little black boy in my house

Он был владельцем небольшой вначале, а теперь — огромной и единственной в городе газеты, которая печаталась под его строгим руководством. Любая сплетня под его предводительством раздувалась до настоящего скандала, а жестокие убийства в городе наоборот — замалчивались, либо перекладывались на плечи коренных. Сейчас ведь идеальное время — жестоких краснолицых не изжили до конца, а изнеженный городской люд только и делает, что верит любому слову газетчиков, если они прикладывают фотографии отрезанного скальпа. И не верить нельзя: владелец газеты, Винсент, был очень уважаемым человеком в городе. А если уточнить, то самым уважаемым, даже перегнав в народной симпатии господина мэра. Винсент был харизматичным молодым человеком, которому только недавно исполнилось тридцать два, красивым, с его тяжёлой крепкой челюстью и завораживающими прозрачными глазами разных оттенков. Высок, крепок, и всегда помнит твоё имя — так его можно было описать. Кроме того, Винсент был набожен, каждое утро воскресенья он в числе первых входил в Дом Божий, а уходил красиво, оставляя звонкий кошелёк с золотом местному протестантскому пастырю. Но ни в коем случае не мормону, нет-нет. Уходил Винсент под оглушающий звон аплодисментов, женщины по обе стороны от него так и порывались протянуть к нему свои руки, на что он отвечал им уверенной покровительственной улыбкой, ведь к каждому в здании он когда-то нашёл подход, а если и нет — за него это сделали другие люди, которые разнесли молву о его щедрости, доброте и милосердии. Самый большой дом в городе был его. Когда-то он принадлежал дядюшке Уильяму, сэру Уолкеру, который ещё в начале 1800-х прибыл на континент со своей семьёй совсем мальчишкой. Родом он был из Англии, где родители продали всё своё несметное имущество, чтобы начать бизнес в этой новой золотой жиле. И вышло очень даже хорошо, настолько, что уже малолетний Винсент знал, что дядюшка Уильям — богатейший человек в городе, у которого в имении было множество акров отменного табака. Очень уважаемый человек. Что не мешало, конечно же, малышу Винсенту перелазить через его забор и красть яркие наливные яблоки, хотя в саду их семьи росли такие же. Это было приключение, на которое Винсент подбивал соседних мальчишек, в таких же накрахмаленных рубашках и напомаженных туфлях, которые точно так же могли потребовать экономке сорвать своё яблоко. Но подобные приключения были интереснее, ведь сэр Уильям Уолкер часто отсутствовал у себя дома, а значит, набеги малолетних мародёров были вполне безопасными. В какой-то год всё изменилось. Уильям вернулся насовсем, яблоки стали охраняться строже, а сам Винсент повзрослел. Посерьёзнел. Стал внимательнее смотреть на отца, который не смотрел на мать, но подозрительно часто наведывался к холостяку Уильяму. Затем Винсент стал достаточно взрослым, чтобы учиться ремеслу газетчика, которое кормило его семью, и интерес к отцовской личной жизни довольно быстро пропал. Винсенту было двадцать, когда отец и холостяк Уильям пропали в горах. Их тела не нашли, поэтому шесть месяцев спустя Винсент вступил в права наследования и стал главой своей фамилии. Мать была отправлена в другой штат, чтобы позаботиться о своём здоровье, и так и не узнала, что по завещанию наследником имущества Уильяма был её муж. То есть, юный Винсент всего за один день стал сказочно богат. В тот же день вскрылось неприятное условие вступления в наследство: наследник был вынужден опекать родного сына Уильяма, Аластора. Тот, как оказалось, долгие годы скрывался за высоким забором дома Уолкера. Аластор был красив, хорошо сложен, чуть ниже самого Винсента, и обладал замечательными волосами, волнистыми и мягкими на вид. Один только минус: он был рождён от чёрной женщины, в то время, когда Уильям проводил время на юге. Матерью Аластора была дочь рабыни и французского колониста, а значит, мальчик всего на одну четвёртую являлся негром, имея в своих жилах кровь французов и британцев. Однако селекция сыграла с ним злую шутку, наградив его яркой миндальной кожей, поэтому юноша и не мог претендовать на наследство, оставаясь для американцев не более чем сыном невольницы. Тем не менее, в наследстве явно указывалось, что новый владелец имущества Уильяма будет вынужден обеспечивать его сыну наилучший уровень жизни. Государственный судья был с этим условием не согласен, однако до последнего заседания не дожил — был заколот среди ночи в собственной постели. Новый судья был моложе и менее опытен, из-за чего не стал оспаривать условие Уильяма, а Винсент и не был против — одним нигером в доме больше, одним меньше. Удивительное неблагоразумие. Здание цервки постепенно умолкало за его спиной, пока он отдалялся от него неторопливо. Вырощенные им культисты радовали, каждую их встречу они дарили ему своё неиссякаемое восхищение, подписывая его эго. Они называли Винсента Богом, и ему не было смысла их переубеждать. Он временами и сам себя считал таковым, особенно в те секунды, когда собственными руками лишал жизни очередного конкурента. Его трость мерно стучала по камню мощёной улицы, но рядом никого не было. Время, кажется, перевалило за полночь, так что не было в этом ничего удивительного. Однако в его доме свет оставался включённым, а стоило войти — он услышал причину: из дальней комнаты доносилось бодрое фортепиано. Винсент улыбнулся. Дверь открылась со слышным скрипом и Аластор улыбнулся в ответ, завидев его в дверях. — Ты рано, — интонация Аластора была плавной, расслабленной, но играть он не прекратил. — Неужели все твои почитатели разбежались? Улыбка тут же ушла с лица Винсента: фраза звучала так, будто Аластор хотел его задеть, уверенный, что Винсент всегда близко к сердцу принимает любое неуважение. Он нахмурился, понимая — Аластор всё же не в духе. — Нет, — он ответил грубее, чем хотел. — Сегодня был слишком долгий день, я сам ушёл. Хочу отдохнуть. — М-м, — протянул Аластор, улыбаясь ещё шире. — Я-то думал, что тебе в радость работать. Вся общественность в страхе, а твоя газета единственная в городе, чтобы открыть им правду про того маньяка… Ах, запамятовал. Как ты его назвал? Винсент сжал губы в тонкую линию и тронул висок, будто у него разыгралась мигрень. — Ты злишься, потому что я использовал твоё имя? — устало выдохнул Винсент и упал в кресло, разминая затекшую шею. Стоило ему прикрыть глаза, как мелодия тут же оборвалась, тяжёлые шаги приблизились к нему, а затем горячие пальцы мягко вплелись в волосы. — Я в бешенстве, дорогой, — прошипел Аластор, дёргая его за пряди. Жесткие, и уже седые. Винсент недовольно скривился, но противиться не стал. — Это была версия шерифа, я не мог не написать о ней, — миролюбиво ответил Винсент, искренне надеясь, чтобы Аластор не заметил на его лице промелькнувшее неподдельное удовольствие, которое он ощущает. Но, судя по выражению отвращения на лице Аластора, он всё же это заметил. Невелика потеря. Винсент улыбнулся ещё милее и мягко убрал руку Аластора со своих волос на щёку и накрыл его ладонь сверху собственной. А после не отказал себе в том, чтобы уткнуться в неё носом и втянуть в себя запах пряных трав. — Освободи меня, Винсент. Эта фраза Аластора заставила его застыть. Замереть, будто превратиться в каменную статую. Не веря услышанному, Винсент растерянно поднял голову, чтобы увидеть холодное лицо Аластора. Не было даже вечной широкой улыбки, за которой он скрывал все свои эмоции. Нет, простая отстранённость. Он был по-настоящему серьёзен. — О чём ты? — будто не понимая смысла этого требования, переспросил Винсент. — В каком смысле, освободить? — Ты прекрасно меня понял. Теперь Аластор выглядел почти высокомерно. Он не шутил, не пытался любезничать или мягко настаивать на своём, как делал обычно. Аластор требовал. Винсент всё ещё не мог понять. — Тебе что-то нужно? — он крепче перехватил руку Аластора, но тот всё равно выскользнул и сделал пару шагов в сторону фортепиано. Уперся поясницей в закрытую крышку и застыл, глядя на яркий диск луны в окне. Он был одет в белоснежную рубашку. Дорогие брюки с сидели на его длинных ногах идеально. Вся стройная фигура Аластора выглядела восхитительно, он выглядел как утончённый молодой аристократ. В полутьме даже цвет его кожи казался светлее, но… Винсент знал, какая она на самом деле, как и знал, что Аластор не имеет права требовать это у него. — Аластор, — уже твердым голосом начал Винсент. — У тебя нет нужды просить об этом. Я и так проявил достаточно терпения, когда позволил тебе остаться здесь. Кроме того, ты живёшь в шикарных условиях! Тебе и этого мало? — Как будто ты мог иначе, — фыркнул Аластор и со злобой во взгляде уставился на него. — Мне нужна свобода, Винсент. Я не твоя собственность, чтобы гнить в этом доме до конца своих дней. — О, нет, Аластор, — Винсент медленно поднялся с кресла. Рука сама собой нашла трость, которую он оставил рядом. Винсент сжал её, будто этот жест мог бы подарить ему ещё немного уверенности. — Ты моя собственность, у меня есть документ. И ты должен быть благодарен, что я не отправил тебя жить в бараки к другим своим нигерам, которые подыхают на хлопковых полях. Но вместо этого ТЫ просишь МЕНЯ о свободе?! — Да, — твёрдо ответил Аластор, глядя прямо в глаза Винсента. — С ума сойти, — Винсент нервно рассмеялся, глядя на невозмутимого Аластора. — Серьёзно? Даже того великодушия, с которым я позволил тебе жить в моём доме и есть мою еду, его оказалось мало для тебя? — Ты заигрался в Бога, Винсент, — выплюнул Аластор. — Уже успел забыть, что это дом моего отца? — Нет, не забыл, — пророкотал Винсент, медленно наступая вперед. — Но и ты не забывай, что если бы не я, то этот дом бы просто ушёл с молотка! И куда бы ты тогда пошёл? — Ха! — смех Аластора был больше похож на кашель. — Я бы точно нашёл куда пойти. Всё было бы лучше, чем оставаться с таким жалким человеком, как ты! Воздух застрял в горле Винсента, он с вытаращенными глазами уставился на ухмыляющегося Аластора. Жалкий. Это слово плотно встало перед глазами, будто прибитое гвоздями. Жалкий. Винсент — жалкий. С совершенно пустой головой, Винсент поднял руку со своей тростью в ней и обрушил её на голову Аластора. Тот пошатнулся и упал, но фортепиано будто подставилось под него и он смог удержаться. Схватившись одной рукой за выступ, а другой — за голову, Аластор зажмурился, пытаясь справиться с головокружением. Винсент стоял, не веря в произошедшее. Ярость понемногу уходила, а её место медленно занимал страх. За то, что он сделал. За то, что Аластор теперь точно уйдёт. Прошло около двух минут, прежде чем Аластор пошевелился. Он отнял руку от головы и посмотрел на свою окровавленную ладонь. Затем поднёс её к лицу и облизнул. Скривился — своя собственная всегда горчила. — Аластор… — хрипло позвал Винсент и Аластор посмотрел на него. Холодно, без прежней злобы. Равнодушно. Слова не хотели выходить. Но вдруг, будто почувствовав сильную тяжесть в правой руке, Винсент разжал её, и трость неожиданно громко упала на пол. — Я не хотел… — лицо онемело от страха, Винсент сделал шаг назад, и сделал бы ещё один, если бы Аластор не крикнул раздражённо: — Хватит! Винсент остановился и замолчал. Руки тряслись, ноги не держали, но он не смел двигаться, наблюдая, как Аластор с раздражением смотрит на него. А затем Аластор шагнул вперёд и прижал Винсента к себе, вовлекая в объятия. Из Винсента будто разом вынули все кости. Он обмяк, заваливаясь на Аластора, и уткнулся лбом ему в плечо. Аластор недовольно сжал челюсть, но всё равно снова вплёл окровавленные пальцы в волосы, мгновенно пачкая белые пряди. Винсент в ответ крепко вцепился в его рубашку, притягивая к себе и заставляя обнять ещё крепче. Аластор раздражённо возвёл глаза к потолку и заставил себя сказать: — Я не убегу. И в подтверждение своих слов скользнул ладонью вниз, остановившись в районе паха Винсента и мягко сжимая. Винсент удивлённо выдохнул, ещё плотнее прижимаясь к Аластору, и позволил тому молча расстегнуть брюки и начать медленно массировать пока ещё мягкий член. Винсент втянул воздух в рот и прикрыл глаза, силясь стоять ровно: Аластор редко проявлял инициативу. Хотя он никогда не позволял прикоснуться к себе, но иногда помогал Винсенту справиться с напряжением. Когда член окончательно затвердел и по комнате пронеслись хлюпающие звуки, Винсент отпустил рубашку и обнял Аластора за плечи. Его дыхание стало глубже, срываясь на тихие, едва слышные стоны. — Не уходи, — выдохнул Винсент, — не уходи от меня. Аластор хмыкнул ему в ухо и Винсент кончил, впиваясь зубами ему в плечо и чувствуя на языке вкус чистого выглаженного хлопка.