«На острие правды»
3 февраля 2026 г., 19:33
***
11 лет назад
Санкт-Петербург, дом Изосимовых
Изосимов резко заезжает во двор особняка. Гравий хрустит под колёсами, фары выхватывают из сумрака массивные колонны у входа и кованые ворота с витиеватым узором. Машина останавливается с резким скрипом, едва не задев бордюр. Двигатель ещё работает, но мужчина уже рывком открывает дверь, выскакивает наружу. Его движения резкие, почти механические, будто внутри него щёлкнул невидимый тумблер, отключивший всё человеческое. Он обходит автомобиль и с такой силой распахивает пассажирскую дверь, что та ударяется о кузов. Ангелина сидит, вжавшись в сиденье, – её пальцы судорожно цепляются за край пальто, глаза расширены от страха. Прежде, чем она успевает что‑то сказать, супруг хватает её за предплечье и дёргает наружу так резко, что она вскрикивает от боли. – Мне больно! – голос дрожит, в нём слышится растерянность и страх. – Что ты делаешь?! Отпусти! Но ему всё равно. Его хватка лишь усиливается: пальцы впиваются в кожу, оставляя красные следы. Владимир тащит её к дому, не обращая внимания на то, как она спотыкается на неровном гравии, как пытается высвободиться, как её туфли соскальзывают с ног. – Отпусти! – женщина дёргается, но это лишь заставляет его сжать руку ещё крепче. – Ты с ума сошёл!? Изосимов даже не смотрит в её сторону. Его лицо – каменная маска, на которой глаза горят холодным огнём. Он шагает вперёд: каждый шаг – тяжёлый, решительный, будто он не просто идёт, а вышагивает свою ярость по камешкам дорожки. У входа стоят двое охранников. Они делают шаг навстречу, руки непроизвольно тянутся к рациям, но Изосимов бросает через плечо, не замедляя шага: – Оставьте нас. Немедленно. Тон не допускает возражений. Это не просьба – приказ. Охранники переглядываются, отступают, молча наблюдая, как он втаскивает Ангелину внутрь. В их взглядах – не любопытство, а привычная покорность: они знают, что в этом доме не задают вопросов. Тяжёлая дубовая дверь особняка распахивается с глухим стуком. Они оказываются в просторном холле – высокие потолки, мраморный пол, приглушённый свет бра. Воздух пахнет полированной древесиной и воском, но ни красота интерьера, ни тишина не смягчают напряжения, которое волнами исходит от мужчины. Он не замедляется. Тащит её через холл, мимо массивной лестницы с резными перилами, к двойным дверям, ведущим вглубь дома. Ангелина едва успевает перебирать ногами, её дыхание прерывистое, глаза полны слёз. Она пытается что‑то сказать, но слова тонут в грохоте его шагов. – Пожалуйста… – шепчет она, но это звучит как мольба ветру. Щелчок замка. Он дёргает ручку, распахивает дверь с такой силой, что та ударяется о стену, с глухим стуком отскакивает назад. Не говоря ни слова, он буквально швыряет супругу внутрь – она теряет равновесие, падая на колени, и едва успевает выставить руки, чтобы не удариться лицом о паркет. Владимир заходит следом, закрывая за собой дверь. Тишина обрушивается на них, как тяжёлый занавес. Только её прерывистое дыхание и его тяжёлое, размеренное сопение нарушают покой. Ангелина медленно поднимает голову. В глазах теснятся страх, непонимание и боль. Она пытается подняться, но ноги дрожат, не держат. Женщина опирается на руку, смотря на него снизу вверх. Её волосы растрепались, прядь прилипла к влажной от слёз щеке. Он стоит над ней, огромный, подавляющий. В его взгляде нет ни капли сожаления. Только холодная решимость, будто он уже прошёл точку, где можно было остановиться. В доме тихо. Всё вокруг кажется застывшим – мебель, тени, даже воздух. Только их дыхание, разное по ритму и смыслу, напоминает, что время всё ещё идёт. Женщина открывает рот, чтобы что‑то сказать, но он прерывает её одним движением – поднимает руку, и этот жест заставляет её замолчать. В этом молчании – вся власть, все месяцы, всё, что между ними накопилось за годы, которые теперь рушатся, как карточный домик. Изосимов делает резкий, почти звериный рывок вперёд. Его пальцы вцепляются в волосы женщины с такой силой, что она вскрикивает – пронзительно, почти по‑детски. Голова дёргается назад, мышцы шеи натягиваются до предела. – Кто ты такая!? – орёт он, приближая своё лицо к её лицу. Глаза выпучены, на виске пульсирует вена, жилы на шее вздулись. – Кто ты такая, чтобы перечить моим словам?! Его дыхание обжигает ей кожу – тяжёлое, зловонное, пропитанное не просто гневом, а какой‑то первобытной яростью. Изосимова пытается освободиться: дёргает руками, упирается ладонями в его предплечья, но хватка железная. Каждое движение лишь усиливает боль в скальпе – будто волосы вырывают по одному. – Отпусти… – хрипит она, но голос тонет в его яростном рёве. – Ты – моя! – он встряхивает её, заставляя смотреть себе в глаза. Слова бьют, как плети. – Моя собственность! Забыла!? Слово «моя» звучит как удар молота – раз за разом, вбивая в сознание её беспомощность. Мужчина дёргает её голову в сторону, затем обратно, будто хочет вытрясти из неё непокорство, сломать волю одним движением. Ангелина чувствует, как слёзы заливают щёки, смешиваясь с потом. Она пытается сгруппироваться, поджать колени, но он не даёт ей шанса. – Ты будешь делать то, что я скажу! – его кулак взлетает вверх и обрушивается на её плечо. Удар глухой, но мощный – тело вздрагивает, словно от электрического разряда. Она вскрикивает снова, пытается закрыться руками, но следующий удар приходится в бок. Воздух вырывается из лёгких с хрипом. – Поняла!? – Владимир замахивается снова, на этот раз целясь в лицо. Женщина инстинктивно отворачивается, но кулак всё же задевает скулу. Мир на мгновение вспыхивает белыми пятнами. В носу появляется тёплая влага – сначала едва заметная, потом всё сильнее. Она чувствует, как кровь тонкой струйкой стекает по верхней губе, капает на подбородок, пачкая воротник блузки. – Пожалуйста… – шепчет она, но губы дрожат, слова получаются невнятными, сливаются в один сплошной мольбный стон. Мужчина не слушает. Его рука снова взлетает – на этот раз ладонь бьёт её по лицу с хлестким, отвратительным звуком. Голова мотнётся в сторону, волосы закрывают глаза. Она пытается протереть их, но пальцы скользят по крови – тёплой, липкой, пачкая кожу, оставляя красные разводы. – Ты никто! – рычит он, сжимая её подбородок, заставляя смотреть на него. Пальцы впиваются так, что, кажется, оставят синяки. – Никто без меня! В его глазах – не просто ярость. Там пустота, бездна, в которой нет места жалости, состраданию, человечности. Только холодная, расчётливая злость, будто он давно решил для себя: она – вещь, которую можно ломать, чинить, выбрасывать. Ангелина чувствует, как страх сковывает её изнутри, парализуя волю. Она пытается что‑то сказать, но из горла вырывается лишь сдавленный всхлип. Кровь продолжает течь – капля за каплей, собираясь на нижней губе, падая на пол, оставляя маленькие тёмные пятна на паркете. В воздухе появляется металлический запах, смешиваясь с потом, с запахом его разъярённого дыхания. Изосимов отпускает её подбородок, но лишь для того, чтобы схватить за ворот блузки. Ткань трещит, пуговицы отлетают в стороны, обнажая кожу. Ангелина пытается прикрыться, но он толкает её. Она цепляется пальцами за паркет, пытается подняться, но ноги не держат. – Запомни это… – его голос звучит тише, но от этого ещё страшнее. Холодный, ровный, будто он читает приговор. – Запомни, кто ты есть. Тишина. Только её прерывистое дыхание, только стук крови в ушах, только далёкий, бессмысленный шум дома, который не слышит её крика. Только капли крови, медленно собирающиеся на полу, как немые свидетели того, что здесь произошло. Ангелина, собрав последние крохи сил, поднимает дрожащие руки – не для удара, не для сопротивления, а в отчаянной мольбе. Её пальцы едва касаются его предплечий, словно пытаются найти в этой железной хватке хоть каплю человечности. – Пожалуйста… – голос срывается на хрип, губы дрожат. – Остановись. Я… я же беременна. Слова повисают в воздухе, как тяжёлый груз. Она смотрит в его глаза – ищет там тень сомнения, проблеск осознания. Но видит лишь холодную, бездушную пустоту. Владимир даже не моргает. Его губы кривятся в усмешке, будто она сказала что‑то нелепое, недостойное внимания. – И что с того? Это ничего не меняет, – голос ровный, почти будничный. – Мне этот выродок не нужен. Он дёргает её голову назад, заставляя запрокинуть лицо. В глазах женщины – отчаяние, последняя надежда на человечность, которая тает, как лёд на солнце. – Ты не понимаешь… – она пытается вдохнуть, но воздух застревает в горле. – Замолчи! — он резко встряхивает её, и она вскрикивает от новой волны боли. – Ты сама виновата. Всегда виновата. Слёзы катятся по щекам, смешиваются с кровью, стекают на губы. Она пытается найти слова, которые остановят его, но в голове – лишь хаос, лишь страх, сжимающий сердце ледяными пальцами. И тогда она делает последнее, что остаётся: резко запрокидывает руку и намеревается его ударить. Изосимов на мгновение замирает – глаза расширяются от неожиданности, дыхание прерывается. Хватка ослабевает, и Ангелина вырывается, пытаясь отползти. Но он быстро приходит в себя. Лицо искажается в зверином рыке. – Ах ты тварь! – его рука взлетает, но теперь удар направлен не в лицо, а ниже – в живот. Изосимова вскрикивает – на этот раз звук выходит из груди как стон, полный невыносимой, разрывающей боли. Она инстинктивно обхватывает живот руками, сворачивается калачиком, но новый удар приходится по рёбрам. Мир перед глазами темнеет, звуки отдаляются, превращаются в глухой гул. – Хватит… – шепчет она, но голос тонет в шуме крови в ушах. Боль накатывает волнами – каждая сильнее предыдущей. Она чувствует, как внутри что‑то рвётся, как тепло разливается по телу, но уже не то ласковое тепло жизни, а холодное, смертельное тепло разрушения. – Ты сама этого хотела, – слышит она его голос, будто издалека. Женщина пытается вдохнуть, но лёгкие не слушаются. Только стон, тихий, почти нечеловеческий, вырывается из горла. В последний момент, перед тем как сознание гаснет, Ангелине чувствует, как её пальцы всё ещё сжимают живот – будто пытаются защитить то, что уже, возможно, не спасти. Пальцы скользят по ткани блузки, пропитанной кровью, но она не замечает этого. Всё, что у неё остаётся – это отчаянная попытка уберечь то хрупкое, что живёт внутри. По щеке катится последняя слеза. Губы беззвучно шевелятся – то ли в молитве, то ли в мольбе. А потом – тишина. Тьма и пустота. Её тело обмякает на холодном паркете. Дыхание становится поверхностным, едва заметным. В комнате стоит тяжёлый запах крови и пота, смешиваясь с ароматом полированного дерева – нелепый контраст между бытовым уютом и разверзшейся бездной насилия. Мужчина стоит над ней, тяжело дыша. Его взгляд скользит по её неподвижной фигуре – ни раскаяния, ни страха, только холодное удовлетворение. Он поправляет рукав рубашки, будто стряхивает пыль, и делает шаг назад. Дверь тихо щёлкает, закрываясь за ним. И в доме снова становится тихо.***
Ангелина с трудом разлепляет глаза. Свет режет зрачки – она инстинктивно пытается сомкнуть веки, но заставляет себя смотреть. Мир предстаёт размытым пятном: контуры плывут, цвета сливаются, звуки доходят будто сквозь толщу воды. Она стонет – каждый сантиметр тела пронзает острая, пульсирующая боль. Дыхание прерывистое, поверхностное, словно лёгкие забыли, как работать. Медленно, мучительно женщина фокусирует взгляд. Белые стены. Бледный свет лампы. Запах антисептиков, стерильности, чего‑то неуловимо тревожного. Мерный писк приборов – монотонный, навязчивый. Всё это не складывается в цельную картину, лишь обрывки реальности, которые никак не хотят соединиться в осмысленный образ. – Геля… – доносится откуда‑то сбоку тихий, дрожащий шёпот. Изосимова поворачивает голову – движение отдаётся новой волной боли в шее, в висках, во всём теле. Сквозь мутную пелену видит лицо. Знакомое. Испуганное. Максим. Его глаза полны тревоги, руки сжаты в кулаки, на лбу – капли пота. Он сидит у кровати, наклонившись вперёд, будто боится упустить малейшее изменение в её состоянии. – Где я?.. – её голос – едва слышный хрип. Слова даются с трудом, будто каждое приходится выталкивать из себя. – Ты в больнице, Ангел, – отвечает он быстро, но в голосе слышится напряжение. Молчание. Тяжёлое, давящее. Она пытается собраться с мыслями, но боль размывает всё, превращает сознание в хаотичный вихрь. – Это он?.. – шепчет женщина. Максим молчит. Всего мгновение, но для неё оно растягивается в вечность. Потом кивает. В его глазах – не гнев, не ярость, а что‑то глубже, страшнее: бессилие. Он пытается найти слова, которые не ранят ещё сильнее, но не находит. – Как мой ребёнок?.. – она произносит это почти беззвучно. Он опускает взгляд. Тяжёлый, долгий вздох вырывается из его груди. Левин не смотрит на неё, потому что боится, что глаза скажут больше, чем он готов произнести. Пальцы сжимают край простыни и белеют от напряжения. – Макс, не молчи… – её голос дрожит, становится громче, отчаяннее. – Что с моим ребёнком!? Он поднимает глаза. В её собственных – слёзы. Они катятся по её щекам, оставляя мокрые дорожки, и капают на подушку. – Ангел, мне очень жаль… Эти слова бьют сильнее кулаков. Сильнее, чем всё, что было до этого. Они проникают внутрь, разрывают то, что ещё держалось, что ещё пыталось выжить. – Нет… – она шепчет, а отрицая реальности. – Нет! Её тело содрогается. Руки хватаются за простыню, сжимают её так, что пальцы белеют. Женщина пытается подняться, но боль пригвождает её к постели, заставляя остаться в этом ужасе. – Нет, нет, нет! – голос срывается на крик, но он выходит слабым, надломленным, как треснувшее стекло. – Этого не может быть! Не может!.. Ангелина начинает биться в истерике от невыносимой, всепоглощающей боли, которая рвёт её изнутри. Слезы льются потоком, она задыхается в них, в своём крике, в этой страшной правде. Грудь судорожно вздымается, но вдох даётся с трудом, воздух становится густым, непроницаемым. Максим пытается её обнять, успокоить, но она отталкивает его. Руки бьются, пальцы царапают простыню, ища опору в этом обрушившемся мире. Ей никто сейчас не нужен. Ей нужно только одно – чтобы это оказалось неправдой. Чтобы мир вернулся в прежнее русло, чтобы всё стало как прежде. Но мир уже не тот. И ничего не будет, как прежде. Её крик затихает, превращаясь в тихие, надрывные всхлипы. Тело обессилено. Она падает на подушку, закрывая глаза, но слёзы всё ещё катятся из‑под ресниц. Грудь вздрагивает при каждом вдохе, будто сердце пытается найти ритм, но не может. Внезапный грохот распахивающейся двери разрывает тягостную тишину палаты. Ангелина вздрагивает – каждый мускул отзывается острой вспышкой боли. Сквозь пелену слёз и мутную дымку перед глазами она различает на пороге фигуру супруга. Его силуэт чётко вырисовывается в проёме, плечи напряжены, спина прямая, как струна. Ледяной, сканирующий взгляд мгновенно впитывает каждую деталь: Максим у кровати, склонившись над ней, и её заплаканное лицо, искажённое страданием. Изосимов замирает на мгновение, словно фотографирует сцену внутренним взором. Потом делает шаг вперёд, и дверь с глухим стуком ударяется о стену. – Что ты делаешь рядом с моей женой? – голос режет воздух, словно лезвие. В нём не вопрос, а обвинение, жёсткое, безоговорочное. Каждое слово отдаётся в тишине, как удар молота. Максим медленно поднимается. Он делает несколько шагов навстречу мужчине, сокращая дистанцию. В его глазах плескается холодная, расчётливая решимость. – Как ты, сволочь, посмел её тронуть? – произносит Левин тихо, но каждое слово звучит отчётливо. – Что ты с ней сделал? Изосимов лишь противно ухмыляется. Его глаза блестят холодным огнём, в уголках губ – издевательская полуулыбка, будто он наблюдает забавное представление. – А ты кто такой, чтобы спрашивать? – он делает шаг вперёд, сокращая расстояние. Голос звучит лениво, с напускным равнодушием. – Она моя жена. Моё дело, что с ней делать. – Ты не имеешь права… – голос Максима звучит глухо, но в нём нарастает волна ярости, пробивающаяся сквозь внешнюю сдержанность. – Имею, – отрезает Изосимов. В его тоне – железная уверенность, почти торжество. – Всё, что принадлежит мне, – моё. И она – моя. Эти слова становятся последней каплей. Максим резко бросается вперёд. Его кулак врезается в скулу мужчины с глухим, сочным ударом. Голова Владимира дёргается в сторону, но он быстро приходит в себя: ответный удар в живот заставляет Левина согнуться, выдохнуть сквозь стиснутые зубы. Начинается ожесточённая драка – хаотичная, грубая, полная слепой ярости. Мужчины бьются молча, слышится только тяжёлое дыхание, рвущееся из груди и треск ткани, когда они хватают друг друга за одежду. Они валятся на пол, катаются, пытаются нанести удар, ухватить преимущество. Кулаки мелькают в воздухе, лица искажаются от напряжения и боли. – Остановитесь! – кричит Ангелина, её голос дрожит, срывается. – Пожалуйста, остановитесь!.. Она пытается подняться, но тело пронзает острая вспышка боли, заставляя упасть обратно на постель. Слезы снова катятся по щекам, смешиваются с солёным потом. Руки беспомощно тянутся вперёд, но не могут достичь того, кто мог бы прекратить это безумие. – Кто‑нибудь, вызовите охрану! – раздаётся чей‑то испуганный голос из‑за двери. Видимо, медсестры, ставшей свидетельницей этой сцены. Через несколько секунд в палату врываются двое охранников. Они с трудом растаскивают дерущихся мужчин – хватают за руки, оттягивают друг от друга, прижимают к стенам. Максим вырывается, его глаза горят гневом, кулаки сжаты, дыхание прерывистое. – Ты ответишь за это! – бросает он Изосимову, пока охранники выводят его из палаты. Голос звучит глухо, но в нём – обещание, угроза, которую он намерен исполнить. Владимир поправляет одежду, проводит рукой по разбитой губе. На лице – всё та же холодная ухмылка, ни тени раскаяния. Он бросает последний взгляд на Ангелину. – Потом поговорим, родная. И она знает, что стоит за этими словами. Дверь за мужчинами закрывается с глухим щелчком. Изосимова остаётся одна. Она закрывает лицо руками, плечи содрогаются от беззвучных рыданий. Тишина палаты теперь кажется ещё более гнетущей, будто сама реальность застыла после бури, оставив её одну посреди обломков.***
наше время
несколько дней спустя
Максим осторожно поддерживает Ангелину под локоть. Её шаги неуверенные, едва ощутимые. Каждое движение отзывается в теле приглушённой болью, но она упорно отказывается полностью опереться на него. В её взгляде – не только физическая слабость, но и упрямая решимость держаться самостоятельно. В коридоре больницы их встречает врач. Он ещё раз внимательно просматривает выписку, постукивает пальцем по строчкам, затем поднимает взгляд на обоих: – Ангелина, вам сейчас крайне важно соблюдать покой. Никаких нагрузок, минимум стресса, регулярный приём препаратов. Если почувствуете хоть малейшее недомогание – сразу звоните. Никаких «перетерплю». Поняли? Игорь Степанович передаёт Максиму пачку документов с предписаниями, подробно комментируя каждый пункт: дозировки, график приёма, список запрещённых действий, рекомендации по питанию. Левин слушает сосредоточенно, кивает, время от времени задаёт уточняющие вопросы. Женщина молчит. Её взгляд рассеянно скользит по белым стенам, по спешащим мимо медсёстрам, по большим часам на стене, будто пытается зацепиться за что‑то привычное, реальное. Наконец формальности завершены. Максим открывает перед ней дверь и помогает спуститься по ступеням к машине. Он бережно усаживает её на пассажирское сиденье, поправляет плед, укрывая колени. Его движения – аккуратные, почти трепетные, словно он обращается с хрупкой фарфоровой статуэткой. – Всё будет хорошо, – говорит он, заводя двигатель. – За тобой присмотрит Анна Николаевна. Она уже ждёт. Тебе не о чем переживать. Ангелина молчит. Её пальцы сжимают край пледа, костяшки белеют. Она смотрит в окно – мимо проплывают деревья, светофоры, витрины магазинов, но всё это будто не касается её, остаётся за стеклом, за пределами её внутренней тишины. Максим бросает на неё тревожный взгляд: – Ангел, что такое? В чём дело? Она медленно поворачивает голову. – Я хочу домой. – Домой? – он на мгновение сжимает руль, затем мягко продолжает: – Ангелина, сейчас это не лучшая идея. Тебе нужен уход и покой. – Я могу сама о себе позаботиться, – её тон становится резче. – Я не беспомощная. – Речь не о беспомощности, – мужчина останавливает машину на обочине, поворачивается к ней полностью. – Речь о том, чтобы не навредить себе ещё больше. Ты только выписалась. Тебе нельзя быть одной. – А с кем? – она резко вскидывает взгляд. – С человеком, который будет следить, чтобы я «не наделала глупостей»? Или с тем, который большую часть жизни, что я помню, лгал мне? Эти слова бьют точно в цель. Максим чувствует, как внутри что‑то трескается от боли. Он сжимает руль чуть сильнее, но лицо остаётся спокойным, почти бесстрастным. Левин молчит. Не потому, что не находит слов, а потому что каждое возможное оправдание сейчас прозвучит жалко. Потому что в её словах – правда. Не вся, но достаточно, чтобы ранить. В голове мелькают обрывки воспоминаний: его обещания о том, всё будет хорошо и уклончивые ответы на её вопросы. В особенности молчание там, где требовалась честность. Он знал, что однажды это вернётся. Но не думал, что будет так больно. Максим медленно выдыхает, стараясь удержать голос ровным. Он поворачивает голову к ней, ноне встречается взглядом – смотрит на её сжатые пальцы, на побелевшие костяшки, на дрожащую жилку на запястье. – С человеком, который о тебе беспокоится, – его голос остаётся ровным, но в глазах мелькает боль. – Я просто хочу, чтобы ты поправилась. Чтобы ты была в безопасности. – Я и так поправлюсь, – она отворачивается к окну. – Но не хочу быть ни для кого обузой. Не хочу чувствовать себя больной. Молчание затягивается. Максим глубоко вздыхает. – Мне казалось, что ты меня поняла, – голос Максима звучит тихо, но в нём сквозит едва уловимая дрожь. Он не смотрит на Ангелину: взгляд прикован к дороге, но мысли явно где‑то далеко. В этих словах – не упрёк, а горькое разочарование, будто он сам только сейчас осознал, как сильно ошибся в своих ожиданиях. Женщина медленно поворачивает голову. Её глаза – холодные, настороженные, но в глубине что‑то мерцает. Она не спешит отвечать. – У меня было время обдумать всё, – наконец говорит она. Изосимова делает паузу, взгляд снова скользит к окну, будто ищет там опору или хотя бы отвлечёт внимание от этого тяжёлого разговора. – Я думала о том, что было. О том, что есть. И о том, чего уже не вернуть. Её пальцы снова сжимают край пледа – не так сильно, как раньше, но Левин замечает это движение. Замечает, как дрожит её нижняя губа, как она быстро облизывает её, будто пытаясь скрыть волнение. Мужчина глубоко вздыхает. Он хочет что‑то сказать, но слова застревают в горле. В голове – хаос: он понимает, что она права, но не знает, как исправить то, что уже сломалось. Как доказать, что его намерения искренни, когда за спиной – годы недомолвок и полуправды. – И что ты решила? Ангелина молчит. Молчит долго, так долго, что мужчина начинает сомневаться, ответит ли она вообще. Но потом она поворачивается к нему, и в её взгляде – не гнев, не обида, а что‑то другое: усталость, смирение и, возможно, робкий проблеск желания поверить. – Я ещё не знаю, – произносит она тихо. – Но я хочу попытаться. Хотя бы попытаться понять. Максим снова заводит двигатель. – Давай хотя бы попробуем. Один день. Если почувствуешь, что не можешь остаться, то мы поговорим ещё раз. Но сейчас… сейчас просто позволь мне помочь. Машина плавно трогается с места. Ангелина продолжает смотреть в окно, но её плечи чуть опускаются – не сдаётся, но и не сопротивляется. Она закрывает глаза, но не спит. Просто прячется. Но даже не представляет, какое потрясение уже ждёт её.
Примечания:
Связь с автором: https://t.me/revesetetoiles🤍
