Amor tussisque non celantur

      Когда он только поступил в Академию – с уже потускневшими, но пока не исчезнувшими мечтами, недостижимыми и далёкими, как звезды где-то в других галактиках, его сокурсница: Гедеон уже не мог вспомнить ее имени, зато перед глазами до сих пор стояли руки с пугающе тонкими, паучьими пальцами и игральные кости в них, сказала, что погубит его только собственная гордость. И оказалась права.       По комнате разлилась вязкая умиротворенная тишина. Он, в бессмысленной попытке от нее скрыться, устроился в самом углу, под широким столом, сдерживая крики, норовящие и горла вырваться до сих пор. Руки дрожали: бутылка тряслась в непослушных ладонях. Глаза заволокло влажной пеленой слез, волосы спутались. А его сотрясало от сухого, болезненного кашля каждые несколько секунд. Из горла, с разодранными в клочья связками, еще, наверное, несколько дней назад, кровь лилась ручьем, а вот цветы: одинокие амариллисы с крупными растрепанными лепестками, застревали в глотке, и Гедеон снова заходился в очередном приступе.       У Габи сегодня был концерт: Готье заходил днем, нервно сжимая кулаки и вздрагивая каждый раз, когда Гедеон сплёвывал сгустки крови, и отдал ему запись выступления. Мама бы ей гордилась.       Трудно скрывать подобное от тех, с кем живешь в одном доме и вынужден видеться как минимум три раза в день на общих трапезах. Отец в последнее время на нервах: вся эта кутерьма с Лафаром здорово его помотала, и требует обязательного присутствия на семейных мероприятиях. Наверняка он и за пропуск выступления завтра с утра его отсчитает. Или сегодня.       Проблема частично решилась, когда Готье, обеспокоенный внезапным отбытием Люмьера из столицы, ворвался к нему в комнату, застав кровавое нечто на полу. О, Гедеон помнил выражение чистого ужаса, мелькнувшее у него на лице. Впрочем, как и полагает будущему правителю, он очень быстро с испугом справился. Гедеон даже почувствовал смутное ощущение обиды: какая-то его часть, особенно наглая и наслаждающаяся вниманием в любой ситуации, была определенно разочарована.       Алиби ему было частично обеспечено: Гедеон предпочитал молчать большую часть времени, чтобы не пугать никого своим хриплым болезненным шепотом, но вот Готье наплел вчера какой-то бред об общем помешательстве преподавателей под конец года и огромном количестве заданий. Поразительно, что брат меньше, чем за год научился лгать с такой уверенностью и правдоподобностью. Вот что с людьми делает плохая компания.       Ему самому, правда, пришлось печатать огромный текст, точь-в-точь объяснительную, даже ностальгия со времен академии накатила, для Готье, о том, почему о его болезни никому не нужно говорить и по какой причине вылечить ее нельзя. Но из двух зол нужно выбирать меньшее. Оставалось только найти место для поздних стадий болезни. Когда цветы полезут из кожи на лице, закрытая одежда мало чем поможет.       Теперь в Академию приходится носить нож: шпагой отдирать внезапно проклюнувшиеся цветы – не самое приятное занятие. Лезвие, конечно, не соперник эмоциям, но он еще не скатился настолько, чтобы носить мешковатую одежду.       Гедеон снова кашляет, выплёвывая на пол сразу несколько цветов. Спину неприятно саднит. Теперь о роде ран думать не приходится, кроме очередной язвы, оставшейся после цветка, там ничего и не осталось – кожа почти полностью содрана.       И Люмьер отбыл чертовски не вовремя. Они о таком вслух не говорят, но Гедеон заметил в его глазах смешинку при последней встрече, вновь утаил что-то, одержимый ублюдок. Повезло, что до его отъезда болезнь проявлялась не так ярко. Иначе черт точно заметил бы что-то, и гордость Гедеона разбилась бы мгновенно, на тысячу мелких осколков. Шутка судьбы – такая же жестокая, как и все, происходящее вокруг, что это вина его собственная. Стоило держать себя в руках лучше, затолкать сердце в железную клетку. Было бы больно, конечно, но не так, как сейчас, когда цветы растут прямо в легких, разрывая мягкие ткани организма каждую секунду. И ведь изнутри цветы не выскоблить даже скальпелем – паразиты вырастут снова, на старых язвах, используя собственных предшественников, как удобрение.       Хорошо, что он не рассказал. Люмьер наверняка рассмеялся бы, с этим своим особенным очарованием, которое заставляет окружающих смущенно оборачиваться, хлопнул бы его по плечу и заявил, что всегда знал о собственной красоте. И все. Пропасть. Глубокая, раскрывшая пасть шире исключительно для Гедеона, который пытается всеми силами удержаться на поверхности, несмотря на землю, расходящуюся прямо под ногами. Сердце наверняка остановилось бы, он сам зашелся бы кашлем – в этот раз предсмертным. И оставил бы после себя кучку амариллисов – насыщенно красных, черт бы их побрал, до смешного красивых и величественных, не то, что он сам. И трупный запах.       Гедеон, пошатываясь, поднимается. На пол падает еще несколько капель крови. За несколько недель это стало неотъемлемой часть его жизни – как бесконечные попытки Оскара привлечь его внимание. И стоило бы так мучиться, когда Гедеон, по сути своей, абсолютное ничтожество, даже с собственными чувствами управиться неспособное.       Он ставит бутылку на стол, хватается за край, пытаясь удержать равновесие, но ноги отчаянно подгибаются. Снова. Скоро на уроки фехтования его и вовсе пускать перестанут, а понижать планку нельзя. Только не сейчас, пока нет Люмьера. Патриции сейчас на пике своего терпения, накинутся на него, одного из поддержавших полукровку в стенах Академии Великих, как оголодавшие стервятники на не вовремя высунувшего нос из травы мышонка. А рядом никого. Он один – как и всегда, на самом деле. Пора бы привыкнуть.       Гедеон с тяжелым вздохом опускается на кровать и закрывает глаза. И снова кашляет. А потом чувствует, как кожа лопается чуть выше ладони, на внутренней стороне руки, удивительно, что не раздирает вены. Подносит руку к лицу – амариллис расправил лепестки, держится с подозрительным безразличием и бесстрашием. Еще бы. Такую красоту мало кому захочется убить. Гедеон чувствует, как из горла вырывается один-единственный жалкий смешок. На большее он не способен: боль проходится резким потоком, заставляя его замолчать.       На самом деле, может он это и заслужил. Скорее всего, так и есть – в мире ничего просто так не бывает, даже появление в их жизни Готье – точно спланированный ход революционеров и тварей вроде Лафара. Они мечтали поди, чтобы мальчишка вырос в приемной семье аристократов, понятия не имея о своем наследии до самой смерти. Странно только, что использовать его в качестве наживки никто не додумался. Расположение народа явно было бы на стороне молодого внезапно выжившего короля, а не кучки зазнавшихся стариков, сидящих в совете.       А может, и сами Берко обо всем знали. Заранее договорились с матерью и отцом пристроить у себя их ребенка после свержения, вырастить и пристроить на трон.       Гедеон прижимает окровавленную руку к покрывалу. Обычно он старается ничего не запачкать, но цветок распустился слишком крупный, как будто впитавший в себя кровь, до того яркий, и сорвав его, он вскроет себе парочку сосудов. Не хотелось бы скончаться полностью залитым кровью, на собственной постели.       Мысли путаются. Сворачиваются в замысловатые узлы, скручиваются мотками, кружат вокруг, нашёптывая в унисон лишь об одном – сдаться наконец. И, возможно, ему действительно стоит опустить руки окончательно. Лекарство одно, и оно ему абсолютно недоступно. Даже во снах – тех коротких образах, что успевают мелькать в израненном сознании, когда он успевает закрыть глаза в промежутки между приступами зловонного кашля, Люмьер остается недосягаемой мечтой, мелькающей на периферии зрения.       И чего он, собственно, ожидал? Почему так спокойно отнесся к болезненной привязанности? Знал ведь, что ничем хорошим это не обернется.       Гедеон переворачивается на другой бок. Его взгляд натыкается на книжный шкаф. Сейчас, наверное, не получится прочитать ни слова. А информация о развитии болезни была бы очень кстати. Только сейчас, в его состоянии, тащиться в библиотеку или, того хуже, магазин – себе дороже. Повезет, если по дороге не загребут в участок, посчитав жертвой нападения какого-нибудь несчастного, успевшего не угодить властям.       Гедеон тянется к телефону. Мобильник отдает приятной прохладой. Пальцы находят единственный за последние несколько дней контакт слишком быстро. Гедеон ненавидит ощущение зависимости, ненавидит оказываться должным, тем, кто не может справиться самостоятельно. Люди или припомнят минуты слабости или окажутся слишком добры, простодушны и будут страдать от своей чрезмерной отзывчивости раз за разом, не понимая, что ими пользуются. Готье – как раз из таких.       Он стискивает зубы. Сейчас выбора нет, а уж у Готье он в долгу не останется, в конце концов, они живут в одном доме, и Гедеон определенно успеет чем-нибудь помочь. Особенно сейчас, когда Люмьер отбыл и тренировать его некому.       И все же, звуки вызова отдаются в голове неприятной зудящей болью, тянущей, абсолютно отвратительной. Готье отвечает быстро – его голос, слишком тихий, практически загнанный, с нотками скрытого испуга и усталости, раздается в трубке мгновенно. - Как ты? – Гедеон раскрывает рот, но понимает, что не может выдавить ни звука. Обреченно вздыхает, - Понятно. К слову, раз уж ты позвонил. Извини, что не скзаал раньше, но вчера я сообщил о твоем... – Готье делает многозначительную паузу, вкладывая в нее подозрительно много смысла, и Гедеон будто перед собой видит его нахмуренное лицо, полное беззвучного возмущения и осуждения, - состоянии Люмьеру. Он сказал, что выехал обратно в столицу.       Гедеон роняет телефон. Экран приземляется на пол, но это последнее, что его сейчас беспокоит. Голос Готье продолжает звучать – такой же беспокойный и тихий, как будто он бежит куда-то. Или от кого-то. Но не мог же он впутаться в проблемы снова?       Гедеон сглатывает. Что-ж, Люмьер был прав. Его мозг действительно хватается за самые бесполезные вещи, когда шокирован.       Итак, Люмьер едет. Скорее всего, он уже в окрестностях столицы, если еще не здесь. А зная его способности к убеждению – скорее всего, он почти на месте. Гедеон издает задушенный стон, пронзающий глотку с особенной силой, сползает на пол. И что он скажет?       Гедеон поднимает голову. Шея отзывается болью. Стрелки часов останавливаются на цифре пять. Замечательно. Скоро ужин. Он влип.       Гедеон поднимает телефон. Вызов закончен – и слава богам, которых никогда не существовало. Иначе они не допустили бы такого дерьма здесь, внизу. Или, может быть, им просто все равно.       Он оглядывает комнату: ничего необычного или интересного, кроме потрёпанной книжецы издания прошлого века с собраниями стихов, бутылки вина и тонкой тетради на столе, задавленной ворохом учебников. Она выглядит до того убого, плотно прижатая к столу, без шанса вырваться из заключения, что Гедеону становится ее жалко. Правда, только на мгновение. Пока он не узнает в ней себя.       В последнюю их встречу два месяца назад, миссис Рипли настоятельно попросила его завести дневник. Ее, видимо, смутило его состояние - Гедеон помнит, что день был тяжёлый, и ему пришлось тащиться через весь город. Только-только закончились экзамены, он, понятное дело, выглядел не лучшим образом. Может, немного более потрёпанный, чем обычно. Может, уже тогда неосознанно поникший из-за отвратительного предчувствия, к которому стоило прислушаться, а не беспечно забыть.       Миссис Рипли - женщина эрудированная. Прозорливая, раз уж на то пошло. И до смешного внимательная. Явись он к ней в нынешнем состоянии, да даже пару недель назад, точно заподозрила неладное. Ей все могла рассказать пылинка на его рубашке или осенний лист, приклеевшийся к пальто сзади. И уровень предполагаемой опасности она определяет восхитительно. Отец все узнал бы, вызвал на разговор, и Гедеон умер бы прямо там, от стыда, от чувства вины, от нежелания разговаривать о чем-то настолько личным.       А отец, надо сказать, никогда не выбирает выражений. Рубит с плеча, если речь, разумеется, не заходит о его коллегах и важнейших собраниях совета престарелых придурков с манией величия.       Гедеона бы он разнес в пух и прах, отчитал бы за непослушание, за чувствительность, за молчание. И ничто бы уже не помогло. Даже лучезарная улыбка Люмьера, успевшая мелькнуть на смертном одре.       С другой стороны, все в мгновение ока упростилось бы. Стало бы настолько же глупым и элементарным, как задачи по тригонометрии на первом курсе. Почив там, в кабинете, свалившись замертво прямо перед отцом, Гедеон лишился бы всех этих дней бесконечных мук, трясущихся рук, язв, которые теперь больше, чем чистых участков кожи, соцветий, разрывающих к чертям собачьим все его жалкое существование.       Смерть от стыда - зрелище, наверняка, прелюбопытное. Да только вряд-ли она чем-то отличается от инсульта. Разве что лицо становится подозрительно красным.       Совесть - странная штука. Стыд по привычке идёт с ней рука об руку. Только вот появляется она в самые неподходящие моменты, нападает резко, озлобленно. И исключительно тогда, когда речь заходит о близких Гедеону людях.       Долгое время он искренне не понимал, как можно наслаждаться ощущением беспомощности - когда окружающие испуганно мельтешат вокруг, пытаются помочь, подбодрить. Потом осознание к нему всё же снизошло - довольно резко, правда, но это мелочи. Жалость слишком естественна, чтобы от нее отказываться вовсе. Долг заботы возвращают, так или иначе материально или духовно, но это людская натура. Есть, конечно, некие индивиды вроде Скэриала, которые так обожают внимание, что и немощными для этого прикинуться готовы. Но по таким плачет психбольница. В центральном районе как раз недавно открыли одну новую.       Гедеон пытается подняться, но вновь закашливается. Кожа лопается где-то чуть ниже шеи, в районе ключицы. Встречает жёсткую ткань свитера, скукоживается, отступает. На самом деле, это - последнее, что Гедеона волнует. Боль невыносимая, жестокая, но привычная. С ней можно бороться.       Он тянется пальцами под подушку, сквозь слои шелка ощущает неблагородный картон и выуживает пачку сигарет. Терять ему, в конце концов, нечего. Смерть - штука необратимая. С ней лучше смириться как можно раньше.       С губ на пол падает несколько капель крови. Гедеон разглядывает их почти с безразличием. Интересно, почему Сильвия ещё не сопоставила появление аляпистых кровавых клякс по всему периметру дома и его болезненное состояние? Впрочем, может она придерживается тех же мыслей, что и он. Меньше слов - больше дела. Чем дальше - тем безопаснее.       Телефон издает трель. Гедеон моргает. Смазанные фигуры не обретают особенной четкости, но лучше все же становится. По-крайней мере, он находит мобильник не на ощупь. - Я слушаю, - надо же, даже голос прорезался. Хриплый такой, уставший, глухой. Но Гедеон себя слышит - и это ли не достижение. Горло простреливает болью через мгновение, и он кривится, прикусывая губу. - Ты как? - голос Люмьера, Господи, как Гедеон по нему скучал, слишком нежный: точь-в-точь, как при общении с психобольными, - Даже не поедставляешь, сколько у меня к тебе вопросов, - в трубке раздается громкий свист шин - кажется, Люмьер свернул слишком резко, - А с голосом хрень полная, - в интонации проскальзывает знакомая насмешка, и Гедеон расслабляется, - Рыцарь уже в пути, моя строгая госпожа. Держитесь.       Гедеон кривится в усмешке, губы, пересохшие, трещят сразу в несколько местах. Люмьер в своем духе, что бы не случилось. Может, ситуация не такая уж и дерьмовая.       Отвечать не хочется. Собственный голос кажется чужим - он резкий, каркающий. А вот слушать - да. Потому, что последние минуты жизни под чужой смех он провести не против. Наверное. - Я в порядке, - давит Гедеон. Внезапно проснувшийся голос начинает угасать, он сотрясается в приступе. И все по новой. Ни звука. - Звучит не слишком обнадеживающе, - отзывается Люмьер. Так спокойно и расслабленно, как будто все так, как должно быть. Гедеону это придает сил, он садится, выплюнув застрявший на нёбе лепесток.       Шум мотора прекращается, Гедеон слышит хлопок двери. Сглатывает. Сбрасывает звонок. Минута позора все ближе, но встать и хотя бы протереть кровь у него нет ни сил, ни желания.              Входная дверь хлопает тоже. Гедеон слышит переклички слуг, радостный возглас Сильвии "Господин Люмьер!", а затем гнетущая тишина. Через пару минут - широкие шаги, которые он ни с чем не спутает, и открытая настежь дверь.       Люмьер выглядит по-прежнему великолепно, разгоряченныйьпосле быстрой езды, волосы растрепались, в руках какой-то пакет. Он не смотрит на Гедеона: его взгляд скользит по комнате, анализируя, сопоставляя. Капли крови, книги, бутылки. Прогноз неутешительный.       Наконец он поворачивается, и Гедеон чувствует, как сердце внутри трепещет, готовое вырваться из клетки. Глаза Люмьера сквозят насмешкой, нежностью, чем угодно, только не осуждением, которого он так ждал.       Люмьер вздыхает, взъерошивает волосы пятерней, обходит кровать и садится рядом. Забирает из дрожащих пальцев сигарету, тушит бычок о пачку, откладывает в сторону. И смотрит.       Гедеон чувствует себя зверюшкой за решеткой в зоопарке. Потому, что взгляд Люмьера слишком глубокий, слишком внимательный. Он будто видит его насквозь - и сделать с этим ничего нельзя. Чужие пальцы скользят по его руке. Люмьер опускает глаза, замечает цветок - тот самый, распустившийся слишком крупным. Качает головой. Поднимает руку Гедеона с особенной нежностью, касается губами костяшек.       А затем переходит к главному. - Почему ты не сказал?       Гедеон к этому вопросу был готов. Только вот пронесшиеся в голове ещё недавно ответы, вылетели в одно мгновение, когда дело дошло до настоящей близости, до осознания чужого присутствия совсем рядом. Гордость снова взбрыкнулась, резкой стеной - тонкой картонкой, но заняла надлежащее себе место. А Гедеон совсем потерялся. Безмолвно уставился на Люмьера, разглядывая вкрапления на его радужке. Светлые такие. Очень заметные. - Эй, - Люмьера осторожно касается его плеча, пытаясь вытащить из транса, но Гедеон только вздрагивает, старается отшатнуться. Просыпаются привычные устои: слабым быть нельзя, позволять кому-то заботиться о его проблемах - тем более. - Я справлялся и сам.       Оправдание звучит жалко в его состоянии, Гедеон это прекрасно понимает. Но ничего не может сделать. Хочется увязнуть в этом ощущении тепла, уткнуться в чужое плечо и заснуть. Но Люмьер не обязан с ним нянчиться. А Гедеон не должен его этим обременять. - Да уж, - чужой голос - открытая насмешка, грубая, как раз в стиле Люмьера. Гедеону становится спокойнее. Вот так. Он не фарфоровая кукла. С ним общаются так же. Все в порядке, - Заметно.       Они молчат. Гедеон думает, что кашля подозрительно долго нет. Люмьер убирает от его лица несколько прядей. Смотрит прямо в глаза. Снова с ненужной нежностью. Слишком приторно. - Когда ты в последний раз ел?       Гедеон не уверен, что может вспомнить. Глотать было больно, мысли о питании вылетали из головы, когда он вспоминал о присущих неудобствах в его положении. Но, неделю назад все ещё не было так плохо. Может, примерно в то время. - Вчера, - врёт он. Люмьер выгибает бровь. Не верит. Неужто Гедеон сейчас настолько жалок? - Для "вчера" ты слишком худой, - Люмьер гладит большим пальцем ладонь Гедеона, проходится по линии жизни, - Киллиан не говорил, что все настолько плохо.       Очень мило с его стороны. Иначе было бы неловко встретить Люмьера с утра, когда боль сильнее всего, а Гедеон о его визите даже не осведомлен.       Гедеон моргает. "Киллиан". Разумеется. Люмьер знает, как обращение режет ему уши, значит сделал это специально. - Его зовут Готье, - отзывается он. Рыбки в аквариуме выглядят голодными. Он ни разу не забывал их покормить. А вот воду менять следует чаще. Надо попросить Люмьера, раз уж он здесь. Или Готье, когда он вернётся домой. - Я даже соглашусь с тобой при условии, что ты не станешь больше мучить свои связки, - Люмьер поднимает его подбородок, осматривает шею. Покраснение там никаких нет - вся скверна разрослась в лёгких, - И ты мне не ответил.       Гедеон не уверен мучает его Люмьер или наоборот пытается предоставить как можно больше комфорта перед смертью. - А какой в этом смысл? - спрашивает он, осторожно выскальзывая из под руки Люмьера на своем плече. Затем старается дотянуться до сигарет, но его руку перехватывают. - Давай-ка подумаем. Скажи ты мне тогда, - Люмьер сжимает его руку в своей, другой обхватывает чужую талию, - немного покашлял бы кровью, даже связки не разорвал бы. А сейчас, - он сухо улыбается, - Ты почти мертв. - И умру, - коротко бросает Гедеон. А затем чувствует знакомый ком в горле, вздрагивает, кашляет, выплёвывает почти целый цветок, изо рта льется рекой кровь. Щеку разрывает. Новый цветок. На лице. Вот значит как на него влияет близость Люмьера. Может, оно и хорошо.       Люмьер выглядит настолько испуганным и шокированным, что Гедеон невольно вздрагивает ещё раз. Не должен он даже при смерти причинять окружающим столько проблем. - Забудь, - шепчет он и отворачивается. - Что нужно в качестве антидота? - холодно интересуется Люмьер. Голос его обретает стальную жесткость. Гедеон знает, что в таких случаях лучше отвечать. - А ты не ознакомился с темой? - язвительно спрашивает он. Люмьер за спиной раздражённо цыкает. - Источники везде разные. Откуда у людей точная информация о мифическом заболевании? - Не таком уж и мифическом. - Гедеон, - Люмьер заставляет его повернуться, - Это серьезно. - Ещё бы. - Прекрати язвить.       Гедеон вздыхает. Сказать что-то не так уж и сложно. Даже нечто подобное. - Взаимные чувства, - глухо говорит он. - Понятное дело, - резко отзываетсч Люмьер, - Что именно я должен сделать? Признаться в ответ? - Они должны быть искренними, - продолжает Гедеон. Он не очень-то слушает. Голову занимают мысли о Габи. Какого будет ей потерять ещё кого-то настолько близкого? Готье ведь тоже отдалится от нее в связи с новоприобретенным статусом. Отец любит ее, конечно, но работа забирает почти все его время. - Эй, - Люмьер сжимает его ладонь, - Ты что, думаешь твои чувства невзаимны?       Гедеон поднимает голову. Смотрит Люмьеру в глаза - там, среди темных разводов мелькают светлые крапинки. И ни намека на шутку или ложь.       Вроде как, это было очевидно. С чего вдруг он окажется для Люмьера кем-то более близким, чем друг? Что вообще можно полюбить в таком, как он? Почему Люмьер вообще издевается над ним сейчас? Строит из себя невесть что. Зачем притворяться? - Да, - наконец отвечает Гедеон. Лицо Люмьера искажается. - Ты что, шутишь? По-твоему, я просто так таскался к тебе с вином почти каждый вечер? - Разве это не были дружеские разговоры не о чем? - Мы обсуждали философию в разных сферах жизни, если ты забыл. Перед моим отъездом - чувства. - Ты хочешь сказать, что любишь меня?       Люмьер вздыхает тяжело, со вселенской усталостью. Осторожно обнимает Гедеона. Он вздрагивает. Даже не от боли - язвы, понятное дело, кровят, и телесный контакт их только усугубляет, но куда больше его смущает нежность, с которой Люмьер делает это. Как будто Гедеон действительно ему дорог. Как будто... - Да, Гедеон, - Люмьер наклоняется осторожно касается его щеки, стараясь не задеть цветок и целует.       Соприкосновение губ, не более, но оно ощущается так правильно, что Гедеон даже забывает о плавно накрывающем его чувстве стыда. На душе становится спокойно, боль отступает. А потом все цветы внезапно опадают. Не лопаются с брызгами крови во все стороны, как это бывает обычно, а осторожно отваливаются, оставляя после себя себя бледные красноватые следы. Люмьер проводит пальцем по его щеке, там, где располагалось соцветие. Облегчённо вздыхает.       А Гедеон чувствует, что лёгкие очистились. Правда, волшебное лечение не помогает язвам на теле - цветы соскребал он сам, так что последствия останутся на своем месте.       Люмьер качает головой. Гладит Гедеона по плечу, осторожно тянет наверх. Стоять на удивление легко, а голова непривычно лёгкая. Даже горло практически не болит. - Думаю, Академия позволит тебе устроить небольшой отгул, в связи с непредвиденными обстоятельствами. Как насчёт пары выходных в моей компании? - Обязательно, - слабо улыбается Гедеон, - Но только после чрезвычайно деятельной учебной недели.       Люмьер издает несчастный стон. Гедеон ухмыляется. Пожалуй, всё теперь будет в порядке.