Добро пожаловать в настоящий мир, волчонок

Шёл дождь. Не тот злой, хлёсткий ливень, что смывает всё на своём пути, а тихий, усталый, октябрьский. Он затуманивал окна старого «тойотовского» седана, превращая огни Йокогамы в расплывчатые акварельные пятна — жёлтые, красные, зелёные. Чуя, прижавшись лбом к холодному стеклу, водил пальцем по конденсату, рисуя молнии и космические корабли. Ему было шесть лет, и весь мир умещался в радиусе трёх кварталов от дома, школа, парк с ржавыми качелями, лавка старика с леденцами. Поездка в центр города на киносеанс в девять вечера была событием вселенского масштаба. -Чуя, не размазывай грязь, — мягко пожурила его мать, Ако, с переднего пассажирского сиденья. -У нас есть салфетки». Она обернулась, и в её тёмных, всегда немного грустных глазах мелькнула искорка сегодняшнего вечера оживления, почти счастья. На ней было простое синее платье, но для Чуи она выглядела как принцесса с обложки одной из его книжек. -Пусть рисует, — ленивым баритоном отозвался мужчина за рулём, его отец, Огай Мори. -Машина всё равно грязная. Ребёнок должен проявлять творчество.  Чуя не любил, когда отец называл его «ребёнком». От этого слова пахло лекарствами и холодными металлическими инструментами из отцовского кабинета. Мори был успешным, уважаемым врачом, и его улыбка, белая и ровная, всегда казалась Чуе слегка бутафорской, как у клоуна на карнавале — весёлой, и недоброй. Но сегодня и он был в хорошем настроении. В этот день они были почти нормальной семьёй. Это был его подарок на несуществующий праздник.  -Чуя должен смотреть правильное кино, — объявил Мори за завтраком. — Не эти дурацкие мультики про танцующих идиотов. Что-то классическое, чёрно-белое. Воспитывает вкус.  Ако, обычно спорившая с ним по любому поводу, на этот раз лишь кивнула, быстро собрав вещи. Чуя чувствовал подвох в этом внезапном семейном выходе, но не мог понять, где он таится. Воздух в машине был густым, как кисель, от духов отца и тихого джаза, лившегося из динамиков. -Пап, а это будет страшное кино?— спросил Чуя, стирая ладонью нарисованную галактику. -Интересное, — поправил его Мори, ловко лавируя между потоками машин. — О силе духа. О том, как человек может остаться человеком в любых условиях. Тебе понравится. Чуя не был уверен. Он бы предпочёл мультик про «танцующих идиотов.» Кинотеатр назывался «Саката Минато» и прятался в узкой улочке, больше похожей на щель между высокими, мрачными зданиями. Вывеска мигала неровно, будто вот-вот испустит дух. Дождь здесь струился по водосточным трубам с жалобным плачем. Народу не было совсем. -Я думала, «Минато» закрылся, — неуверенно сказала Ако, выходя из машины и поднимая воротник пальто. -Для широкой публики да, — легко согласился Мори, доставая огромный чёрный зонт. — Но для старых друзей владельца всегда найдётся приватный сеанс. Идём.  Он взял Ако под локоть, его хватка выглядела галантной, но Чуя видел, как пальцы отца впились в рукав материного пальто. Она слегка напряглась, но ничего не сказала. Чуя взял её за другую руку. Внутри пахло пылью, старым бархатом и сыростью. Ковёр под ногами был истёрт до основания. Кассирши не было. В полумраке фойе их встретил молодой человек в костюме киномеханика, слишком нарядном для такого места. Он был высоким, очень худым, с небрежно зачёсанными каштановыми волосами и глазами, которые почти не отражали тусклый свет.  -Доктор Мори, — кивнул молодой человек. Его голос был мягким, почти певучим. — Всё готово. Мы начинаем, как только вы расположитесь. Фильм идёт без перерыва.  -Спасибо, Дазай, — ответил Мори, и в его голосе прозвучала та же фальшивая нота, что и в улыбке. — Это мой сын, Чуя. Будущий ценитель настоящего искусства.  Дазай — так звали молодого человека опустил взгляд на Чуя. Его глаза, тёмно-карие, изучали мальчика не как человека, а как любопытный предмет. В них не было ни дружелюбия, ни злобы. Была лишь глубокая, всепоглощающая тьма. Чуя невольно прижался к ноге матери. -Приятно познакомиться, Чуя, — сказал Дазай, но не улыбнулся. — Я уверен, фильм произведёт на вас неизгладимое впечатление.  Он повёл их в зрительный зал. Он был крошечным, на два-три десятка кресел, и совершенно пустым. Экран, огромный и белый, казался призрачным полотном в темноте. -Садитесь, где хотите, — сказал Дазай, жестом указав на центральный ряд. — Я пойду запускать плёнку. Наслаждайтесь сеансом.  Он скрылся за дверью с надписью «Проекционная». Дверь закрылась с тихим, но чётким щелчком. Они сели в самом центре. Мори снял пальто, Ако нервно теребила сумку. Чуя устроился между ними, чувствуя себя странно маленьким и уязвимым в этом гробовом зале. Свет погас окончательно. На экране возникло чёрно-белое изображение, зашипела магнитная лента. Начались титры какого-то старого европейского фильма. Чуя не мог разобрать названия. Кадры были размытыми, диалоги — на непонятном языке. Отец смотрел внимательно, почти благоговейно. Мать сидела не двигаясь. Прошло минут двадцать. Чуе стало невыносимо скучно. Он заёрзал, начал клевать носом. Запах пыли смешивался со сладковатым, странным ароматом, будто от увядающих цветов. Голова стала тяжёлой. -Мама, я хочу пить— прошептал он. Ако словно очнулась от транса. -Подожди, милый, скоро закончится. -В фойе есть кулер, — так же тихо, но чётко сказал Мори, не отрывая глаз от экрана. — Возьми его, Ако, сходи. Ключ от выхода я, кажется, оставил в машине. Попросите Дазай, он отопрёт.  Ако медленно поднялась. Чуя потянулся за ней. -Я тоже пойду.  -Нет, — мягко, но непререкаемо сказал отец, положив тяжёлую руку ему на плечо, пригвоздив к креслу. — Останься со мной. Посмотри финал. Он самый важный.  В его прикосновении была сталь. Чуя замер, почувствовав ледяную струйку страха. Ако посмотрела на них, её лицо в отблесках экрана было бледным и потерянным. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но в этот момент на экране взорвалась яркая, немая сцена — пожар, кричащие беззвучно люди. Свет на секунду озарил зал. И Чуя увидел лицо отца. На нём не было ни благоговения, ни интереса. Была лишь холодная, сосредоточенная оценка. Взгляд хирурга перед сложной операцией. -Иди, Ако, — повторил Мори, не меняя выражения. — Возьми воды. Для себя тоже. Ты выглядишь бледной.  Ако кивнула, словно кукла на ниточках, и быстро зашагала к выходу из зала. Её шаги отдавались гулким эхом. Дверь открылась, пропустив узкую полоску света из фойе, и снова закрылась. Чуя остался один с отцом в кромешной тьме, под треск чужой речи и музыки, которая звучала всё более диссонансно. Фильм явно подходил к кульминации, но сюжет был абсолютно непонятен. -Пап… -Тише, сынок. Сейчас самое главное.  Рука отца всё ещё лежала на его плече. Она не двигалась, но её тяжесть казалась невыносимой. Прошло пять минут. Десять. Ако не возвращалась. Тревога, тупая и липкая, поползла из живота Чуи к горлу. -Папа, где мама? -Наверное, не может найти кулер. Или заговорила с тем молодым человеком. Не беспокойся.  Но в его голосе не было ни капли беспокойства. Было терпение. Ожидание. Внезапно фильм оборвался на самом пронзительном аккорде музыки. Экран погрузился во тьму. Наступила абсолютная, оглушительная тишина, которую не нарушал даже дождь снаружи. Свет в зале не зажёгся. -Папа? — позвал Чуя, и его голосок, тонкий и испуганный, был поглошён мраком. -Всё в порядке, Чуя, — ответил голос Мори. Но он звучал уже иначе. Более отстранённо, формально. — Кажется, технические неполадки. Подожди здесь. Я схожу, проверю.  И его рука убралась с плеча Чуи. Шаги отца, тяжёлые и размеренные, удалились. Дверь в фойе снова открылась и закрылась. Чуя сидел один в полной, сжимающей сердце темноте. Он боялся пошевелиться. Боялся крикнуть. Он просто ждал, затаив дыхание, пока глаза не начали различать смутные очертания пустых кресел, которые казались притаившимися чудовищами. Потом он услышал другие шаги. Лёгкие, почти бесшумные. Они приближались не со стороны фойе, а сбоку, откуда-то из глубины зала, со стороны сцены или служебного входа. Шаги остановились рядом а ним. Вспыхнул слабый луч карманного фонарика. Он ударил Чуе прямо в лицо, ослепив его. Мальчик зажмурился. Когда он смог открыть глаза, щурясь, он увидел, что перед ним на корточках сидит тот самый молодой человек — Дазай. В свете фонаря, отбрасывающем причудливые тени, его лицо казалось ещё более неестественным. В одной руке он держал фонарь, в другой — небольшую белую тряпочку. -Кажется, фильм закончился раньше, чем ожидалось, — тихо произнёс Дазай. Его глаза теперь были сосредоточены на Чуе с пугающей интенсивностью. — Твои родители… немного задержались. Они просили меня присмотреть за тобой.  Что-то в его тоне, в этой мёртвой тишине вокруг, заставило сердце Чуи бешено заколотиться. Инстинкт, древний и неосознанный, кричал об опасности. -Я… я хочу к маме — выдавил он, пытаясь встать. Сильная, цепкая рука легла на его колено, удерживая на месте. -Скоро, — пообещал Дазай, и в его голосе прозвучала первая, едва уловимая эмоция — что-то вроде странного, болезненного любопытства. — Но сначала надо убедиться, что ты не простудился в этом сыром зале. Дыши глубже.  И прежде чем Чуя успел среагировать, вскрикнуть, отпрянуть, та самая белая тряпочка оказалась у самого его носа. Пахла она не лекарством. Пахла той самой сладкой, удушающей химической сладостью, что витала в воздухе последние полчаса. Тёмно-карие глаза Дазая были последним, что он увидел перед тем, как тёмное пятно на краю зрения разлилось, поглотило свет фонарика, звуки, страх, всё. Последней смутной мыслью, пронесшейся в темнеющем сознании, было: Папа сказал… самое главное… сейчас… А потом не стало ничего. Ни кино, ни дождя, ни мамы. Только тихий шепот где-то на грани слуха, который мог принадлежать Дазаю, а мог быть всего лишь эхом в пустоте -Спокойной ночи, маленький волчонок. Добро пожаловать в настоящий мир.