Глава 7
15 января 2026 г., 21:20
Утро под конец третьей недели было серым, промозглым и пропитанным липким туманом, который, казалось, просачивался сквозь каменные стены поместья. Лаксус, как обычно, стоял в коридоре, подпирая плечом стену. Он заранее готовил в уме очередную язвительную тираду про «драгоценную куклу» и «бессмысленную роскошь», подбирая слова побольнее, чтобы высечь хоть какую-то искру из этой фарфоровой девчонки.
Но когда тяжелая дверь спальни открылась, все заготовленные фразы застряли у него в горле, превратившись в горький, царапающий ком.
Люси вышла в коридор, и на этот раз иллюзия «идеального механизма» не просто дала трещину — она рассыпалась в пыль. Она и раньше была бледной, но сейчас её кожа приобрела пугающий, сероватый, почти пергаментный оттенок, какой бывает у больных перед самым концом. Под глазами залегли такие глубокие, сине-черные тени, что казалось, будто её глазницы провалились внутрь. На фоне массивного, непомерно тяжелого платья из темно-синей парчи, расшитого серебром, она выглядела не просто хрупкой — она выглядела истощенной, выпитой досуха этим домом. Её губы, густо накрашенные ярко-алой помадой, казались кровавой, незаживающей раной на лице покойницы.
Она сделала первый шаг, намереваясь привычно пройти мимо Лаксуса, но её тело внезапно предало её. Девочка резко пошатнулась, равновесие нарушилось, и она едва не впечаталась в холодную стену. Лаксус инстинктивно дернулся, чтобы подхватить её, но она каким-то чудом удержалась на ногах, судорожно ухватившись пальцами за выступ в стене.
При этом мимолетном движении её лицо на долю секунды исказила гримаса такой острой боли, что у Лаксуса мороз пробежал по коже. Он заметил, как она непроизвольно перенесла весь вес на правую ногу, а левая ступня, скрытая под каскадом юбок, неестественно подвернулась.
— Ты... — голос Лаксуса прозвучал непривычно тихо, надтреснуто. — Ты подвернула ногу. И, кажется, серьезно.
Люси не ответила сразу. Она несколько секунд стояла абсолютно неподвижно, закрыв глаза и тяжело, со свистом дыша. Её грудная клетка, безжалостно зажатая в корсет, вздымалась с огромным трудом, короткими и рваными толчками. Она боролась за каждый глоток воздуха, как утопающий.
— Это не имеет... ровным счетом никакого значения, господин Дрейар, — наконец произнесла она, заставляя себя выпрямиться. Её голос был настолько слабым, что казалось, он вот-вот оборвется, как перетянутая струна. — У меня сегодня сдача промежуточного экзамена по международной экономике и праву. Отец лично будет присутствовать. Я не могу... я не имею права опоздать ни на секунду.
Она попыталась сделать следующий шаг, но хромота была очевидной и мучительной. Каждый дюйм пути давался ей ценой невероятных, нечеловеческих усилий. Лоб девочки покрылся мелкой, холодной испариной, которая начала размывать безупречный слой грима.
Лаксус смотрел на неё, и внутри него что-то с оглушительным треском лопнуло. Все три недели он унижал её, называл пустой, бездушной, гнилой соломой. Он планомерно давил на её раны, пока она медленно угасала от истощения, боли и абсолютного одиночества под его надзором. Он хотел увидеть её настоящие эмоции? Хотел, чтобы она наконец «сломалась»? Что ж, он получил именно то, что заказывал.
Перед ним стоял тринадцатилетний ребенок, который находился на грани физического обморока и, возможно, смерти, но продолжал идти вперед. Потому что страх перед холодным взглядом отца или вбитое с младенчества чувство долга были в ней сильнее, чем инстинкт самосохранения.
— Стой, — Лаксус решительно шагнул вперед, преграждая ей путь. На этот раз в его жесте не было ни тени агрессии. — Ты никуда не пойдешь в таком состоянии. Ты едва стоишь на ногах, Люси.
Девочка медленно подняла на него взгляд. В её глазах больше не было того острого, ледяного презрения, которым она защищалась от его нападок. В них осталась лишь бесконечная, тупая, серая покорность судьбе.
— Уйдите с дороги, — прошептала она, и её губы задрожали. — Если я не приду, отец решит, что я проявила слабость. А Хартфилии не проявляют слабость перед трудностями. Это закон.
— Да плевать мне на законы Хартфилиев! — почти рявкнул Лаксус, и по его рукам непроизвольно пробежали золотистые искры — на этот раз не от ярости, а от бессильного, удушающего отчаяния. — Ты сейчас упадешь в этом коридоре и больше не встанешь! Ты понимаешь это своей упрямой головой?
Он посмотрел на её ногу, затем на её мертвенно-бледное лицо, по которому катились капли пота. Лаксус вдруг осознал: всё это время она не просто «огрызалась» ему в ответ — она тратила последние, жалкие крохи жизненных сил на то, чтобы поддерживать этот проклятый фасад, пока он, как последний подонок, планомерно его разрушал своим ядом.
— Садись, — он указал на стоящую в коридоре кушетку. — Я осмотрю ногу. Я маг, я смыслю в травмах.
— Нет, — Люси попыталась обойти его, но колено левой ноги подогнулось, и она снова пошатнулась.
Лаксус, не спрашивая разрешения, жестко, но аккуратно подхватил её под локоть. Она была такой легкой, словно состояла из одного воздуха, ломких костей и тяжелой ткани платья. Через плотный бархат он почувствовал, какая она горячая — у неё явно был сильнейший жар, лихорадка, которую она скрывала всё утро.
— Я сказал — сядь, — повторил он, и на этот раз в его голосе была не угроза, а та самая странная, хриплая забота, которую он сам от себя не ожидал.
Этот момент стал для Лаксуса точкой невозврата. Он протянул вторую руку, чтобы помочь ей сесть, но Люси резко, почти с физическим омерзением, оттолкнула его ладонь. Этот жест, слабый, дрожащий, но наполненный такой колоссальной, больной гордостью, ударил Лаксуса сильнее, чем любой разряд молнии.
— Не прикасайтесь ко мне, господин Дрейар, — прошипела она, не оборачиваясь.
Она выпрямила спину так резко, что послышался сухой хруст костей или пластин корсета. В этот миг она казалась выше, сильнее всех в этом доме — словно вся её жизнь, вся её суть сконцентрировалась в одном этом усилии: не позволить ему увидеть свою агонию.
Люси пошла вперед. Она наступала на подвернутую ногу с таким ледяным безразличием, будто та принадлежала не ей, а кому-то другому. Каждый её шаг отдавался глухим, тяжелым стуком каблука по паркету, и Лаксус видел, как после каждого такого удара её плечи мелко, судорожно вздрагивали.
Ей было больно. Невыносимо больно. Но она шла, не позволяя себе ни одного стона.
Лаксусу ничего не оставалось, кроме как молча следовать за ней. Он шел в полушаге, его руки были наготове, пальцы подрагивали от напряжения. Когда её в очередной раз «штормило» и она начинала заваливаться в сторону, он молча, молниеносно выбрасывал руку вперед, придерживая её за локоть или плечо, давая опору всего на секунду, чтобы она не рухнула.
Она не благодарила. Она лишь стискивала зубы так, что на скулах проступали острые углы, и яростно стряхивала его руку, как только обретала подобие равновесия.
— Ты же просто убьешь себя, — пробормотал Лаксус, когда они проходили мимо бесконечного ряда портретов предков. — Зачем? Этот экзамен... он что, стоит твоей жизни? Неужели цифры в бумагах важнее того, что ты еще дышишь?
— Вы никогда не поймете, — выдохнула она, не замедляя хода. Её дыхание становилось всё более свистящим и неровным. — Для вас жизнь — это свобода, походы и драки. Для меня жизнь — это соответствие. Если я не пройду этот тест, я подведу память матери. Я — единственное, что осталось от её величия в этом доме. Я не позволю отцу сказать, что она оставила после себя... неудачный брак.
Она споткнулась на самом пороге учебного зала. Лаксус едва успел подхватить её за талию, практически не давая коснуться пола. Он почувствовал, как через слои бархата его обжигает её лихорадочный жар.
— Люси, у тебя серьезная лихорадка, — он попытался развернуть её к себе, но она вцепилась побелевшими пальцами в массивную дверную ручку.
— Оставьте. Меня. В покое, — чеканя каждое слово сквозь зубы, произнесла она. — Вы хотели увидеть мою «жизнь», господин Дрейар? Вы три недели этого требовали. Так смотрите внимательно. Это — всё, что у меня есть. Моя воля.
Она толкнула тяжелые дубовые двери и вошла в зал. Внутри, за длинным, пугающе официальным столом, уже сидел Джуд Хартфилия и три строгих экзаменатора в черных мантиях, напоминавших судей.
Джуд медленно поднял взгляд от своих золотых часов.
— Ты опоздала на две минуты, Люси. Надеюсь, причина была достаточно веской, чтобы нарушить регламент.
Лаксус замер в дверях, его кулаки непроизвольно сжались, а в воздухе отчетливо запахло озоном. Он видел, как Люси, собрав последние крохи воли из самого глубокого резерва своего существа, присела в безупречном, грациозном реверансе. Она ни на йоту, ни на миллиметр не выдала своей боли или слабости.
— Простите, отец, — её голос был ровным и чистым, как натянутая струна. — Я готова начать.
Лаксус остался стоять в тени дверного проема. Он смотрел на её тонкую, почти прозрачную фигуру на фоне огромного, холодного зала и понимал одну страшную вещь: он больше не может её ненавидеть. Он не может её презирать. Потому что та невероятная, чудовищная, почти безумная сила воли, с которой эта тринадцатилетняя девочка сейчас сражалась со смертью и болью ради скупого одобрения тирана, была мощнее любой магии, которую он когда-либо видел в своей жизни.
Она стояла перед столом, прямая как стрела. Если бы Лаксус не видел её в коридоре, он бы никогда не поверил, что она находится на грани обморока. Её ответы на сложнейшие вопросы по макроэкономике и праву звучали уверенно. Она оперировала цифрами и логическими выкладками так, словно это была её родная стихия. Но Лаксус видел — после каждой длинной фразы её пальцы, скрытые за спиной, судорожно впивались в ткань платья, до крови раздирая ладони.
Джуд сидел неподвижно. Он не улыбался, не подбадривал. Он просто слушал, как слушают безупречную работу дорогого механизма. Когда последний экзаменатор захлопнул папку, Джуд сухо произнес:
— Достаточно. Твои знания удовлетворительны. Сегодня ты не подвела меня. Я позволяю тебе отдыхать оставшуюся часть дня. Уроков не будет. Занимайся... чем хочешь в пределах своих покоев.
Для Люси эти холодные, как лед, слова значили больше любой награды. В её глазах на краткий миг промелькнуло нечто, похожее на облегчение. Она дождалась, пока отец выйдет из зала, и только тогда словно надломилась. Её плечи опустились, а лицо стало не просто бледным — оно стало серым.
— Господин Дрейар... — прошептала она, не оборачиваясь. — Пожалуйста... проводите меня в комнату.
Теперь, когда маска была больше не нужна, её хромота стала ужасающей. Она фактически волочила левую ногу. Лаксус подошел к ней. На этот раз он не ждал разрешения. Он просто подставил плечо, позволяя ей буквально навалиться на себя. К его удивлению, она не оттолкнула его. У неё просто не осталось сил на гордость.
Когда они наконец достигли её спальни, Люси дрожащей рукой толкнула дверь, сделала несколько шагов к кровати и, не снимая туфель, не расшнуровывая корсет, просто рухнула на покрывало лицом вниз.
Лаксус замер на пороге. Он смотрел на эту изломанную маленькую фигурку в тяжелом бархате и чувствовал, как его собственное сердце сжимается от тихой, ядовитой ярости на этот дом.
— Ты победила, — буркнул он, и в его голосе не было ни капли издевки. — Ты доказала, что ты из стали. Теперь, ради всего святого, дай мне помочь.
Он протянул руку к завязкам её корсета, понимая, что если она не вздохнет сейчас полной грудью, она просто сгорит от собственного жара. Но в этот момент в спальню вихрем влетели служанки во главе с экономкой. Его бесцеремонно выставили за дверь.
Лаксус вернулся в свои покои, но сесть так и не смог. Он стоял у той самой смежной двери, прижавшись к ней плечом, и слушал тишину за стеной, которая была страшнее любого сражения.
