Так ничего и не понял

В квартире царил бедлам, следы отмеченного праздника – новый год советское правительство запретило, но никто не мешал отметить его сутками ранее. Впрочем, несмотря на факт празднования, происходивший вокруг хаос был чем-то из ряда вон выходящим: Маяковский никогда не напивался до состояния дебоширства. Да он в принципе никогда не напивался, зная меру и почти не употребляя что-либо крепче грузинского вина. Остальные обычно следовали примеру Володи, будучи лишь гостями, но в эту ночь по какой-то причине и без того в последнее время мрачный Маяковский пригубил лишнего. Гости, опять же, последовали примеру, а потом самовольно ушли в разнос. За окном ещё даже не начало светлеть, а на часах было всего семь утра, когда дверь в коридоре открылась – её банально забыли закрыть, так как гости постоянно прибывали и убывали. Как таковое активное празднование уже не продолжалось, однако большая часть народа ещё не спала и даже не собиралась. Порог переступили два человека – Пастернак и Шкловский. Виктор тут же с удивлением оглядел пространство вокруг, нахмурившись. — Ну и погуляли же они вчера, — присвистнул он, оглядывая опрокинутое кресло. Из гостиной доносились разговоры, полупьяные, полусонные. Услышав, что кто-то пришел, Лев Кассиль выглянул из комнаты. — О! Пастернак и Шкловский! А мы уже и не ждали. Особенно тебя, Борис Леонидович. А сам Борис Леонидович тем временем рыскал взглядом по квартире, сминая в руках шапку. Он не реагировал ни на общий бардак, ни на фразы людей вокруг. Шкловский только покачал головой Кассилю, мол, не трогай его. Пастернак прошел к гостиной, вертя головой и не задерживаясь ни на ком. Сидящие даже не отвлеклись от громких разговоров, только некоторые бегло обернулись, зафиксировали присутствие и продолжили заниматься своими делами. Борис непроизвольно поморщился от всей атмосферы бессмысленной пьянки, ранее не свойственной этому месту. Наконец он замер, найдя нужного человека. Маяковский был на кухне, а не за общим столом. Через дверной проем было видно, как тот, оперевшись на подоконник, курит, смотря в потолок. Пастернак не знал, что скажет. Предполагал, что опять произойдет спор, резкий, оскорбительный. И всё равно прошел мимо всех, не обращая внимания, и встал напротив Володи. Заметил, конечно, заметил, что Лев от них недалеко. Кассиль, в силу юности, был излишне любопытен, что не делало ему чести. Впрочем, не только он слушал: изредка на них оборачивалась Лиля Брик. Борису краем разума припомнилось, что, вроде как, он по привычке даже поздоровался с ней и с Асеевым. Удивительно, как он вообще кого-то заметил. Коля, кстати, как всегда всё понял, от того отвлек столько гостей, сколько смог. Создал некоторое уединение для разговора двух своих друзей. Маяковский медленно перевел на него взгляд. Пастернак тут же уловил мутную, незнакомую ранее дымку в черных глазах. Володя смотрел до горькости осознанно. — Зачем пришел? — всё, что спросил он. Борис нервно мотнул головой. — Володя, ты знаешь, я люблю тебя, несмотря ни на что. Я не для ссоры. Всё вокруг сейчас...просто...это всё так абсурдно, неправильно... — «Подождем ещё год». Знаю. Ты написал это ещё три года назад. — Ты даже не ответил. — А ты даже не сказал ничего по этому поводу. Пауза. Пастернак вздохнул. — Володя, вот посмотри, что творится. Никогда такого не было. Тебя гложет, ты сам себя губишь, убиваешь, я вижу... — Началось. Больше всех видит и больше всех понимает у нас Борис Пастернак! Ты уже говорил. «Призрачная, полуобморочная роль вождя»...ты придумай нечто другое! — Маяковский повысил голос. — Ты заперся в своей скорлупе, в своей башни из слоновой кости, и думаешь, что мы все тут ничего не понимаем, истрачиваем поэзию непонятно на что, на какую-то там политику, а ты один такой истинный поэт, не говорящий о внешнем, вскрывающий внутреннее. А мир вокруг меняется, Боря. И надо продолжать за него бороться, меняться вместе с ним! — Это не «изменение». «ЛЕФ», «Новый ЛЕФ»...да это всё со своими лозунгами не нужно никому, в том числе и тем, о ком, так распинаясь, пишешь ты. Талант уничтожается пустыми агитками. — Звучит, как риторика Полонского. Опять. Борис чуть воздухом не подавился. Опять. Опять. Опять. Да, он согласился с Полонским. Один раз. И тут же от этого согласия отказался, поняв, что тот ничем не лучше «ЛЕФа»! Мало ли он сам себя винил за соглашательство с этим низким человеком, питавшего не идеологическую неприязнь к объединению, а зависть и неприязнь к самому Маяковскому. Это было ошибкой Пастернака, но ошибкой признанной! Вместе с тем нестираемой. — Ты пришел сказать, что я должен перестать писать то, что пишу? Работать над тем, над чем работаю? Сделать такой же выбор, как и ты? А ты выбирал, выбираешь и будешь выбирать, не старайся отрицать. Может, ты желаешь увидеть во мне какого-то другого? Может, ещё какой небожительский бред? Ты всё это уже говорил. Ты знаешь, что я отвечу. — Нет! — воскликнул Пастернак. — Я... — он на мгновение замялся. Запал тут же спал. А зачем он пришел? Потому что мог? Потому что это было шансом увидеться? Последней попыткой помириться? Они не сказали ни слова хорошего друг другу. Всё снова по накатанной. — думай, что хочешь, — в итоге махнул рукой. — я не знаю, зачем пришел. Может, мне тоже в тягость наша глупая, бессмысленная ссора? Не думал, не понимал, что я могу появиться лишь для того, чтобы со всей уверенностью, со всем чувством утверждать, что люблю несмотря ни на что? Маяковский смотрел на него, не отрываясь. Ища в лице что-то. Понимание? Попытку преодоления собственных границ и принципов? Осознание? Сожаление? — Ты ведь уйдешь, — вдруг едва слышно произнес он. — уйдешь, предпочтёшь другое мне. Мы оба молчали о том письме двадцать восьмого года, потому что оба знали: отвечать на него было нечего. Ты писал, что я думаю, якобы ты предпочел меня кому-то. А не так? Ты предпочел всё вокруг своей тишине, Боря. Зачем ты пришел? — голос дрогнул. Володя тут же попытался скрыть это, списать на пьяную слабость, потянувшись за сигаретой слегка дрожащими пальцами. — Ты уйдешь сейчас также, как ушел из ЛЕФа. Дело даже не в этих идиотских объединениях. Тебе просто нет никого и ничего важнее собственного спокойствия. Ты уйдешь, считая себя самым правым во всем, но при этом не удосужившись понять тех, кого видишь неправыми. Ты – эгоист, Боря, — язык заплетался, пальцы дрожали. Но это было не от алкоголя. Потому что Маяковский так и не смог всё-таки допиться до состояния блаженного неведения мира, как и хотел. Пастернак смотрел на него с мгновение. Потом одним движением развернулся и быстро, словно сбегая от чего-то, направился прочь. Кассиль, удивленный, не слышавший половины диалога, вскочил, не поняв до конца, что же произошло. Он хотел было догнать Бориса, но Володя его остановил: — Нет, пусть он уйдет. Так ничего и не понял. Пастернак хлопнул входной дверью, вылетая в подъезд, а после на улицу. Даже краем разума он не помыслил о том, что ему холодно от расстегнутого пальто и забытой в квартире шапки. Его волновало совсем иное, когда снег бил в лицо. Он – эгоист? Эгоист?! Да всё это время он только и делал, что пытался спасти Маяковского, вытащить его из этой пучины в виде дурманящего и губящего и поэзию, и личность общества. Как этого можно не понять?! Володя сам ничего не понимает! Боится оторваться от группы, стать ненужным своей революционной стране, сам не видя, как самого себя внутренне колечит, стараясь быть тем, кем не является. Не Пастернак первым начал череду обвинений, а Маяковский, воспринявший выход из ЛЕФа как личное предательство. Предпочесть кого-то или что-то Володе? Нет, нет и ещё раз нет! С первого разговора в кафе на Арбате в мае 1914 года – нет! Да что там! С коридоров пятой гимназии, где они ни разу даже не общались друг с другом, – всё равно нет! Святотатство, кощунство, невозможное наказание отречься от Маяковского Пастернаку. С каждым шагом он шёл всё медленнее и медленнее, пока не остановился посреди какого-то темного проспекта. Рассвет только начинал заниматься. — Что я должен понять, Володя? — спросил Борис в пустоту улицы. Бессмысленная встреча. А может, и нет. Может, Пастернак действительно не хочет понять Маяковского. Может, они оба слышат друг от друга только то, что хотят слышать, что укладывается в привычную картину мира. Володя видит лишь желание Бориса убедить в своей якобы единственно-верной позиции. Видит, как раз за разом Пастернак от него отворачивается, обвиняет в агитках и истраченном таланте. Видит, как тот оставляет его, как и все, в одиночестве. Борис же видит лишь то, как Володя всё меньше и меньше походит на того человека, которого он знал и любил. Видит, как Володя угасает. И хочет вытащить его оттуда. Не столько ради поэзии, как говорит вслух. Совершенно не ради себя. Он предчувствует, видит, знает, что закончится это плохо. Но почему-то все вокруг активно игнорируют проблему, сам Маяковский упирается с упорством оленя, а Борис с каждым своим словом и каждой новой встречей делает только хуже. В их крайне сложном мире искусства...нет, не в искусстве дело. В мире в принципе. В этом новом государстве проблемы старые – сохранить подлинность себя и своего творчества. А главное – искренность перед самим собой и внутренний стержень. Или хотя бы окончательно не растерять себя. Пастернак знает – он ни разу не донес свою мысль Володе правильно. Знает, что обижен, как мальчишка, до глубины души на то, что всё это низкое и притворное общество Маяковского трактует их расхождение как соперничество, использование конъюнктуры и далее, и далее. Всё это волнение, весь этот животный страх потерять Володю – и как близкого человека, и в принципе дать тому как-либо совершить уход из жизни, – под слоем ссоры на идеологической почве, границами и принципами обоих, всё это становится незаметно и несуществующе. Ни разу Борис не сказал: «я давно перестал быть восхищенным твоей поэзией юношей, наверное, ещё с «Мистерии-буфф», но я никогда не перестану быть к тебе привязан, любить тебя любым, даже если совсем перестанешь писать». Володя хочет быть любим всеми и безраздельно – это стало понятно спустя год их близкого знакомства. Просто ему никогда не везёт, его всегда любят за что-то или вместе с кем-то. Наверное, поэтому сегодня Борис повторил дважды, что любит. Пускай Маяковский знал это и так, за все эти пятнадцать, почти шестнадцать лет бок о бок. Но пусть услышит ещё раз. Пастернак вздохнул и побрел в сторону квартиры на Волхонке. Женя – жена – столкнулась с ним в коридоре. По мрачности и отрешенности лица всё поняла. Вздохнула, но ничего не сказала по этому поводу. — Женёнок очень с дядей хотел погулять в канун праздника. Так что я и Сёма с ним прогуляемся. — Вас, получается, не будет? — спросил Борис, глядя куда-то в сторону кухни. Женя кивнула. — Да, мы, может, до вечера. Смотря как пойдет. Мы на каток сходить хотели. Она прошла мимо, вышла на улицу. Пастернак же прошел на кухню. Как в тумане. И сделал, кажется, то, чего ни за что бы и никогда не сделал в здравом разуме. Увидал на аптечной полочке флакон с йодом. Обычно к этому готовятся, прощаются со всеми и прочее, подобным спонтанно не занимаются, от дурного наваждения воспалённого сознания. У него же некрасиво получается, не поэтично. Откупорил. Поднес с губам. Выпил залпом. Вообще, абсурд всё это. Взаправду глупость. В голове пусто. Вот вообще. Может, если бы не было пусто, то какая-то часть адекватности всё-таки взыграла. Он устал быть «проповедником» и «небожителем» со всей своей правдой и честностью. А ещё устал быть инициатором размолвок и примирений вместе с тем. Жжет. Жжет ужасно. А ещё он ненавидит всё портить – совесть не позволяла. Он ведь знает, что испортил любое примирение. Ждать уже не приходилось. Пустой флакончик падает на пол и, возможно, разбивается – Борис этого уже не слышит. В одно из мгновений мелькает мысль: «а закрыл ли я дверь? Вдруг кто войдёт?». Но потом успокаивает себя: «зато тело быстро обнаружат. Гнить не будет». Говорить не может. Вдыхать воздух – раздирающе больно. Кажется, вся кухня уже пропахла мерзостным запахом йода. Мысли путаются, не вычленяют что-то осознанное. Ничего уже непонятно. Голова кружится. Но он не оседает на пол: упрямо стоит на ногах, схватившись за столешницу. Ужас настигает в одно мгновение: «а как это, сына безотцовщиной решил оставить?! Эгоист! Всё-таки эгоист! И семью лишить себя. А сестры, брат, как же они отреагируют? А родители?». Жалко их всех. Близкие люди же. Но это прояснение рассудка тут же меркнет. Веки тяжелеют. Впрочем, может, это к лучшему? Временно тяжёлой, а потом счастливой для всех развязкой явится его смерть. С Женей они на грани развода. Сын это видит, он поразительно умный мальчик, и переживает подобное тяжело. Наверное, всё действительно к лучшему. Странно, как он ещё жив. Или умирать от этого он будет долго и мучительно? Надо было придумать иной способ. Впрочем, на самом деле Пастернак и не думал. Само как-то вышло. Непроизвольно. Дверь в коридоре скрипнула. — Я забыла взять... — начала Женя и тут же осеклась. — Боря, а от чего так пахнет йодом? — она быстрым шагом прошла на кухню. — Где флакончик? Боря! Её восклицание, вероятно, слышали соседи. В нем смешалось удивление, гнев, растерянность и страх вместе с тем. Она тут же принялась вспоминать всё, что знала о первой медицинской помощи и что могло бы помочь в таком случае. Борис не помнил, что происходило и как пролетело время. Вроде, Женя даже врача откуда-то достала. Откуда – черт знает, на дворе конец декабря и семь утра. Хотя она всегда была дамой с боевым характером, желая чего-то – обязательно этого добивалась. Пастернак провалился в забытье. В полубреду любая мысль подымала всё пережитое, то есть все постоянные слагаемые, из которых не нашлось выхода и не найдется, которые должны были встретить завтра и во все следующие дни и годы. И в этом блаженстве почти остановившегося пульса внутри играла волна чистой, ничем не надломленной воли. Ему деятельно, но без напряжения, хотелось смерти. Лежи рядом револьвер, он бы протянул за ним руку. После случившегося Борису это было страшно легко, он что-то краешком разума уже предположил из перспектив, открывающихся за выстрелом. Женя же тем временем, оставив сына на своего брата, чтобы Женёнок не видел всего происходящего, металась по квартире, как разъеренная химера. В конце концов, не выдержав, закрыла дверь в комнату, где был муж, и прошла к телефонной трубке. Номер квартиры на Гендриковом переулке ей был знаком, как и каждый, кто мог там появиться. Иногда ей казалось, что она общается с людьми из окружения Бориса чаще, чем сам не любящий сборища Борис. Трубку подняла Лиля. Её голоса Женя терпеть и так не могла, а сейчас она и без того собиралась высказать лишь одному человеку. — Владимира Владимировича будьте добры, — сквозь зубы произнесла она, вероятно, неузнаваемым сквозь телефонную связь голосом. Она чувствовала себя как никогда злой. Особенно на Маяковского, с которым всегда общалась исключительно дружески, исключительно с невероятной симпатией, испытываемой к этому человеку всеми близкими Бориса. Сегодня был иной случай. Как только послышался на том конце провода голос Володи, она, точно в чем виноватому, криком заявила: — Ну что ж, ты доволен? Он доказал тебе свою любовь?! — и, не объясняя ни слова, оставляя человека на том конце в абсолютном неведении, даже не представившись, Женя бросила трубку. Она была зла на весь этот абсурд, на этих двух неразумных людей, на всех в принципе. Это было идиотизмом, порывом воспалённого разума! И звучало безумно: Борис Пастернак попытался покончить с собой. Что за бред? Никто бы не поверил в подобное. А оно произошло.