don't even try me

Апрель 2004 Горячий влажный пар заполняет маленькую ванную комнату. Конденсат оседает на щербатой плитке, зеркале над раковиной со сколами, металлических трубах, тянущихся под потолком. Мелкие капли собираются в крупные. Кап. Полная капля разбивается об острую коленку Гермионы Грейнджер. Прохладный осколок воды, стекающий по распаренной коже, словно выдергивает её из водоворота мыслей. Гермиона поднимает взгляд к потолку — там ещё несколько капель, готовых вот-вот сорваться вниз. Кап. Кап. Она — сплошной звук. Звонкий или глухой: в зависимости от того куда упадет капля. Она — старые потрескивающие трубы, что с трудом гонят быстрые потоки воды, когда кто-то в квартире над ней открывает кран. Она — всплеск, что рождается, стоит телу поменять позу. Она — звук. И ничего больше. Зеленый кафель покрыт бисером из брызг. Пар продолжает расползаться по тесным квадратным метрам комнаты. Он уверенно поглощает всё на своем пути: махровые полотенца, баночки с косметикой, сброшенные в раковину, душевую шторку в мелкий цветочный рисунок. Кожа Гермионы распаренная и красная. На губах — привкус воды и пота. Потолок в трещинах. Глубоких и уродливых. Как и она сама. Кап. Кап. Кап. Когда одна из капель прицельно падает ей на переносицу, Гермиона закрывает глаза. За тонкой стеной в соседней ванной прекращается набор воды, и спустя секунду пространство озаряют детские песни. Грейнджер почти скулит, пока руки невольно тянутся к ушам. Пальцы цепляются за мокрые пряди. А воспоминания костлявой рукой сжимают её сердце. Она меняет позу, и часть воды выплескивается на пол. По трубе водосточной взбирался паучок… — Рон, я не понимаю, почему ты… — Прости, Гермиона, но я так не могу. Иногда я смотрю на тебя и не понимаю — кто ты такая? Чем вы здесь занимаетесь с Гарри? От нас уже ничего не осталось. Нам стоит… стоит просто жить дальше. Отдельно. Тут начался дождь, и паучок промок… — Мы поймали убийцу. — Значит, вы поймали не того, Грейнджер! У меня на столе в морге два ребенка. Изуродованные и проклятые. Это дело было под вашим контролем. Под ним и остается. Но потом вышло солнце… — Гермиона, я думаю, тебе стоит взять перерыв. — Нет, Гарри. Это последователи, подражатели… Да кто угодно, но не Руквуд. Я посадила убийцу, а теперь передай мне папку с материалами нового дела. — Нет. — Я разберусь. — Нет, Гермиона. Ты вымоталась. Устала. Когда, черт возьми, ты отдыхала в последний раз? Наш паучок просох… — Всё, что мы можем, мисс Грейнджер, — это облегчить последние месяцы жизни вашей матери. Не более. Вам стоит подумать об услугах хосписа. И по трубе наверх паучок взобраться смог… — Вы обещали! Вы сказали, что с моими детьми всё будет в порядке! Ребёнок за стеной разбивает ладошками гладь воды. Там, наверное, много пены и цветных пузырей. — Обширный рак мозга. Она сгорит, словно спичка. За каких-то полгода, может, меньше. Сразу после того, как я вернула ей память. Это моя вина. — Нет, Гермиона. Рак — это лотерея, ты же знаешь, что… Как всё это может поместиться в один день? Разве у событий не должно быть какого-то ограничителя? Концентрация кошмара превышает все допустимые рамки. Битва за Хогвартс кажется ей менее травматичной, чем всё это сегодня. Она не уверена, что может выдержать ещё и это. Где-то на границе сознания мелькает опальная мысль: она знает, где в Министерстве хранятся осколки маховиков времени. Грейнджер погружается под воду в надежде, что инстинкт самосохранения не сработает и воздух покинет её легкие навсегда. Конечно же, ей не везёт и в этом. Май 2004 Её мама умирает во вторник. Больничная палата несправедливо залита солнечным светом. Золотистый луч лижет носки черных оксфордов Гермионы, пока она сама онемевшей куклой стоит посреди палаты. Вокруг мир взрывается буйством красок и звуков: врачи и медсёстры, трещащие аппараты искусственного дыхания и подачи морфина. Ведущий реаниматолог залетает в палату, толкнув Гермиону плечом, но она остается стоять на месте. Взгляд прикован к прозрачным трубкам, мелькающим в свете окна, а затем сбивается на монитор, где изумрудные всполохи жизни навсегда превращаются в мертвую линию тишины. Гарри находит её всё в той же палате. Гермиона, вцепившись руками в изножье кровати, прожигает взглядом примятую подушку. — Приехал, как только смог. — Почти сразу вообще-то. Голос её пустой. Подушка, скорее всего, пахнет медикаментами и потом. Не мамой. Никаких сладких цветочных духов. Лака для волос. Выпечки. — Ты тут уже больше пары часов, Гермиона. Врачи не могли открыть дверь, чтобы выпроводить тебя. Пришлось наложить Обливиэйт. Обливиэйт. Большие ладони Гарри накрывают её закоченевшие руки. Он, прижавшись грудью к её спине, пытается мягко отнять пальцы от пластиковых трубок кровати. — Пойдём. Она не готова никуда идти, но он настойчив. Перед тем как Гарри удается развернуть её к выходу, она закрывает глаза, испепеляя больничную палату дотла. В холле их двоих встречает Малфой. Гермиона спотыкается именно на нём. В белом море из халатов, шапочек и планшетов он возвышается черной башней. Одна рука лениво придерживает пару аврорских кителей, вторая покоится на стойке регистрации. Стервятник из похоронной службы клюет его какими-то брошюрами с могильными камнями. Малфой встречается взглядом с Гарри, и тот качает головой из стороны в сторону. — Наш номер телефона, — заискивающе улыбается коренастый парень, протягивая Драко визитку. Малфой хрустит шеей и наконец опускает подбородок, чтобы посмотреть на надоедливую мошку под своим носом. Гермиона не слышит ни единого слова, но парень растворяется. Исчезает вообще всё, кроме неё едва переставляющей ноги. Руки Гарри скорее мнут клетчатую рубашку на её плечах, чем придерживают всё тело. Малфой смотрит на неё тяжёлым взглядом. Гермиона подходит к нему почти вплотную. Задирает голову, требовательно смотрит в глаза. Она молча плюется в него болью и отчаянием, но всё это разбивается о прозрачную стену равнодушия. Ей хочется обрушиться на Драко смертоносной волной. Посмотри, что я наделала. Слишком много дезинфицирующих средств. Ледяные костяшки, увенчанные несколькими кольцами, упираются ей между ключиц. — Пей. В руке Малфоя зажата фляжка из серебра. Гермиона даже не понимает — так была сосредоточена на его ледяном крошеве вместо глаз, — когда он успел её достать? Гарри, отмахиваясь от администратора больницы, ставит размашистые подписи на бумагах. Грейнджер прикрывает глаза лишь тогда, когда спиртное обжигает рот и глотку. Десны немеют. Обливиэйт. Её стошнит ровно через пять минут. Прямо на колеса «Мерседеса», стоящего на парковке. Поттер, вытирая потные ладони о брюки, будет искать платок, а Малфой, не глядя, пройдет мимо и потянется за пачкой сигарет — лишь для того, чтобы предложить одну из них Гарри. Они оставят её чуть позади. В позе с полусогнутыми коленями и попытками уцепиться за бетонную колонну. Напарники будут молча курить, а Гермиона смотреть себе под ноги и видеть только переломленные лучи света в больничных трубках от капельниц. Май 2004 По меркам волшебного мира похоронная церемония её матери — скромная. Двадцать маглов, седой священник, путающий слова, гора земли у могилы и изувеченный газон. Гермиона сухими глазами смотрит на черные фигурки, столпившиеся над ямой в земле. Ей потребовалось много мужества, чтобы не нагрубить тётушкам, хлопочущим над ней с самого утра. — Я не собираюсь тратить время на поисковые отряды, Грейнджер. Малфой. Кто же ещё? Он коршуном парит над ней вот уже несколько дней. Ждет, что она выкинет какой-то номер или не сможет сдержать рвущуюся наружу магию. Гермиону мутит от количества мрачного черного цвета. Её мама не любила черный. Капли пота собираются где-то в районе лопаток и стекают под свободным кроем платья к пояснице. Душный и влажный день никак не разразится дождем. — Чего тебе? — Дело Руквуда всё ещё открыто. Драко не смотрит на неё. Он смотрит на пухлые облака, вываливающиеся из-за горизонта. Гермиона сжимает руки в кулаки. — Поздравляю. — В следующий понедельник ты поднимаешь своё костлявое тело с кровати, натягиваешь на него что-нибудь… а мне плевать, в чём ты явишься. Ты умываешься, завтракаешь и приходишь в Аврорат. Работать, Грейнджер. Работать и жить дальше. — Ловко ты всё это придумал. — Уж как получается. — Я тебя ненавижу, — бесцветно роняет она. — И тебе хорошего вечера. Малфой уходит, а Гермиона не понимает, почему она не взрывается даже сейчас. Она копается в себе, перекатывает обидные слова на языке, но ни одно из них не находит в ней отклика. Нет ни клокочущей злобы, ни боли, ни ярости. Тряпичная пустота. Абсолют равнодушия, сменяющегося одним желанием: Это всё должно прекратиться прямо сейчас. Я так больше не могу. * * * Гарри, ероша липнувшую ко лбу чёлку, перехватывает Драко у самой часовни. Встречное движение. Он ловит его за рукав пиджака. — Ты уходишь? Вскинув брови, бывший гриффиндорец вытирает стёкла очков краем своей рубашки. Позади Поттера — улаженные дела со смотрителями кладбища, за спиной Малфоя — Грейнджер, вросшая в землю. — Затянувшиеся похороны — мой пропускной билет к запоям, Поттер. — Очень смешно, — вернув очки на место, Гарри щурится. — Если я не вернусь до понедельника, проверь, — Малфой взглядом находит нужную фигуру в толпе, — чтобы Грейнджер, мать его, встала в строй. Другой такой у нас нет. Эта сломалась, так что… будем работать с тем, что есть. — Гермиона не сломалась, она просто… Поттер безуспешно пытается блеснуть знанием Грейнджер. Малфой насмешливо вскидывает бровь. — Расскажи это своему психотерапевту, умник. — У меня его нет. — Да? — Драко оборачивается через плечо и окидывает Гарри взглядом. — А стоило бы. Подумай над этим. Декабрь 2004 Недели ладно складываются в месяцы. Она не приходит в майский понедельник, и никто не приходит за ней. И Гермиона думает, что это лучшее, что вообще могло с ней произойти. Грейнджер переезжает. Буквально ткнув пальцем в раскрытую карту магловского Лондона. Наобум. Наугад. Вслепую. Да как угодно — но не обратно. Нерастраченных сбережений хватает на её скромные капризы. К бумагам на дом, в котором она выросла, Грейнджер даже не притрагивается. Она не уверена, что Гарри вообще нужны были какие-то объяснения, но что-то Гермиона всё же сочинила. Правда, по прошествии такого количества времени она уже и не помнит — что именно. Где-то в глубине души она надеется, что все эти месяцы Малфой занят поисками проклятий в горах Румынии и даже не в курсе того, что она стёрла себя с лица земли. Ему к лицу горы, сплошные леса и старинные замки. Пусть там и остаётся. Окна квартиры распахнуты. За ними на Лондон опускается серый зимний день. Крупные снежинки видны с пятого этажа, но на земле они превращаются в грязное месиво. Соль, слякоть, щербатый асфальт. Поджав под себя ноги на диване, Гермиона обнимает миску попкорна и ждет, пока её парень, весельчак по имени Джек, принесет свежесваренный глинтвейн. В квартире пахнет горячим красным вином и яблоками. На ней белая пижама в красное сердечко, а буйные кудри закреплены на макушке. Она проткнула их волшебной палочкой. Единственное ей применение вот уже который месяц. И не в этом ли счастье? — У меня на столе в морге два ребенка. Изуродованные и проклятые. Это дело было под вашим контролем. Это моя вина. — Вы обещали! Вы сказали, что с моими детьми всё будет в порядке! Это моя вина. — Изуродованные и проклятые. Это моя вина. — Иногда я смотрю на тебя и не понимаю — кто ты такая? Это моя вина. — Обширный рак мозга. Она сгорит, словно спичка. Это моя вина. Грейнджер ёрзает на диване, пока Джек насвистывает знакомую с детства мелодию. Эту песню очень любила её мама. Отзвуки бередят какие-то раны внутри Гермионы, но она старается отмахнуться от зудящего беспокойства. В этой квартире, в этой её жизни учреждены только смех и радость. Ни отравителей, ни убийц. Ни вины. Она собственноручно поместила себя в эту магловскую кому и она счастлива. Только мягкие поцелуи, книги про бесконечные тяготы жизни в восемнадцатом веке, прогулки в ближайшем парке и поездка в Испанию на выходные. Красное — не кровь, а поцелуй, который она впервые оставляет на щетинистой щеке Джека. Черное — не китель мракоборца, а упаковка от серии книг из магазина. Зеленое — не ровно подстриженный газон на могиле её матери, а свитер, купленный для празднования дня рождения. Она не посещала морги с апреля, кладбища с мая, а её рабочий стол в Аврорате пылится вот уже который месяц. Пуговицу на китель не пришила ни она сама, ни заклинание. Грейнджер может продолжать это до бесконечности. Перечислять вещи, которыми она заменила прошлое. Успешно. Всё это было сплошным кошмаром. Кто были все эти люди? Кто была она? Джек всё напевает, а Гермиона, поджав губы, поглядывает в окно. Тревожность плавно расползается от макушки по телу. Дурное предчувствие. Знак. — По трубе водосточной взбирался паучок, — тянет Джек нараспев. — Тут начался дождь, и паучок промок, — шепчет Гермиона себе под нос. Значит, вы поймали не того, Грейнджер! Дрожь проходит по рукам, и Грейнджер едва ли не с визгом отставляет миску с попкорном на журнальный столик. Она в ужасе смотрит на сырные кукурузные комочки, будто на их месте лежит чья-то голова. — Дело Руквуда всё ещё открыто. — Иногда я смотрю на тебя и не понимаю — кто ты такая? Грейнджер вскакивает с дивана. Старается глубоко дышать. Контролировать. Призраки прошлого оползают на её воспалившиеся мысли. Гермиона обхватывает себя руками. Ей нужно заземление. — Когда, черт возьми, ты отдыхала в последний раз? — Я не собираюсь тратить время на поисковые отряды, Грейнджер. Малфой всегда приносил с собой если не плохие вести, то кошмарные чувства. Она ощущала его затылком. Этот тяжелый взгляд. Бьющий куда-то внутрь, вызывающий животный страх. Если бы она не видела его досье, подумала бы, что он психопат. Она всегда знала, что он где-то рядом. Даже в школе. Даже до того, как его бледное лицо вообще мелькнуло в поле её зрения. Он был. Она знала. Простая констатация. Так ей кажется сейчас. Или казалось всегда? Можно ли чувствовать другого волшебника на расстоянии континентов? — Но потом вышло солнце! Её ладони потеют. Она снова смотрит в окно. Гермиона трет глаза, щиплет переносицу и силится не заорать, а прибегнуть к логике. Этого просто не может быть. Она обходит гостиную, а затем, сжав губы, твердым шагом идет к входной двери. Просто чтобы заткнуть свою паранойю. Убедиться, что это плод её воображения. На лестничной клетке ни звука. Половицы не скрипят, шагов не слышно. Гермиона медленно выпускает воздух из легких и хватается за ручку двери. — И по трубе наверх паучок взобраться смог, — бормочет она. Это просто не может быть правдой. Она просто параноик. Параноик. Параноик. Всегда им была. Щелчок замка, поворот запястья. Гермиона зажмуривается, как маленькая девочка. Ещё до того, как она открывает глаза, до того, как сквозняк обрушивается на её лицо, а воздух приносит с собой нотки табака и зимнего ветра, она знает — он здесь. — Я сказал: в следующий понедельник, упрямая ты ведьма. А не в понедельник лет так через десять. Тембр его голоса заполняет её всю. Малфой в черном пальто, белой рубашке и узком галстуке. Волосы влажные, над бровью появился короткий шрам. — Гермиона, кто там? — Я клянусь тебе, Грейнджер, я намотаю твои кудри на свой кулак, — Малфой постукивает пальцами по дверному косяку как раз на уровне её глаз, — и силком оттащу тебя в Министерство. И знаешь что? Это будет лучший мой подарок на Рождество. Перед её лицом разливается настоящий грозовой, холодный, беспощадный шторм. Ласковый Малфой, не несущий с собой ничего, кроме боли и проклятий. — Гермиона? Джек выходит из кухни и замирает перед картиной, развернувшейся в прихожей. Кислород не проникает в её лёгкие, не заполняет кровь. Малфой, презрительно хмыкнув, проходит внутрь её квартиры. Задевает плечом, почти отталкивая. Скрупулезно выстроенный мир Гермионы Грейнджер разлетается на сотни осколков. И она знает одно. Малфою не жаль.