Малые этого мира

Квартира №50 погрузилась в состояние, которое Коровьев, склонный к классификациям, окрестил «антракт с оттенком тоскливого ожидания». Воланд отсутствовал. Опять. И уже третий раз за эту неделю, если считать по земному исчислению времени, которое здесь текло лениво и капризно, подчиняясь больше скуке, чем астрономии. — Опять дела, — произнес Коровьев, бесцельно роняя монетку из пустоты в ладонь и обратно, сидя в глубоком кресле. Его пенсне искрилось тусклым светом люстры, не желавшей гореть в полную силу без хозяина. Азазелло, отполировывая о бархат фрака лезвие своего ножа, лишь хрипло крякнул. Это могло означать что угодно: согласие, насмешку, призыв к молчанию. Коровьев, однако, давно научился расшифровывать эти нечленораздельные звуки. Сейчас это означало: «Оставь. Ты же знаешь причину». И Коровьев знал. Они оба знали. Причина в данный момент с громким, совершенно не кошачьим топотом пронеслась по коридору в столовую, сопровождаемая более легким, аристократичным цокотом когтей. Раздался восторженный мяв, за которым последовал тонкий, звонкий ответ. Потом — глухой удар о пол, будто упала небольшая подушка, и снова топот. — Она, — сказал Коровьев, и в его голосе зазвучала театральная скорбь, — развратила нашего демона-воителя. Обратила в кошачью веру. Посмотри на него, Азазелло. Бывший бесстрашный шут, гроза собачников и дворников, а ныне — слуга четырехлапой тирании. Азазелло прекратил полировку и посмотрел туда, откуда доносился шум. Его калёные, словно из стали, глаза ничего не выражали. Но Коровьеву показалось, что в их глубине мелькнула искорка того же недоумения, что клубилось и в его собственной, шутовской душе. В столовую влетел Бегемот. Он пребывал в своем излюбленном «двуногом» обличии: огромный, как борзой пес, черный кот, идущий на задних лапах. В передних он бережно, с преувеличенной грацией джентльмена, нес небольшую, изящную фарфоровую чашку с позолотой. За ним, описывая немыслимые пируэты в воздухе, неслась тень. Нет, не тень — маленькая, стройная кошка цвета утренней дымки, с глазами-изумрудами. Она была олицетворением грации, рядом с увальнем Бегемотом, но энергия, исходившая от нее, могла бы зарядить дремлющую электростанцию. — Держи хвост трубой, Муриссимо! — гремел Бегемот, ставя чашку с нежностью слона к фарфоровой кукле на край буфета. — Сейчас я покажу тебе высший пилотаж! Изысканный прыжок с элементами сальто-мортале и последующим захватом трофея! Муриссимо (кто дал ей это имя — было ясно как божий день) в ответ издала трель, села на пол, поджала лапки и смотрела на гиганта с обожанием, смешанным с охотничьим азартом. — Раз-два… и… Алле-оп! — завопил Бегемот, оттолкнулся от пола и совершил прыжок, который с точки зрения кошачьей физики был чистым безумием, а с точки зрения демонической — просто кривлянием. Он перевернулся в воздухе, зацепился хвостом за ручку буфета, описал нелепую дугу и шлепнулся на пол в двух сантиметрах от чашки, которую якобы должен был «захватить». Чашка задрожала, зазвенела бисерным перезвоном, но устояла. Муриссимо от восторга подпрыгнула вертикально вверх, как попкорн, и, приземлившись, принялась быстро-быстро мыть лапкой усы, словно скрывая смешок. — Браво! — рявкнул Бегемот, поднимаясь и отряхивая несуществующую пыль с коленок. — Видала филигранность? Это тебе не гоняться за воробьями! Это высшая школа! Он подошел к кошке, повалился рядом на бок и принялся вылизывать ей ухо, бормоча: «Умничка ты моя, солнышко, понимаешь толк в высоком искусстве…» Коровьев отвел взгляд. В его душе, этом странном сплаве цинизма, тоски и неистребимой жажды балагана, клубилось непривычное чувство. Это была не злость. Скорее… растерянность. Он лишился партнера. Их дуэт с Бегемотом — отточенный, как лезвие бритвы, танец хаоса и насмешки — распался. Теперь королевский шут все свободное время (которого у них было бесконечно много) проводил в роли няньки, клоуна и раба этой серой твари. Это было… нелепо. Обидно. Мелко. Звуки их игры — топот, мяуканье, звонкие трели Муриссимо и грохочущий бас Бегемота — наполняли квартиру, делая ее не мастерской темных дел, а какой-то гигантской, абсурдной детской. И под этот фон, этот непрекращающийся аккомпанемент простой, глупой радости, Коровьеву вдруг захотелось поговорить. Не болтать, не острить, а именно поговорить. О чём-то, о чём со страшным Воландом он бы никогда не заикнулся — слишком незначительно, слишком по-человечески наивно. Но Азазелло… Азазелло был мрачен, как скала в безлунную ночь, но в его молчании таилась глубина веков, достаточная, чтобы вместить и этот глупый вопрос. — Азазелло, — начал Коровьев, не глядя на демона, а наблюдая, как луч пыльного московского солнца пытается пробиться сквозь грязное окно. — Вопрос на засыпку, так сказать, от скуки. Какова, по-твоему, роль… ну, этих? — Он кивнул в сторону столовой, где Бегемот сейчас изображал гору, а Муриссимо отважно «штурмовала» его бока. Азазелло медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по резвящимся котам, задержался на секунду и вернулся к Коровьеву. — Малых сих? — спросил он, и его голос прозвучал неожиданно ровно, без привычной хрипоты, словно он говорил о чем-то давно обдуманном. — Ну да, этих тварей. Кошек, собак, хомячков… Забавные игрушки, дань человеческой сентиментальности? Или в мироздании им отведена какая-то… функция? Азазелло отложил нож. Он сложил свои сильные, покрытые шрамами-символами руки на коленях и уставился в пространство перед собой. — Функция есть у всего, — произнес он мерно. — У камня — быть твердым. У воды — течь. У демона — искушать. У ангела — служить. У малых сих функция — отвлекать. — Отвлекать? — переспросил Коровьев, приподняв пенсне. — От тяжести их жизни, — пояснил Азазелло. — Люди не заслуживают милости по своей природе. Они жадны, трусливы, жестоки. Их существование — сплошная цепь мелких страданий: страх завтрашнего дня, боль одиночества, горечь предательства. Им дан этот мир — сад, который они превратили в помойку. И чтобы они совсем не сошли с ума от отражения в зеркале собственной сущности, им даны малые сии. Прислушайся к себе, когда общаешься с ними. Коровьев нахмурился, пытаясь «прислушаться». В его памяти всплывали редкие, разрозненные картинки: дворовая собачонка, лижущая руку пьяному мастеровому; старуха, несущая в подоле спасенного котенка; сам Бегемот, в прошлом веке, терпеливо сносящий поглаживания ребенка, пока его мать заключала сделку с темными силами… — Щемит что-то, — неохотно признал Коровьев. — Глупость какая-то. Будто видишь маленького, невинного… и понимаешь, что он навсегда таким и останется. Не станет подлецом, карьеристом, предателем. Он просто… есть. — Именно, — кивнул Азазелло. — И в этой их неизменной чистоте, в этой бескорыстной любви, которой они одаривают даже недостойных, — их главная роль. Они — живое напоминание о том, каким мог бы быть мир. Игрушка? Нет. Зеркало. Зеркало, в котором отражается утраченная невинность самого творения. Они отвлекают людей от пропасти внутри них, предлагая вместо нее теплый бок и преданный взгляд. В этот момент из столовой донесся особенно звонкий, чистый звук — «дзынь!» — и сразу за ним громкое, паническое: «Ой! То есть, мяу! Муриссимо, не двигайся! Осколки!» Последовала секунда напряженной тишины, а потом Коровьев услышал едва уловимое шуршание, легкий шепот на языке, который был старше человеческого, и тот же голос Бегемота, уже облегченный: «Фууух! Ничего, красавица, ерунда! Дело житейское! Смотри — как новенькая!» Азазелло уголком рта, который у него почти никогда не двигался, дрогнул. — И разбитые чашки, — сказал он, и это было почти улыбкой. — И разбитые чашки, — с неожиданной теплотой подхватил Коровьев. — И смех. Ты знаешь, — продолжил демон, — на небесах… там нет смеха. Там есть ликование, хвалебные гимны, торжественная радость. Но вот этого… этого безудержного, глупого, возникающего из-за падения на пол или нелепой позы — этого там нет. Это сугубо человеческое (и, как видишь, кошачье) изобретение. Иногда мне кажется, что иные ангелы… они завидуют людям в этом. Могут ли они вот так, запросто, рассмеяться до слез от того, что их товарищ по небесному воинству поскользнулся на облаке? Азазелло задумался. Лицо его, обычно непроницаемое, на мгновение стало отражением каких-то далеких, недоступных Коровьеву воспоминаний. — Зависть — грех, — произнес он наконец, но в его тоне не было осуждения, лишь констатация факта. — Но понимание… понимание того, что ты лишен чего-то простого и светлого, — оно может быть тяжелее зависти. Смех — это выдох. Выдох после напряжения, страха, боли. У тех, кто пребывает в вечном покое, в дыхании нет нужды. Он замолчал, и тишина, нарушаемая только счастливым мурлыканьем из столовой, повисла между ними. Но Коровьев чувствовал — разговор не окончен. В Азазелло что-то копилось, поднималось из глубин, куда даже он, ближайший шут, заглядывать боялся. И это «что-то» вырвалось наружу. Демон-убийца медленно поднял голову, и его глаза, обычно напоминавшие полированную сталь, потемнели, стали похожи на черные колодцы, уходящие в самое нутро преисподней. Вся его мрачная, древняя суть проступила наружу, отбросив на время маску немногословного слуги. Он выглядел теперь как тот, кем он и был — темный ангел, падший страж, видевший истоки мироздания и его изнанку. — Я видел наказания, Коровьев, — заговорил Азазелло, и его голос утратил всякую теплоту, став холодным, как космический вакуум. — Не те, что выносят людские суды. Не те, что мы приносим в назидание. Те, что следуют за страданием малых сих. За тем, как человек, в чьи руки они вверены, забывает о доверии. Он помолчал, давая словам осесть, стать тяжелыми, как свинец. — Они плачут, знаешь ли. Не так, как люди. Без звука. Слеза их невидима для мира. Она каплей горя стекает в незримые весы. И вес ее, Коровьев… вес её ужасен. Потому что это слеза того, кто не может возмутиться, кто не способен на мщение, кто может лишь терпеть и любить, даже нелюбящего. В этой слезе — вся боль несправедливости мироздания, сконцентрированная в одном крошечном, беззащитном сердце. Коровьев почувствовал, как по его спине пробежал холодок. Не страх — он давно перестал бояться чего-либо, кроме гнева Воланда. Скорее, благоговейный ужас перед открывающейся бездной. — Есть знание, которое ходит среди падших и страждущих, — продолжил Азазелло, и его слова повисли в тишине, как древние заклятья. — Что в царствие небесное войдут только дети. Не по годам, а по сути. По той нетронутой искре, что не знает расчёта и злобы. И вот эти малые, — он едва заметно кивнул в сторону столовой, — они и есть те самые хранители. Последние стражи этой искры в душе человеческой. Они приходят, чтобы помочь её сохранить. Или… Азазелло сделал паузу, и в его глазах отразилась бездна сострадания, столь же бездонного, как и его жестокость. — …или заменить её собой у того, в ком её вовсе не осталось. У кого ребёнок внутри давно умер от обид, страха или чёрствости. Для таких одиноких душ этот зверёк, эта птица — единственный шанс вспомнить, что такое безусловная нежность. И в этой замене — страшная милость. Ибо лучше любить и быть любимым котом, чем не любить вовсе и окончательно окаменеть. Коровьев замер, и его шутовская улыбка наконец исчезла без следа. Эта мысль была пронзительна в своей простоте. — Бог… — начал он неуверенно. — Бог вверяет человеку малых сих, — перебил Азазелло, и в его голосе прозвучала странная нота — не то гнев, не то бесконечная усталость. — Как самое большое испытание. Не веру, не власть над стихиями, а именно их. Потому что в том, как человек относится к тому, кто слабее, кто полностью в его власти, кто не может дать сдачи, — и проявляется истинная мера его души. И ответственность за эту доверенную жизнь, Коровьев… она несопоставимо больше любой другой. Убить человека — грех. Сломать душу зверя… это посягательство на сам замысел. На саму невинность. Он встал, и его тень, удлинившись, накрыла пол комнаты, поглотив луч солнца. — Вот почему наш хозяин, — Азазелло кивнул в сторону невидимого Воланда, — терпит эту… ерунду. Он смотрит на это и видит не просто забаву глупого кота. Он видит искупление. Маленькое, частное, но искупление. Бегемот, падший дух, обрел в своем безумии то, чего лишены многие люди: способность нести ответственность за того, кто слабее. И защищать его. Даже от разбитых чашек. Он повернулся и медленно пошел вглубь квартиры, в сторону своего привычного уединения. Разговор был окончен. Коровьев остался один в кресле. Шум из столовой стих. Видимо, кошки устали и заснули, свернувшись в один большой, нелепый, счастливый клубок. Он снял пенсне и протер стекла, хотя они и не были грязными. В его душе бушевал странный вихрь. Ревность, досада, скука — все это куда-то ушло, растворилось в тяжелых словах Азазелло. Он смотрел на дверь в столовую и думал о невидимых слезах, о весах, о смехе, которого нет на небесах, и о разбитой чашке, которую склеили за секунду. «Малые сии, — повторил он про себя. — Так вот в чем ваша роль. Вы — пробный камень. И вы — утешение. Вы — зеркало и… живая жертва». Он вздохнул, и вздох этот был непривычно человеческим, усталым. Потом на его лице, по привычке, заиграла привычная, кривая улыбка шута. Он надел пенсне, щелкнул пальцами, и в воздухе появилась колода карт. — Что ж, — пробормотал он, начиная раскладывать причудливый, бессмысленный пасьянс, — если уж наш воинственный демон и пузатый шут нашли свое искупление в кошачьих играх, то мне, видимо, остается искупаться в картах. Или в разговорах с мрачными ангелами о невидимых слезах. Что, в сущности, одно и то же. А за дверью в столовой, под боком у гигантского черного кота, тихо посапывала маленькая серая кошка по имени Муриссимо. И ни одна чашка в мире не могла бы быть разбита вокруг них — ведь их охраняла сама серьезность выбора, сделанного в шутку, и тяжесть невидимых слез, которые больше никогда не должны были пролиться.