Christmas In New York

— Поверить не могу, что я так сильно опоздала! — вместо слов приветствия воскликнула Эльза, захлопывая за собой дверь такси. Машина высадила ее прямо перед нахохлившимся Хиккапом, сиротливо переминавшимся с ноги на ногу последнюю четверть часа. — Просто непозволительно! — Там нет мест. — Он ткнул большим пальцем себе за плечо, туда, где горела праздничными гирляндами витрина кафе. — Поищем что-нибудь другое? Они, разумеется, забронировали столик заблаговременно перед встречей. Но, полчаса просидев в одиночку посреди набитого людьми зала, Хиккап в конце концов сдался и под напором многочисленных косых взглядов уступил место одной пожилой паре. Следующие минут двадцать он прождал на улице. И теперь был уверен, что нос его сравнялся оттенком с празднично-красными шарами на елке. Елка эта, к слову, стояла за стеклами бутика напротив, и Хиккап буквально мог подставить в отражении любой шар к своему лицу, отчего оно, впрочем, совершенно не менялось. Эльза, критически оглядев его, кивнула, и они зашагали вдоль по улице. — Здесь должен быть паб поблизости, — стянув с одной руки нежно-голубую перчатку, она раскрыла навигатор в телефоне. Хиккап вновь почувствовал себя неподходяще одетым, но теперь уже вовсе не из-за мороза. Эльза выглядела так, будто левитировала сюда со съемок «Дьявол носит Prada». Стараниями Рапунцель Хиккап видел этот фильм целых три раза. Каждый просмотр сопровождался подробными комментариями неуемной студентки кафедры истории моды, благодаря чему Хиккап теперь мог отличить бирюзовый от лазурного, а Westwood от Karan. Шагая рядом с Эльзой в своей потертой куртке от Colombia, он впервые в жизни пожалел, что не применял эти знания на практике. На девушке было молочно-белое пальто в тон собранным волосам, светло-голубые шарф, перчатки и сумка — все идеально подобрано. Сапоги на остром каблуке вызывали страх за ее благополучие на заледеневшем тротуаре. Он мысленно приготовился в любой момент выдернуть руку из кармана и схватить ее падающую за локоть. Но пока Эльза вышагивала так, будто не испытывала совершенно никаких неудобств. Кроме моральных терзаний. — Я так, так сильно виновата! Я просто кошмарно опоздала! А тебе пришлось ждать… — Ничего, правда, — прервал Хиккап. — Тебе не грех разок и опоздать. — Это почему? Он пожал плечами: — Ну, просто из-за того, как люди о тебе говорят, знаешь. По ее лицу Хиккап сразу понял, что не знает. И пожалел. В голубых глазах отразилось настороженное замешательство. Будто она совсем не близка с коллегами, будто они вовсе не в легких шутливых отношениях, будто все, что они о ней говорили, оставалось строго за спиной. Эльза постаралась сохранить невозмутимый вид, но он заметил, как ее тонкие брови все же чуть нахмурились: — И что же обо мне говорят? Ничего, представлявшего собой страшную тайну. Однако Хиккап все равно напрягся. Он не хотел быть тем, кто каким-либо образом повлияет на офисный микроклимат. Он всего лишь сторонний писака. — Не говорят. Называют, я хотел сказать. — И как же меня называют? — Швейцарские часы. — Он с легкой опаской покосился на нее. — О. — Эльза с непроницаемым лицом продолжила шагать рядом. Он понял — ей не понравилось. — Ну, за то что ты такая пунктуальная, — попытался как-то поправить дело Хиккап. — Точная. Ответственная… — дополнительные прилагательные определенно не сделали ситуацию лучше. — И ты же родом откуда-то из Европы, верно? — Я из Норвегии, — отрезала она. — Я тоже. — Не может быть, — Эльза взметнула на него мгновенно оживившийся взгляд, будто только что заново обнаружила его присутствие рядом. — Но твое имя… — Псевдоним. Разумеется, родители не назвали меня Хиккап, — он хмыкнул. — Это сделали друзья. Еще давно, в детстве. Я ходил в местную школу с двенадцати лет, и для моих одноклассников норвежское имя звучало слишком… странно. Мерида как-то раз даже сказала, что оно звучанием похоже на отрыжку. — Он усмехнулся с нежной ностальгией и зачем-то уточнил: — Мерида — мой лучший друг. — Как жестоко! — ахнула Эльза. — Возможно, — он лишь скептически пожал плечами, толкая для нее дубовую дверь с еловым венком. Внутри их встретил полумрак, горячий воздух, полный ароматом жареного мяса и гомоном голосов. Девушка за стойкой в красном колпаке санты, старательно пересиливая шум, сообщила им, что все забито под завязку. — Может, есть места у бара? — с надеждой спросила Эльза. — Сегодня канун Рождества, — прицокнула языком хостес и выразительно оглядела Хиккапа с ног до головы с нескрываемым осуждением. Для нее он явно был лопухом, который не потрудился ни забронировать столик заранее, ни одеться под стать столь шикарной девушке. — У нас бронь на все места вплоть до самого вечера. Хиккап был почти уверен, что замешкайся они на пороге паба секундой дольше, и хостес точно посоветовала бы Эльзе его бросить. Он стоически стиснул зубы, когда им двоим вновь пришлось вынырнуть из темного тепла в светлый, звенящий холод зимнего дня. — Так какое у тебя имя? — спросила Эльза, элегантно спускаясь по обращенным в снежную кашу ступенькам. — Хведрунгр. Она все-таки рассмеялась. Искренне, легко и мягко. А спустя несколько шагов вдруг заметила: — Одно из имен Локи. Драконий рев. — Да, — он кивнул, приятно удивленный тем, что она знает. — Как видишь, мои родители ожидали какого-то другого сына. Хиккап — куда ближе к истине. — Это не может быть правдой. — Снова ее смех. Он мог бы и привыкнуть к этому. — А вот твое имя действительно красивое, — заметил Хиккап. — Тебе подходит. Он что, сейчас флиртовал? — Спасибо, — она вежливо улыбнулась одними губами и совершенно бесстыдно добавила: — Хведрунгр. — О Боже! — он запрокинул голову в притворной агонии и схватился за сердце, вызывая тем самым новую порцию ее смеха. — Неожиданный удар, — похвалил Хиккап, переставая разыгрывать этот концерт. — Прости! «О, Тор», ты хотел сказать, — компетентно поправила Эльза. — Верно. О, Тор Всемогущий! — он еще раз прокричал. И на этот раз так резко, что шедший навстречу мужчина испуганно отшатнулся в сторону, чуть не навернувшись на гололеде. Хиккап неуклюже ухватил его за руку, не позволив упасть в сваленную к краю тротуара кучу снега, и, бормоча слова извинений, поставил его обратно на ноги. Мужчина, выпученными глазами оглядев Хиккапа, прошипел нечто вроде «совсем уже с ума посходили». И быстро заспешил прочь, часто оглядываясь через плечо. Хиккап повернулся к Эльзе. Та стояла, прижав пальцы в перчатке к губам и стоически сдерживаясь. Но когда их взгляды встретились, оба сложились пополам от смеха.

*

В конце концов они разместились за столиком размером с наперсток в крошечной пекарне, до основания пропахшей крепким кофе, миндальными круассанами и прогорклым фритюром от чуросса. Он помог ей снять белоснежное пальто, слишком роскошное для всего этого места. И пока Хиккап опасливо пристраивал его на загруженной мокрыми пуховиками вешалке, его обоняния невесомо приятно коснулись ее духи. Как огромное белое одеяло, хрустяще-свежее, усыпляюще-холодное. Мятно-амбровый холод с ванильным шлейфом. Этот лаконичный запах вынес его сознание зимними ветрами далеко прочь за пределы Нью-Йорка. Он мог бы спросить, как они называются, чтобы купить в подарок кому-нибудь. Но кому? Маме? Мериде? Рапунцель? Нет, они решительно не подошли бы никому, кого он знал. Никому, кроме Эльзы. Когда появился официант, Хиккап все еще старательно искал предлог спросить. И все еще не находил. Она заказала горячий шоколад, он — эрл грей. Достав из кожаного портфеля увесистую пачку листов с копией его рукописи, Эльза прочистила горло, чем разом возвратила его в реальность. Хиккап выпрямился на стуле, замечая, что все это время горбился в надежде снова учуять в запахе фритюра ее парфюм. Он уставился на собственную рукопись, напоминая себе, зачем он вообще здесь. Хиккапу, конечно, хотелось бы думать, что это он сам был настолько старомодно-шикарен, что настаивал вести все дела исключительно на бумаге, но на деле страсть к этому ему привил его первый литературный агент. Фредериксен был старше, чем все лэптопы, бумага и наскальная живопись. Со своего места Хиккап увидел в тексте устрашающее количество правок синей ручкой. Обведенные предложения и целые абзацы. Именно этого он и опасался. Его старый добрый Карл Фредериксен, несмотря на наружность замшелого скряги, внутри по-прежнему был мальчишкой, обожавшим истории о приключениях. Он с любовью и бережностью относился ко всем текстам, которые Хиккап ему приносил. Но Фредериксен, как уже было отмечено, был действительно старым. Он отправился на заслуженную пенсию, а на замену издательство предложило Хиккапу ее — Эльзу Эренделл, обладавшую, как ему говорили, безупречной репутацией, крепкой хваткой, холодной головой и внешностью кинодивы. Допустим, последнее Хиккапу никто не говорил, он просто имел глаза. У него не было веской причины отказываться, хоть он и сомневался во всей этой идее. И сомнения его мгновенно оправдались. Ему не нужна была хватка и холодная голова, чтобы расчетливо и безжалостно кромсать его историю в угоду продакшену. — У меня есть пара вопросов. Как Беззубик, Громгильда и Кривоклык дышат огнём под водой, если в первой книге мы выяснили, что драконы не могут разжечь огонь, когда их головы мокрые? Куда так резко делась Хэддер, и почему Рыбьеног больше о ней не вспоминает? И когда ты собираешься объяснить, что такое Храпельник? — А-а-а, — неопределенно протянул Хиккап. Ее авторучка Montblanc подчеркивала строки, ставила изящные вопросительные знаки на полях. Она говорила четко, быстро, по делу. Хиккап слушал, спорил, соглашался. Эльза не давала ему поблажки, неустанно засыпая каверзными вопросами. — И еще, когда обнаруживается, что Беззубик притягивает к себе грозы, Гнилец поднимает в деревне восстание, заявляя, что это Тор наказывает деревню… — тут она замерла, задумавшись и покрутила авторучку меж пальцев. — …Да? — напряженно спросил Хиккап. — Да, я могла бы и сама догадаться, что ты норвежец. Когда это ожесточенное фехтование аргументами и контраргументами закончилось, Хиккап понял, что сумел твердо отстоять себя лишь в одном — он не станет объяснять читателям, что такое Храпельник. — Кажется, это все, — она постучала стопкой листов по столу и сверилась с серебряными часиками на тонком запястье. Это почему-то вызвало у Хиккапа внутри укол разочарования. Однако вслух он лишь облегченно выдохнул и поднес к губам чашку, делая первый глоток. Чай был холодным. — Вау. Ты серьезно подошла к исследованию моих книг. — Я люблю их. — Любишь? Он был уверен, что до того, как издательство свалило Хиккапа на нее, Эльза даже никогда и не притрагивалась к книжкам с трогательно-нелепыми драконами на обложках. — Ты прозвучал как-то удивленно. — Да нет, я… — он замялся, пожав плечами. — Я просто не думал, что ты интересуешься, ну знаешь, детской литературой. — Они не детские, — Эльза уставилась на него с предельной серьезностью во взгляде. Так, будто он был мимо проходившим невежей, напрочь лишенным всякого вкуса, а вовсе не автором тех самых книг. Это одновременно и посмешило, и польстило, и напугало. — Окей. — Если хочешь, я докажу тебе. У меня все есть на лэптопе. — С этими словами она полезла в свою голубую Birkin и начала выгружать оттуда вещи. На стол опустился сначала один крем для рук, затем второй, третий. Чехол для очков с золотыми буквами Bvlgari. Странная баночка конфет, каких он прежде не видел. Это что, черт возьми, кофейные зерна в шоколаде? — Результаты опросов фокус-группы, процентное распределение по возрастам между твоими читателями. Это в конце концов моя работа. — К моменту, когда дело дошло до серебристого ноутбука Apple, на столике, о ирония, не осталось места яблоку упасть. Обнаружив это, Эльза не нашла решения лучше, чем разместить его у себя на коленях. — Я верю тебе, — Хиккап накрыл ее ладонь своей, останавливая лэптоп от раскрытия. Эльза посмотрела ему в лицо как-то изумленно и остекленело. Так, словно на время полностью выпала из реальности. Хиккап одернул пальцы, как от огня, хотя рука ее была холодной. Он почувствовал себя чудовищно и необъяснимо виноватым, когда она непроизвольно натянула рукав джемпера почти до самых костяшек. — Хорошо, — медленно кивнула Эльза. И, удостоверившись, что он больше не посмеет ставить под сомнение собственную ценность, опустила лэптоп обратно в сумку. Хиккап нервно глядел, как крема и конфеты быстро отправлялись следом, и душил в себе желание извиниться. Потому что это точно сделало бы все еще страннее.

*

Когда они вышли из пекарни, уже сгустилась тьма. Улицы окрасила пестрая иллюминация рекламных экранов, праздничных витрин, паутина мигающих гирлянд. Мороз с новой силой вцепился Хиккапу в лицо, словно бойцовая собака. Он невозмутимо сунул руки поглубже в карманы. И украдкой поглядел, как Эльза изящно непринужденным жестом перекинула через плечо шарф. — Спасибо, — сказал он, выпуская вместе с этими словами плотную струю пара. — За встречу. И за правки. Даже за те, что порушили мое эго. — Ох! Надеюсь, оно будет в порядке? Он недоверчиво посмотрел на нее, проверяя, не померещились ли ему игривые нотки в ее голосе. Эльза лукаво улыбалась ему одними губами. В больших темных глазах мерцали мириадами огни ночного города. — Мой психотерапевт пришлет тебе счет, — пообещал Хиккап, завороженный этой игрой света. Ее тонкие губы обнажили в улыбке аккуратный ряд идеально ровных зубов. — Я провожу тебя? — Когда он услышал собственный голос, то готов был отвесить сам себе смачный подзатыльник. Потому что ее улыбка мгновенно исчезла. Глаза забегали в поисках вежливых слов для отказа. — А-а-а… Я, знаешь, просто люблю ходить. Если есть возможность ходить ногами, я всегда хожу. Можно сказать, это мое хобби. Спроси кого хочешь, они тебе скажут: «Этот парень просто обожает ходить». «Заткнись, просто заткнись», — взмолился сам себе Хиккап. — Я уже вызвала Uber, — наконец сказала она, указывая на телефон в руке. — Да, отлично, — Хиккап сразу же понимающе закивал. — Такси — это отлично, когда хочешь доехать с ветерком. Из точки А в точку Б. — Он понял, что несет уже полный бред, стоя прямо на фоне одной гигантской неподвижной пробки. Насколько хватало глаз, машины бесполезно гудели на месте, невротично подгоняя друг друга. Нью-Йорк во всей его красе был преисполнен рождественским духом. — Или если живешь далеко. Где ты живешь? Далеко, должно быть? — Теперь уже он привел себя в полнейший ужас. Какого черта он нес? Недостаточно было инцидента с распусканием лап в кафе, так он еще и титул сталкера решил заполучить? И все в один вечер. Хиккап на собственных глазах стремительно превращался в маньяка. Сейчас он посадит Эльзу на такси, попрощается, а затем пойдет прямо в ближайший полицейский участок с просьбой изолировать его от общества. Да, именно так он и поступит. — Нет, не слишком, — сказала она, заправляя выкраденную ветром прядь волос обратно за ухо. Хиккап беспомощно закивал, как игрушечная собачка на лобовой панели авто. Он хотел бы умереть в этом неловком молчании. Раствориться в нем, как в холодных водах Ледовитого океана. — А ты? — О, всего в паре кварталов, — с непомерным энтузиазмом сообщил Хиккап, глядя, как к тротуару прямо перед ними причаливает ее такси. Он распахнул для нее дверь. Прямо перед тем как забраться внутрь, она вдруг остановилась. — Вообще-то, — Эльза остановилась, положив руку в перчатке поверх желтого бока авто. — Пешком было бы даже быстрее. Учитывая все эти пробки. Манхэттен — полное безумие. — Она глядела куда-то перед собой, будто размышляя вслух. — Особенно вечером. — Особенно в период праздников, — добавил он. — Особенно в период праздников, — повторила она, поглядев на него. И сделала шаг назад от машины. — О, — выдавил он, чувствуя, как сердце совершило в груди нечто среднее между сальто и джигой. — Ну, тогда… Если тебе не… в смысле, если ты не против. И если твоя обувь… — он опустил взгляд на ее изящные, но абсолютно непрактичные сапоги и почувствовал, как рушится последний оплот здравого смысла в его голове. Он что, ее отговорить пытается? Почему он наконец просто не заткнется? — Они пережили Парижскую неделю моды под проливным дождем. Думаю, они справятся и с Манхэттеном. — Сильно, — Хиккап захлопнул дверь и постучал по крыше, давая сигнал водителю. Такси сдало назад и мгновенно растворилось в красном море стоп-сигналов. — Куда? — просто спросил он. — Туда, — просто ответила она, указав вперед. И они снова зашагали вдоль сияющих витрин, мимо смеха и музыки из переполненных заведений. — Я тоже люблю ходить. На родине я ходила чаще, чем делаю это теперь. Здесь прогулки… не такие. — О, да. Нью-Йорк здорово отличается от Осло, — Хиккап хмыкнул, прекрасно зная, как мегаполис может с непривычки сводить с ума. — Ты из Осло? — Вообще я с маленького островка. Но немного успел пожить в Осло перед переездом. А ты? — Я тоже с маленького островка. — Если бы мы были с одного острова, я бы точно тебя знал. Население моего — примерно двести человек. — Я бы тоже тебя точно заметила, — Эльза улыбнулась. — На моем жила одна наша семья. — Ого! Это… — он вовремя удержался, чтобы не ляпнуть «одиноко». — Да. Они шли молча, и это молчание было уже не неловким, а скорее задумчивым. — Хочешь… — он ткнул пальцем в скопление припорошенных деревьев на другой стороне улицы. Тем самым пальцем, который он давно уже не чувствовал. Но все же продолжил, — Хочешь сделать небольшой крюк? — Хочу. Они свернули в ворота Центрального парка, и оглушительный гул машин остался где-то за спиной, постепенно затапливаясь тишиной. Воздух все меньше пах бензином и жаровнями от хот-догов и все больше — промерзлой землей. Дорожки, припорошенные свежим снегом, мягко гасили звук их шагов. Фонари, украшенные сосновыми гирляндами, отбрасывали теплые круги света. В этом спокойствии и полумраке ее голос стал тише: — Ты часто ездишь домой, на родину? Хиккап пожал плечами: — Примерно раз в год. Честно говоря, не так часто, как хотелось бы. Гигантские голые ветви платанов и дубов сплетались над их головами в черный узорчатый полог, сквозь который кое-где подглядывали за ними небоскребы. — В твоих книгах много от дома, — едва слышно заметила она. А затем вдруг высоко запрокинула голову и шумно втянула носом воздух. — Разве это не чудесно, что мы, норвежцы, совершенно не боимся холода? — Да, это не про нас, — он чувствовал, как мороз пробирается сквозь куртку, как немеют пальцы в ботинках, как нос окончательно теряет связь с телом. Но он также видел, как свет фонаря играет в ее белых волосах, как длинные ресницы отбрасывают тени на щеки. И мысль о том, чтобы это добровольно прекратить, казалась просто безумной. В кармане завибрировал телефон, и Хиккап незаметно нащупал кнопку отбоя. Они вышли на площадь перед Рокфеллер-плаза, где гигантская разряженная в пух и прах ель сияла так ослепительно, что в радиусе вокруг нее царил яркий день. Многочисленные посетители катка наворачивали круги под голос Пегги Ли из проигрывателей. Christmas is a carousel And round and round we go Busy doin', wrapping things For everyone we know Эльза остановилась, наблюдая за катающимися. В этом свете ее лицо казалось почти фарфоровым. Снег, падавший с темного неба редкими хлопьями, ложился на ее белые волосы и не таял. Хиккап видел, как в уголках ее глаз собрались тончайшие морщинки от какой-то далекой, глубокой печали. Он вдруг подумал, что эта безупречная девушка, эта живая скульптура из льда и стали, возможно, бесконечно устала. И, возможно, именно поэтому она не села в такси. Trim the house and trim the tree And let the spirit show Sing some carols loud and clear And set the lights aglow — В Норвегии, — начала Эльза, — в канун Рождества все сидят дома. Зажгут свечи, съедят рисовую кашу с миндалем, и всё. Тишина. Никаких пробок, никаких толп и безумия. — Ты скучаешь по дому? — озвучил он очевидное. Песня закончилась. Эльза вздохнула и, наконец повернувшись к нему, сказала: — Я хочу есть. — Форикол сгодится? — Вполне, — по ее меланхоличной улыбке Хиккап понял, что она ему не поверила. — И юлекаке на десерт. — Тогда надо поспешить, пока их еще не разобрали. — Не шути со мной, — Эльза покачала головой. — Какие уж тут шутки! Они двинулись быстрее, будто убегая от кого-то. И их шаги, сначала нестройные, постепенно нашли общий ритм. Их путь лежал через суетливый, наводненный праздничными гуляками Манхэттен. Они обогнули очередь в кинотеатр, где показывали старые рождественские комедии, пронеслись сквозь облака сладкого пара от тележек с каштанами. Хиккап больше не думал о том, как подхватить ее под локоть — Эльза летела по заснеженному тротуару с неповторимой кошачьей ловкостью. И удерживать от падения несколько раз пришлось скорее его самого. Перекидываясь плутоватыми взглядами, словно шаловливые дети, они испускали вместе с паром редкие смешки, тут же растворявшиеся в городском гуле. И вот, миновав уличного музыканта, фальшивившего «Last Christmas» на саксофоне, Хиккап резко завернул за угол. — Та-да! — он остановился у маленькой, неприметной двери между антикварной лавкой и обувной мастерской. Над козырьком висела деревянная табличка с выжженной руной. Эльза вопросительно подняла брови. — На что мы смотрим? — На единственное место в радиусе двадцати кварталов, где будут подавать глёг, а не перегретый глинтвейн из пакета. И где владелец, если очень повезет, найдет нам юлекаке. — он толкнул дверь, выпустив наружу волну тепла и смеха. Эльза, медленно бредя вниз по ступенькам, завороженно разглядывала стены. На них висели потертые карты Норвегии с обведенными рыбацкими маршрутами, старинные гравюры с драконьими кораблями и вышитые вручную рунические обереги. Никаких гирлянд — только десятки толстых свечей в оплывших воском бутылках или в жестяных подсвечниках. Их неровный свет мерцал на медных кружках и темных деревянных столах. Пол был устлан грубыми домоткаными дорожками, а с низких потолочных балок свисали пучки сушеного вереска. Воздух был густым коктейлем из запахов: дыма из камина в углу, где потрескивали поленья, эля, терпкого кардамона и ржаного хлеба. Внутри было тесно, темно и совершенно не по-нью-йоркски. За стойкой исполинский бородач с лицом, словно вырезанным из скалы, полировал стеклянный бокал. — Как ты нашел это место? — шепнула Эльза. — Я помогал его возводить, — просто ответил Хиккап. — Только не сильно зазнавайся! Помощи от тебя было — гвоздь не удержишь! — подал хриплый голос бармен. И, лишь подняв на них глаза, громогласно разразился на норвежском: — Hvordan i alle dager fikk du en så vakker dame til å gå på date med deg?! — Jeg er redd for at det var meg som fikk ham med meg, — совершенно спокойно парировала Эльза. Лицо бармена изумленно вытянулось. Он приложил культю к груди: — Min ære, frøken! — И это не свидание, — вставил Хиккап. — Selvfølgelig, du klarer det ikke! — крякнул тот. — Познакомься, Плевака. Эльза работает в моем издательстве, — он повернулся к Эльзе. — Плевака держит это место. Он знает, что хорош, и пользуется этим, чтобы терроризировать посетителей своей болтовней. — Почеши мне тут языком! — Плевака? — переспросила Эльза, устраиваясь на высоком барном стуле. Ее глаза удивленно расширились. — Вас действительно зовут Плевака? — Теперь да. Благодаря этому дуралею меня так все зовут, — он махнул механической рукой в сторону Хиккапа. Эльза взволнованно ахнула: — Я думала, что…! — Что он, гений, все сам выдумал?! Да он половину своих персонажей писал с меня! — Не преувеличивай. — Вы ведь в курсе, что слишком красивы для него? — Полностью проигнорировав слова Хиккапа, Плевака перегнулся через стойку и заговорщически забормотал Эльзе на ухо. — Может, он и обзавелся лохматой модной стрижкой, но на самом деле он всего лишь оболтус. У него одни драконы на уме! — И мы высоко ценим его за это, — кивнула Эльза. — Когда место агента мистера Хэддока освободилось, в издательстве завязалась настоящая борьба за него. — Борьба, говоришь? — Плевака недоверчиво покосился на Хиккапа. — Ожесточенная, — заверила Эльза. — Я победила. — Отправила конкурентов на скамейку запасных? — Сразу в Вальгаллу, — отрезал Хиккап. Его тревожило, что беспечный Плевака по-прежнему склонялся над Эльзой. Выяснив собственным горьким опытом, что она не любит вторжения в свое личное пространство, он теперь напряженно следил за ситуацией. Девушка выглядела сдержанно и отвечала спокойно, но не исключено было, что она лишь скрывала дискомфорт. — Нам два глёга. — Будет, детки, — Плевака закинул на плечо полотенце и отвернулся к деревянным полкам с бутылками. — Мистер Хэддок? — вполголоса поинтересовался Хиккап, когда это они стали такими официальными? — Тебе надо налаживать имидж, — пояснила Эльза. — Только боюсь, что в твою выдумку про борьбу за меня он ни на миг не поверил. — Кто сказал, что я это выдумала? — Эй, Плевака! Соорудишь форикол? — спросил Хиккап, когда хозяин поставил перед ними два глиняных кувшина, исходивших густым ароматным паром. Глёг был темно-рубиновым, с изюмом и миндалем. Широкие плечи старика содрогнулись в смехе. — И это по-твоему праздничная еда? — разразился он брюзжанием. — Ни сам нормально не поест, ни даму не накормит! — тут он перевел взгляд на Эльзу и заговорщически подмигнул. — У меня есть нечто получше! — после чего стремительно скрылся за дверью кухни. — У него есть нечто получше, — Хиккап развел руками. Они пили горячий, согревающий глёг, и говорили уже не о книге. Говорили о фьордах, которые зимой кажутся черными, как чернила, о северном сиянии, которое в детстве Эльза принимала за танцующих духов. Хиккап рассказывал, как Мерида впервые попробовала бруност и скривилась, назвав его «caramelized betrayal». Эльза заливисто смеялась. Плевака принёс им лохикейтто — кремовый суп из лосося в глубоких глиняных мисках, от которого шел такой согревающий пар, что запотело зеркало над баром. Рядом он поставил плошку с растопленным маслом и высокую стопку еще теплых, хрустящих лепешек. Это была простая, сытная еда, пахнущая домом и морем. Эльза, наконец сняв перчатки, осторожно обхватила ладонями горячую миску, и на ее лице появилось выражение такого чистого, безмятежного блаженства, что Хиккап почувствовал глупый, необъяснимый прилив гордости, будто сам приготовил этот суп. — Когда ты станешь следующей Джоан Роулинг, это место станет следующим The Elephant House, — мечтательно пообещала она. Хиккап и Плевака весело переглянулись. — Ты очень в меня веришь, не так ли? Когда кувшины опустели, а свечи на столе начали оплывать, они попросили счет. Вместо счета Плевака наградил их порцией ворчания и всучил в руки по крафтовому пакетику. Эльза развернула свой уже в квартале от ресторана и, припав к пакету носом, глубоко вдохнула душистый аромат кардамона. — Чем не рождественское чудо, а? — спросил Хиккап, глядя, как на ее лице расцветает неподдельное счастье. — Это правда оно, — совершенно серьезно согласилась Эльза. Они снова шагали рядом. И разрази его гром на месте, если бы он вдруг решил спросить, в правильном ли направлении они движутся или уточнить, какой сейчас час. Он лишь незаметно шмыгнул носом, сдерживая дрожь, и стиснул зубы, продлевая эти странные, тихие минуты. Хиккап был готов идти так до самой окраины Нью-Йорка. Может, и дальше. Телефон в кармане завибрировал снова, и Хиккап поставил его на мьют. Но момент все же рухнул — Эльза уже глядела в экран своего. — Мы ушли в противоположном направлении, — объявила она. — Отсюда я лучше вызову такси. — Если ты еще не устала, я все еще могу тебя проводить. Конечно, если ты хочешь. Я просто говорю, что это не проблема, — он шумно шмыгнул носом. Эльза вдруг замедлила шаг. Ее взгляд, прямой и проницательный, остановился на нем. — Ты дрожишь, — констатировала она. — Нет. — Ты замерз! — ее пронзило озарение. — Ничего подобного. Это вовсе… Мне это не… Что ты делаешь? Она сняла со своей шеи шарф и, встав перед Хиккапом, обернула вокруг его головы. Движения ее были быстрыми, деловыми. — Так лучше? Он мог только кивнуть, захваченный врасплох ее близостью, теплом и тонким ароматом духов, который исходил от мягкого кашемира. — А как эго? В порядке? — спросила Эльза, и в ее глазах мелькнула та самая смешинка. — А оно-то от чего должно было пострадать? — Ну, знаешь… — Эльза склонила голову, и он с изумлением понял, что она смущена. — Нет, — с готовностью ответил он, жадно ловя каждое ее движение. — По сценарию сильный мужчина укутывает хрупкую продрогшую девушку от мороза. — Ты права, я должен немедленно его снять, — он потянул руки к голове, но Эльза, смеясь, его остановила. — Я не могу позволить своему лучшему автору умереть от воспаления легких. — Лучшему? — он готов был поклясться, что его обветренные губы треснут от довольной ухмылки. — Не заставляй меня повторять, — а вот ее улыбка по-прежнему была безупречна. В молчание между ними вторглось мигание фар такси. — Спасибо, — прощальным тоном выдохнула Эльза. Хиккап лишь понимающе закивал. Он стоял и смотрел, как она легкой походкой направляется к машине. — Эльза! — позвал он. — Да? — она обернулась. — С Рождеством! — С Рождеством, — безупречная, абсолютно невероятная улыбка. Он, уже не пытаясь скрыть дрожь, неотрывно глядел, как она садится в салон, как машина трогается с места и медленно скрывается за поворотом. И только потом вынул из кармана телефон и поднес его к уху: — Да? — Где ты, мать твою, пропадаешь, чувак?! — Джек... — он затопал по снегу в сторону бара, где его уже вечность дожидались друзья. И судя по шуму на фоне, они вовсе без него не скучали. — Я тебе уже триста раз позвонил! — Я иду, — просипел он, отчетливо ощущая, как горло начинает саднить.