merry christmas

      — папа! папа! — пошедший проверять, кто заявился к ним за пятнадцать минут до полуночи, кшиша ему из прихожей кричит. — тут папа нео пришёл! он с цветами! и с мешком конфет, как тот, в магазине! и с…       он подходит быстро, подпрыгивающего сына с табурета снимает осторожно и мягко отодвигает. сам в глазок глядит. действительно.       — зачем пришёл? — нужно же хотя бы вид сделать, что не скучал. что плач сына через тонкую квартирную стенку не слышал.       нео его снизу вверх осматривает, сглатывает напряжённо. глазами встречается.       негоже, семью имея, в одиночестве новый год встречать.       — вам… подарки принёс…       из нео муж нерадивый, человек препаршивый, жираф по себе знает, зато отец, как оказалось, очень хороший.       жирафу хочется для сына новогоднюю сказку создать.       он нео в квартиру впускает, дверь за ним закрывает и после того, как сладкий презент оказывается в руках кшиши, шепчет глухо:       — я ненавижу цветы. и с алкоголем завязал полгода как.       нео знал и о том, и о другом. они связь поддерживали, жираф кшише с ним встречаться разрешал, а тот многим со вторым родителем делился.       — и я опять плохой?       жирафу хочется закрыть уши.       бой курантов с силой, набатом раздаётся в голове. он сталкивается с тяжёлым взором нео, поднимая бокал и чокаясь, делает вид, что не замечает, как тот его руку невзначай пальцами цепляет, губы поджимая.       он молча глядит, как нео кшишу о делах расспрашивает, как играет с ним, на спине по комнате катает. проходит ещё полчаса — они, поев, собравшись и одевшись потеплее, выходят на улицу, где белым-бело, где в свете фонарей с неба осыпаются снежинки. сына, по обе стороны вставая, берут за руки, в сторону парка, что напротив находится — не просто так квартира была выбрана — шагают, нео за собой салазки тащит, на которых, чуть погодя, радостно вскрикивающего ребёнка по тропинкам возит. жираф неотрывно смотрит, на подкорке запечатляя, искреннее не желая окончания этого момента. нео его, с толку сбитого, за руку хватает, и жираф сам не замечает, как бежит, легко и без цели, чувствуя тепло чужой ладони на своей и слыша счастливый смех кшиши позади.       по приходе домой сын засыпает быстро, обняв обоих родителей, накрытый мягким одеялом и поглаживаемый заботливо по голове. у жирафа слёзы на глаза наворачиваются, когда он замечает, с каким трепетом нео неосязаемый поцелуй на лбу ребёнка оставляет.       — я хотел поговорить с тобой, — они остаются наедине, и возникает порыв покинуть собственную квартиру без вещей, уйдя в долгожданное «никуда». ему не хочется вспоминать, почему именно нео покинул дом тогда. — хотел извиниться. каждый раз на протяжении шести месяцев.       глаза в пол. жираф их до точки кипения, быть может, в тот день довёл.       нео к нему на диван подсаживается, близко, ближе, чем хотелось бы, так, что они касаются друг друга плечами. ему на подбородок пальцы кладёт, настойчиво к себе голову поворачивая. жираф дрожащую руку смахивает, отвечает уверенно, пока осколки разбитого сердца в плоть впиваются:       — ты ударил меня, нео. ни разговоров, ни извинений не нужно. ты сделал достаточно.       нео дважды повторять не требуется: он слезу на его щеке утирает, слабо улыбаясь, встаёт, ко входной двери идя. жираф его до порога провожает.       — я заберу кшиштофа завтра на денёк. свожу на каток и в кино, — произносит нео зачем-то, словно задержаться напоследок пытается. — и я рад, что ты больше не пьёшь, — сегодня в одном из фужеров плескалась газировка, — хотя бы ради нашего сына, — жираф кивает бездумно, ждёт, пока незваный гость своего дома порог переступит, дверь закрывает, после по ней же и сползает на пол. глаза закрывает, губы сжимает плотно, чтобы ни звука не издать: выбирать себя оказывается сложнее, чем того хотелось бы.       только прав ли он?       — пап? — кшиша стоит в проёме, маленький, худой, в синей пижамке с нарисованными на ней белыми слонятами и с плюшевой игрушкой, — котёнком, купленным ему на первый день рождения, — прижатой к груди. — а где?.. — мимолётный взгляд на вешалки в прихожей. у него от осознания глаза краснеют. жираф себя живьём сжечь хочет. умный ребёнок. — где папа нео?       кшиша к нему медленно подходит, напротив встаёт, чуть склоняется, в лицо обеспокоенно, непонятливо смотрит:       — папа… пап?.. почему ты плачешь? — у жирафа ком в горле с каждым мгновением разрастается, когда из будто крохотных, кукольных зелёных глаз слёзы начинают струиться. кшиша его тонкими руками обхватывает, и жираф слабые руки поднимает, тельце ребёнка к себе прижимая.       — всё в порядке, — утирает себе слёзы тыльной стороной ладони. — папа нео поехал к себе, сказал, что у него будет для тебя сюрприз и что завтра он заберёт тебя к себе на денёк.       — к себе? а ты поедешь с нами?       жираф взгляд в потолок уводит, голову сына к своей груди опускает.       — а я завтра дома приберу и немного поработаю, потом поеду забирать тебя, — он пытается не допустить в голос ни одной лишней эмоции.       — хорошо, пап, — голос кшиши грустный, по-детски едва скрываемо, чуть обиженный.       и поцелуи в лоб перед сном, и сказки на ночь, и семейные ужины, и прогулки, и походы в кино, кафе и развлекательные центры, и торт со свечками по количеству лет, и часовые разговоры — всё было их маленькой семье. только любви больше не было.       — папа любит тебя. люблю и я. ты уже достаточно повзрослел, чтобы можно было говорить об этом честно. но ты ведь и сам всё слышал, не правда ли? — услышит он когда-то в будущем. кшиштоф действительно внимал с малых лет ссорам родителей по ночам или — иногда, очень редко — днём или вечером, хотя всё чаще каждый их разговор превращался в нескончаемую, казалось, перепалку.       а потом, в один из дней, когда жираф вернулся домой вусмерть пьяный, кшиштоф услышал хлопок пощёчины.       родители никогда не поднимали руку друг на друга до этого дня, и он надеялся, что прецедента не возникнет. часто перед сном плакал лишь от мысли, что папы что-то сделают друг с другом или с собой. детям ведь свойственно гиперболизировать, так?       кшиштоф быстро научился делать вид, что ничего не замечает, не слышит и не видит.       так было проще. так делали и его родители. взрослые.       уже к утру дом словно опустел наполовину.

***

      настойчивые звонки раздаются беспрестанно.       — да ответь уже ему! — алфёдов глаза закатывает, ладонь из пальцев джаста вырывая и забирая телефон из рук секби, проводя по экрану вбок. — ало? клэш? да, он тут, мы просто вместе по магазинам шатаемся, сейчас передам трубку.       а секби-то попал впросак.       — слушаю, — говорить приходится: не сбрасывать же теперь?       на том конце слышно:       — ты занят в ночь с тридцать первого на первое?       занят. для клэша он теперь занят всегда.       и точно не скучает.       долгие годы дружбы, спонтанное пьяное признание на одной из небольших тусовок где-то на тёмной пустой кухне, конфетно-букетный период, несколько лет совместной жизни и бытовой притирки — всё стиралось медленно, месяцами, неспешным отстранением.       только ранним утром, проснувшись по будильнику и повернувшись к клэшу, осматривая знакомый силуэт, он осознал, как давно не целовал его.       как давно не смотрел с ним фильмы, не ходил по магазинам за покупками, не разглагольствовал на самые разные темы.       секби поговорил с ним в тот вечер. без ссор, без скандалов, без криков. а после собрал вещи и тихо ушёл, не ожидая, пока его проводят. зная, что настал конец.       он этими новостями здорово огорошил их общих друзей, вынужденных выбирать между ними и отдавших предпочтение явно не клэшу, как казалось на первый взгляд.       только сейчас именно джаст и алфёдов, каждый в своей манере, но очень напористо убеждали дать ещё один шанс. последний. вдруг вспыхнет вновь и не перегорит.       быть может, перерыв в их случае действительно был лучше расставания. ведь клэш, взявшийся будто из ниоткуда и нашедший его в толпе знакомых, держится чуть в отдалении, не приближается сильнее необходимого, постепенно развивает диалог, заходя издалека, хотя оба понимают истинные причины. секби, может, по дурости, отвечает почти заинтересованно, сам начинает задавать вопросы, делая вид, что восьми лет знакомства и не бывало.       люди же способны уставать друг от друга, не так ли? они с клэшем возвращаются на кухню, где кто-то успел намешать шоты, и секби, не думая ни секунды, закидывает в себя пару-тройку, когда алкоголь и так давит на мозги. а после находит себя целующимся с клэшем на диванчике в углу гостиной, чуть дальше — расположившимся на заднем сидении такси с чужой рукой на колене, ещё немного погодя — придавливающим тело клэша с ладонью на его пахе, слушающим знакомые стоны.       — прости меня, — осаживающее, хрипловатое, с протяжным картавым звуком. выбивает воздух из лёгких напрочь. секби затыкает его — поговорят потом, обязательно, начало положено. выяснять отношения в новогоднюю ночь — себе дороже.       он, обнажённый, после душа, по комнате ступает тихо, к колючей ёлке подходит, плечом ветки цепляя, чтобы к розетке подступить, гирлянды включает, смотря, как переливаются огни, к окну устремляется, взором окидывая такие же, горящие ярко-ярко в квартирах отмечающих, чувствуя крепкую хватку на туловище со спины и размеренное дыхание.       и оба знают: счастливых воссоединений не бывает, им до восстановления отношений ещё далеко. только момент разрушать никто не намерен.

***

      возможно, санчез скучал. возможно, в новогоднюю ночь ему в руки случайно совершенно попал телефон с открытой галереей и фотографиями двухлетней давности.       модди общие снимки не шибко любил, но санчезу иногда позволял делать.       возможно, палец санчеза случайно соскользнул, открыв список контактов и долистав до непримечательного «не брать трубку».       он бы ответил на звонок, если бы таковой поступил. но модди не звонил. модди о нём, вероятно, уже даже не помнил.       у модди новая жизнь и новый человек рядом. вовсе не плохой, нет. троекратно лучше санчеза. пугод давно уже где-то на периферии маячил, только угрозы в нём заметно не было.       санчез, как и всегда, бесстыдно ошибся.       но отчего-то модди у порога топчется, на санчеза болезненно смотрит, руку из-за спины достаёт: в ней бутылка виски, не вина. странная романтика.       санчез ему живым не дастся. мёртвым — желательно, тоже. он пустым взглядом изученную до мелочей фигуру обводит, и в груди что-то жжёт нездорово. в голове набатом раздаётся: «не повторяй, не пускай, не говори «да».       только сил выгонять его нет, спрашивать, зачем пришёл, — тоже. санчез решительно поговорку «с кем новый год встретишь — с тем его и проведёшь» забывает.       он, к стене в прихожей прислоняясь, следит, как модди ботинки с себя стягивает, пальто привычно вешает — санчез не переехал спустя годы. модди в тот роковой день сам вещи собрал и ушёл. предполагалось, что навсегда.       думал ли модди хоть раз о том, чтобы позвонить, пока от гнетущей тревоги вливает в себя алкоголь, делая вид, что ему это так нравится? пока, сидя на диване в гостиной напротив телевизора со включённым фильмом или видеороликом с ютуба и с пугодом под боком, обнимает последнего, отворачиваясь от экрана, целует. так просто и по-домашнему. шепчет несуразицу на ухо и слышит звонкий смех.       санчез не желает знать. ведь его модди делал всё то же самое.       он перешагнул через их отношения так, словно ничего и не было — подобным образом, по крайней мере, санчезу нравилось думать в моменты особенно шаткого ментального состояния в первые несколько суток после случившегося. всегда легче перенести вину на того, кто взял на себя эту тяжкую ответственность.       только то, что они про себя называли «любовью», по швам трещало не один месяц.       и санчез всё равно прийти в себя не смог. столько хороших, откровенно приятных людей рядом находилось — возможно, его разум был слишком пленён лишними мыслями, чтобы посмотреть по сторонам. чтобы увидеть нечто новое.       иррациональная череда поступков — молчаливое распитие алкоголя, плавно перетекающее с полурасслабленную беседу, перемещение из кухни в гостиную, руки модди на щеках, затылке и шее, пальцы, вплетённые в волосы, — санчез ни разу не спросил его, расстались ли они с пугодом, не осведомился о причинах резкого желания встретиться, — спиной он ощущает обивку дивана, на грудь давит чужая, уже без водолазки, руки сами находят правильное место на родной спине.       санчез не может остановить неудержимый импульс, хватая модди за руку и ведя в спальню — в их спальню, подкидывает память услужливо. всё в этой квартире напоминало о прошлом, которое санчез изрядно постарался отпустить. поэтому, вероятно, не нашёл другое место. модди его руки над головой держит, губ касается требовательно, жадно, долго, не отпускает, целует шею и плечи без сопротивления, после останавливается, на санчеза вопросительно смотря.       он полутрезвым взглядом тело перед собой осматривает, вдруг изменения замечая: татуировка под ключицей почти свежая. он болезненно сжимает глаза.       и санчезу нет нужды представлять, как крепко стискивал пугод ладонь модди, пока ему били на том же месте — только с другим именем — надпись. не хочет думать о том, чьё имя раньше красовалось на этом месте. насмешка судьбы — если пугод ещё не успел свести тату, с отравляющим «модди» на коже ходило сразу два человека в одном только городе.       и санчезу его винить ни в чём не получается, мозг сигнализирует очевидное: модди верил, что в этот раз будет серьёзно. навсегда.       в прошлый раз их эта злостная надежда погубила. в этот, вероятно, остановит от очередной ошибки.