава 13 -Всем построиться. Хором, сотня солдат вскрикнула “ЕСТЬ!” Огромная толпа встала, прямо, словно они идеально работащие шестеренки. Шелест листьев на асфальте звучал мерзко, он был явно лишним на этой картине. Сильная аура охватила солдат. Они знали кто идет, хоть он еще и не показался. Муро Хаос. Уже совсем старый, но слишком силен. Его движения не на человеческом уровне. А аура поглащающе сильна -Всех приветствую мои юные и не юные орудия убийства. Вы люди что созданы искоренять отбросов, за которых нам дают ресурсы и деньги. Вы лучшие из лучших, поскольку тренировал всех вас я. Но некоторые были натренированы по моим методикам, людьми за которых я ручаюсь. Посмотрите все на себя. Ваши тела уже превосходят 93% населения этого мира. Но все же есть и ужасные ученики, которые решили отречься от моих учений. Отказавшись от моей философии и алгоритмов, они устраивали произвол, на который я закрывал глаза. Но нам объявили… войну. И это нельзя так оставлять. Мы обязаны подавить этот бунт.  Ваша задача на все это время : устранить следующие личности : СИЯ - Саваджура Ину HAKU - Флейм Рон  Лиссак Хан  Луки Рин Как принято? -ЕСТЬ!