skip the exit to our old street & go home

За запыленным окном старого минивэна Синклеров только начинает садиться солнце, и Уилл не паникует. Дорожное приключение казалось отличной идеей, когда Оди предложила её в мае – тогда это была лишь мерцающая идея о двух чудесных июльских неделях пустого, томного лета, раскинувшихся перед ними. Последний вздох, прежде чем сентябрь наконец обрушится на них с грузовиками, картонными коробками и университетскими учебными планами. Последний триумфальный крик в пустоту, прежде чем детство действительно закончится. Но сейчас прошло уже шесть с половиной бесконечных часов с начала их первого дня за рулём. Уилл провёл весь день, втиснувшись в последний ряд обветшалого минивэна, где пахнет чем-то вроде использованных спортивных носков Лукаса. Под левой ногой Уилла лежит огромный рюкзак, полный закусок, а пакет чипсов Лэйс отчетливо хрустит каждый раз, когда Уилл меняет положение тела. И еще, колено Майка провело большую часть шести с половиной часов, слегка опираясь на верхнюю часть бедра Уилла. Восемнадцатилетний Майк Уилер, объективно говоря, слишком высок, чтобы комфортно поместиться на заднем ряду минивэна. Его рука задевает Уилла каждый раз, когда он потягивается, его лодыжка цепляется за лодыжку Уилла всякий раз, когда он сгибает и разгибает свои раздражающие, глупо длинные ноги. Это постоянный поток контакта. Его плечо задевает плечо Уилла, его рука находит колено Уилла, и, если Уилл совершенно честен, то он совершенно сходит с ума, пытаясь не подпрыгнуть на полметра в воздух каждый раз, когда это происходит. От Хокинса до места назначения – Провинстауна, штат Массачусетс, на краю Кейп-Кода – примерно восемнадцать или девятнадцать часов езды. Три дня за рулём, в зависимости от их скорости. Уилл не паникует, но начинает думать, что, возможно, предпочёл бы ещё одну битву в Изнанке, чем это. Макс за рулём отталкивает руку Дастина от приборной панели и кричит: — Дастин Хендерсон, если мне придётся ещё раз слушать песню про этих чёртовых котов и их самоубийственные танцевальные номера, я сброшу нас всех с дороги! Возможно, Уилл не единственный, кто сходит с ума. — Я слышал, что где-то недалеко от Питтсбурга есть огромный шар из резинок, — объявляет Лукас, перекрикивая продолжающуюся перепалку Макс и Дастина. Рядом с ним на среднем ряду минивэна Оди поднимает их размеченную карту дорог и кончиком пальца указывает прямо над Питтсбургом. Оди, Лукас и Макс кропотливо работали над картой последние полтора месяца, с того самого момента, как Синклеры согласились одолжить им свой минивэн в обмен на то, что Лукас возьмет на себя работу по уходу за садом, пока не уедет учиться в Дьюк. — Я не понимаю, зачем кому-то нужен большой шар резинок, — серьезно замечает Оди. — Придорожные достопримечательности – странные штуки. — В Аризоне есть очень большое дерево грецкого ореха, — говорит Майк. — Я почти уверен, что это миндаль, — поправляет его Лукас. — Это фисташка! — кричит Дастин спереди, держа кассету с саундтреками «Кошек» между собой и Макс, как щит. — А еще, кажется, это в Нью-Мексико, — добавляет Макс. — Это очень странно, — говорит Оди, нахмурившись. — А где, собственно, эта штука с резинкой? Может, сделаем остановку? — спрашивает Майк. Он наклоняется вперед, чтобы посмотреть на карту получше. Фургон наезжает на кочку, Майк покачивается, затем удерживает себя, опираясь рукой на плечо Уилла. Он не отпускает руку, когда Лукас указывает на шарик из резинок; вместо этого он начинает едва заметными круговыми движениями поглаживать мягкое место на шее Уилла, где она соприкасается с лопатками. Уилл позволяет себе мельком взглянуть на профиль Майка, всего на секунду. Поздний вечерний солнечный свет окрашивает его темные волосы в густой, чернильно-синий цвет полуночного неба. Его глаза выглядят как кофе при таком освещении. Уилл резко переводит взгляд обратно на заляпанное окно и сгущающийся закат. Он не паникует. Паниковать из-за такой простой вещи, как близость, было бы абсурдно после всех этих лет дружбы. Уилл пережил и более страшные вещи, чем изгиб скул и кривая улыбка Майка Уилера. Уилл пережил и более страшные вещи, чем его собственная безответная любовь. — Мы едем очень быстро. Похоже, мы почти в Пенсильвании. Мы доберемся До Аллегани в течение часа-двух, — объявляет Лукас. — Надо бы перекусить, прежде чем мы проедем Акрон, — предлагает Майк. — Сомневаюсь, что посреди национального парка будет много вариантов перекуса, и я бы сейчас все отдал за бургер. — Что случилось с человеком, который хотел жить в спартанских условиях? С тем, кто смело сказал: Дастин, возьми мини-гриль, я буду готовить нам хот-доги и жареный сыр на каждый приём пищи? С тем, кто предложил обеспечивать нас едой в этой дикой местности? — спрашивает Дастин философским тоном, словно читая монолог. Йорик отдыхает. Майк пренебрежительно машет рукой. — Это был вчерашний Майк. Сегодняшний Майк хочет бургер. — Молодежь в наши дни, — цокает Дастин, прежде чем резко броситься к приборной панели, храбро держа в руках кассету «Кошек». — Хватит с мюзиклами, Хендерсон! — рычит Макс. — Знаешь, раз уж ты заговорил об этом, я бы не отказался от бургера, — предлагает Уилл, одаривая Майка косой улыбкой. Майк торжествующе ухмыляется. Его рука скользит вверх по плечу Уилла и на мгновение обвивается вокруг затылка, кончики пальцев расчесывают слишком длинные кончики волос Уилла. — Видите! Я не один. — Мы посмотрим, будут ли по дороге закусочные, — заверяет их Лукас. — Оди, будь начеку. — Извини? — говорит Оди с настоящим ужасом в голосе. Пока Лукас и Дастин пытаются объяснить обеспокоенной Оди фразу “будь начеку”, Майк откидывается на спинку сиденья рядом с Уиллом. Его рука – наконец, к счастью, к сожалению – покидает плечо Уилла. Прежде чем Уилл успевает поблагодарить судьбу или глупо начать скучать по чувству, Майк резко вытягивает руку вдоль спинки сиденья, его предплечье небрежно лежит за головой Уилла. Уилл, честно говоря, не знает, когда Майк снова начал его касаться. Это было примерно так: Векну убили, Уилл едва успел отдышаться, а Майк вдруг оказался повсюду, его ладонь на лопатке Уилла, его локоть, ударяющий по его локтю, пальцы на внутренней стороне запястья Уилла. Словно он никогда и не отстранялся от прикосновений Уилла. Словно это ничего не значит. Может быть, для Майка это ничего и не значит. Уилл не знает. Иногда кажется, что Майк – это язык, на котором Уилл когда-то свободно говорил, но годы и расстояние заставили его знание диалекта превратиться в знакомую бессмыслицу. — Спасибо за поддержку. Я куплю тебе молочный коктейль, — говорит Майк прямо в ухо Уиллу, и Уилл… Как всегда, Уилл хочет. Многого. Уилл хочет столкнуть их ноги, обхватить лодыжкой лодыжку Майка и удержать его на месте. Он хочет свернуться калачиком, закрыть глаза и прислонить голову к руке Майка. Он хочет оттолкнуть его, прижаться к окну, увеличить расстояние между их телами настолько, насколько позволяет минивэн. Любовь Уилла безнадежна, но она все еще его. Она все еще бурлит в его груди, как живое существо, голодное и беспокойное. Вместо того чтобы сделать что-то глупое, он говорит: — Я только что спас тебя от приготовления жареного сыра, который ты бы, непременно, сжег бы. Купи мне и картошку фри, — и, с маленьким пламенем удовлетворения за ребрами наблюдает, как Майк предсказуемо запрокидывает голову и смеется. — Ты умеешь торговаться, Байерс, — говорит Майк в последние мирные секунды перед тем, как из радио в фургоне начинает доноситься что-то про Скимблшенкса, железнодорожного кота, и Макс издает нечестивый вопль ярости. — Хендерсон! — Дорога! Следи за дорогой! — умоляет Лукас. — Макс, пожалуйста, убей его, когда мы остановимся… В разгар хаоса Майк придвигается ближе, садясь так близко, что Уилл чувствует жар от его бока, пьянящее тепло его кожи. В фургоне есть кондиционер – почти невообразимая роскошь для Уилла, – но это скорее слабый, прерывистый ветерок, а тротуар перед машиной ужасно раскален. От Майка немного пахнет потом, что должно быть отвратительно. Так и есть. От Уилла, вероятно, тоже пахнет отвратительно. Если это так, Майка, похоже, это не беспокоит. Через несколько минут радио снова переключается на рок-станцию, а кассета с «Кошками» выброшена в окно на травянистую полосу. — Когда мы доберемся до Про-винс-тауна, — говорит Оди, произнося название с нарочитой точностью, — я бы хотела купить те разноцветные конфеты, о которых говорила миссис Хендерсон. — Да! Соленые ириски! — восклицает Дастин. — Никаких ирисок с брекетами, — говорит Макс, и Дастин заметно сдувается, как лопнувший воздушный шарик. — Жизнь – сплошной кошмар, — заявляет он. — А еще я хочу поплавать, — продолжает Оди, радостно отмечая пункты на пальцах. — И погулять по пляжу. И мы построим замки из песка. Уилл прячет улыбку за рукой, слушая Оди. Несмотря на неизбежный хаос, долгие часы в дороге и мучения от двух недель в задворках вонючего фургона с парнем, в которого он безответно влюблен с шести лет, он ничуть не жалеет, что согласился на эту поездку. Воспоминания Оди о Тихом океане неразрывно переплелись с воспоминаниями о ее ужасном годе в Леноре. Он хочет подарить ей новый океан. Новый берег. Возможность увидеть что-то новое и беззастенчиво полюбоваться этим с любимыми людьми, которые любят ее в ответ. — Конечно, — соглашается он, легонько стукнув ее костяшками пальцев по макушке. — Много песочных замков. Так много, что тебе они наскучат. — Невозможно, — уверенно говорит Оди. Майк снова смеется, и Уилл заставляет себя не поворачиваться и не смотреть на него, но этот звук все еще отдается у него в горле. Уилл абсолютно уверен, что Майк не смеялся так часто и так легко с тех пор, как они были детьми. Может быть, с тех пор, как… ну, по крайней мере, с ноября 1983 года. — Лукас! — объявляет Оди. — Я была начеку и заметила, что на следующем съезде есть закусочная. — Вы слышали даму! — говорит Лукас, делая широкий жест, похожий на полупоклон. — Принцесса Уилер, ваш обещанный бургер ждет. Когда Майк громко и яростно возражает против прозвища, Уилл поворачивается, наблюдая за проплывающими мимо пейзажами. За окном минивэна солнце продолжает медленно опускаться к горизонту. Небо окрашено в терпкий, цитрусово-розовый цвет вдоль изрезанной линии деревьев, переходящий в синевато-серый над их головами. Уилл переводит свои мысли в этом направлении: цвета, которые нужно смешать, чтобы получить оттенок, похожий на грейпфрут. Затем его мозг начинает предлагать ему сочетания земляных оттенков, которые можно смешать, чтобы получить цвет глаз Майка, и он отказывается от этой затеи, считая её неудачной. Очевидно, что следующие две недели он не переживет, а если и переживет, то потеряет рассудок в процессе. По крайней мере, он получит картошку фри и молочный коктейль в качестве бонуса.

—

Закусочная, которую заметила Оди, – это практически то, чего можно было ожидать от забегаловки у шоссе. Длинное, приземистое здание, обрамленное серебристыми элементами в стиле космической эры, с потертым стеклом и неоновыми вывесками. В сгущающихся сумерках все это светится бледным, призрачным синим светом. Когда они заходят внутрь, над дверью хрипло звенит колокольчик. Невидимый музыкальный автомат играет новую песню: такое обычно нравится маме Уилла, в исполнении Шинейд О'Коннор. В воздухе пахнет солью, беконом и застоявшимся кофе. Уже поздновато для ужина, но в заведении все еще довольно многолюдно. Они неуклюже стоят у двери, пока мальчик примерно их возраста с кудрявой копной темных волос не приглашает их к столику у стены с окном. Дастин толкает Майка на одну из скамеек и грубо усаживает его боком к окну. Макс усаживает Уилла рядом с собой на противоположной стороне стола, совсем у края. Детская смесь облегчения и разочарования камнем падает в желудок Уилла. Он целых семь часов прикасался к нему и позволял ему прикасаться к себе. Майк почти весь день был всего в нескольких сантиметрах от него. Этого должно быть достаточно. Так и есть. Но это не так. Этого всегда будет недостаточно, думает Уилл, а затем, чтобы отвлечься от мыслей, начинает изучать меню. Они без проблем заказывают еду у темноволосого официанта. До сна им еще как минимум несколько часов и долгий участок ничем не примечательной дороги, поэтому Уилл заказывает себе кофе и добавляет в него около пяти пакетиков сахара. Кофе почти приторно сладкий на языке, и первый глоток обрушивается на него, как электростатический разряд. Когда им принесли еду, за столом воцарилась редкая, почти идеальная тишина, они принялись есть. Несколько блаженных минут прошли в таком же духе, а затем вернулся официант, и случилась катастрофа. — Всё вкусно? — спросил он. В его голосе слышался лёгкий деревенский акцент. Затем он посмотрел на Уилла и улыбнулся. В уголке его рта появилась ямочка. — Этот кофе достаточно сладкий для вас? — поддразнил он, приподняв бровь, глядя на брошенную кучу пакетиков с сахаром. Уилл почувствовал, как румянец разливается по его щекам, и ответил: — Да, э-э. Спасибо. — Дайте знать, если я могу вам что-нибудь ещё принести, — сказал официант. Он ещё мгновение смотрел на Уилла, и в его глазах читалось что-то ищущее, задумчивое. Затем в изгибе его улыбки появилось что-то, что Уилл узнал как решимость, и он наклонился вперёд, понизив тон. — Знаешь, у нас тут полно сладостей. Если тебе такое нравится. — Макс фыркает в свой стакан колы. Уилл резко толкает её локтем в ребра и слабо улыбается официанту. — Спасибо, — повторяет он. Официант прислоняется бедром к спинке столика. Он очень близко к плечу Уилла. Уилл заставляет себя замереть и сопротивляться непреодолимому желанию отстраниться. — Что вас сюда привело? Просто проездом? Он обращается ко всем, но его взгляд не покидает лицо Уилла. Его глаза серовато-зелёные. Красивый цвет, думает Уилл. Как сушеный розмарин и тимьян. — Ага. Дорожное приключение, — говорит Дастин, поедая картошку фри. — Звучит весело, — говорит официант. Он всё ещё смотрит на Уилла. Его улыбка неровная с одной стороны. С противоположной от ямочки. — Жаль, что вы так скоро уезжаете. Не судьба, да? Дело не в том, что с Уиллом никогда раньше не флиртовали. Он был популярен у девушек, возможно, из-за отсутствия его активного интереса или попыток завоевать их расположение. Парни тоже иногда флиртовали с ним, но никогда так: смело, решительно, открыто. Просто проявляя интерес. Краска на его щеках сгущается еще больше. — Кстати, моя смена заканчивается в десять часов. Если вы еще будете здесь, — говорит официант гораздо мягче, резко приближаясь к уху Уилла. И затем он уходит, направляясь обратно к кухне. Уилл смотрит ему вслед, затем переводит взгляд в сторону стола. Пять пар глаз устремлены на лицо Уилла с разной степенью удивления и шока. — О Боже. Он явно флиртовал с тобой, Казанова, — прошипела Макс Уиллу на ухо. Уилл поморщился и спрятал лицо в кофейную кружку, горячо желая обрести сверхспособности, позволяющие ему телепортироваться буквально куда угодно, лишь бы не быть здесь. — Он определённо флиртовал, — соглашается Лукас, приподнимаясь на стуле, чтобы ещё раз взглянуть на парня. — Он симпатичный, правда? Довольно симпатичный? Дастин цокает. — Он симпатичный, но недостаточно симпатичный для Уилла, — твёрдо решает он. — Я думаю, Уилл должен сам решить, достаточно ли он симпатичен для Уилла, — говорит Оди, пристально глядя на Дастина. — Ну да, конечно, — говорит Дастин, — просто, объективно говоря, Уилл невероятно сексуальный. Тот парень совершенно не дотягивает до его уровня. Уилл давится кофе. Со слезами на глазах и неприятным, затяжным ощущением горячей жидкости в носу Уилл кашляет: — Я что? — Ты определённо сексуальный, — соглашается Макс, крепко хлопая его по спине, словно обращается с младенцем. — Особенно после того, как ты подстригся. Из милого ты превратился в сексуального. — Может, возьмешь его номер? — предлагает Лукас. — Мы можем достать тебе его номер. Подожди, я сейчас его спрошу. — Мне не нужен его номер, — возражает Уилл. — Лукас, опусти руку, мне не нужен его номер! — Нам было бы все равно, если бы ты был заинтересован, знаешь ли, — говорит Макс. — В конце концов, мы же знаем, что ты гей. Уилл не может сдержаться. Он вздрагивает. Настолько, что настроение за столом меняется, а ухмылки на лицах его друзей исчезают. — Уилл, — осторожно говорит Макс, — ты же… знаешь, что мы не против того, что ты гей, верно? — Ну, очевидно, — говорит Уилл с напряженным смешком. — Вы знаете об этом уже много лет, и ещё не начали меня обзывать, так что… — Это довольно низкая планка, братан, — замечает Лукас, и на его лице начинает появляться искреннее беспокойство. — Ну, наверное. Вы отреагировали лучше, чем я ожидал! Так что… — говорит Уилл и мгновенно понимает, серьезно ошибся. Беспокойство, появившееся на лице Лукаса, быстро распространяется на всех остальных. — А чего ты ожидал, когда нам рассказал? — спрашивает Дастин. — Я… не знаю, — признаётся Уилл. — Честно говоря, я не… думал ни о чём, кроме непосредственной необходимости это сделать. Мне казалось, что это единственное, что я могу сделать. Поэтому я это сделал. Вот и всё. — Но это ужасно, — замечает Макс. — Что ты чувствовал себя…как? Загнанным в угол? — Ну… — начинает Уилл, а затем колеблется. Правда в том, что да. Он чувствовал себя загнанным в угол. И, кроме того, он чувствовал, что это жертва, на которую он может пойти. Правда о себе, самые уродливые, глубокие и скрытые стороны, в обмен на небольшую компенсацию опасности, которой подвергались его близкие. Это был настолько очевидный обмен, что он даже не дал себе времени подумать об этом. Это был выбор, который он сделал тогда. Это был выбор, который он сделал бы снова тысячу раз, если бы пришлось. Обычным детям не приходилось делать такой выбор, говорит голос в его голове, напоминая ему маму. Несправедливо, что тебе пришлось. Несправедливо, что тебе пришлось нести этот груз. — Я не говорю, что жалею о том, что признался вам, — говорит он. — Мы и не думаем, что ты это говоришь, — серьёзно говорит ему Оди. Уилл на мгновение закусывает губу, перебирая в голове слова, отчаянно пытаясь подобрать подходящие. Наконец, он останавливается на: — Может, это глупо, но я, наверное, иногда чувствую себя… не знаю. Как будто у меня что-то украли, или типа того. — Тогда давай вернём это обратно. Уилл поднимает взгляд от рук и встречается с пристальным взглядом Лукаса. — Что ты имеешь в виду? — Ты не был готов говорить об этом тогда. А сейчас? Хочешь поговорить об этом сейчас? — спрашивает его Лукас. Уилл смеётся, всего один раз. Звук получается неровным, немного надломленным. — Ну… Думаю, вам, ребята, уже порядком надоело слушать о моих чувствах. Через стол раздается голос Майка: — Нет. Уилл внезапно понимает, что это первое слово, которое Майк произнес с тех пор, как официант вернулся, чтобы проверить, все ли у них в порядке. Он осторожно спрашивает: — Нет? Майк… немного покраснел на кончиках ушей. Уиллу это кажется, да? Просто игра света в полумраке закусочной. — Мы не устали от тебя, — настаивает Майк. — Мы никогда от тебя не устанем. Верно? — Он оглядывает стол, словно ожидая, что кто-то ему возразит. Лукас поднимает руки и брови, глядя на Майка. — Что? Конечно, мы от тебя не устали, Уилл! Макс указывает на Лукаса. — Я с ним согласна, очевидно. Майк одобрительно кивает, прежде чем снова повернуться к Уиллу. — Как бы ты нам сказал, как думаешь? Если бы ты мог сделать это на своих условиях? — спрашивает он. Он согнулся пополам, локти на столешнице, всё его тело направлено в сторону Уилла с пристальным вниманием. Уилл пожимает плечами, неловко ерзая под пристальным взглядом Майка. — Я… не знаю. Честно говоря, я об этом не думал. Наверное, я бы… поговорил с вами по одному? Наверное? — Так и сделай! — заявляет Дастин, хлопая ладонью по столу, как судья, выносящий вердикт. — В ближайшие две недели мы, практически без перерыва, будем все вместе, — замечает Макс. — Я бы не сказала, что у тебя совсем не будет на это времени. — Думаю, это хорошая идея, — тихо говорит Оди. Она тянется через стол и берет руку Уилла, нежно сжимая её. — Моя терапевт говорит, что важно делиться правдой с людьми, которых мы любим и с которыми чувствуем себя в безопасности, но также важно, чтобы мы сами выбирали, когда делиться правдой. На своих собственных условиях, как она это называет. — Уилл? — спрашивает Майк. — Что ты думаешь? Уилл на мгновение колеблется, озадаченный. Но что он теряет, соглашаясь? По крайней мере, его друзьям это кажется важным, даже если это бесполезное занятие для него. Игра в другую жизнь, которую он не прожил. — Хорошо, — решает он. — Ладно. Я просто… признаюсь снова? — Я потренируюсь делать удивленное лицо, — говорит Дастин, преувеличенно выпучивая глаза, прежде чем вскрикнуть: “Ой!” и бросить на Майка сердитый взгляд. Майк невинно моргает и спрашивает: — Что? К счастью, они доедают еду без дальнейших происшествий. Когда они выходят из закусочной, Уилл осторожно улыбается официанту, наполовину выражая признание, наполовину извинение. Возможно, даже благодарность, если быть честным. Официант криво улыбается в ответ, коротко помахивая пальцами. Прежде чем момент затянется и станет неловким, Майк обнимает Уилла за плечо. Он шепчет ему на ухо: — Ты в порядке? На его лице появляется странное выражение, когда он оглядывается на официанта. Это не гнев; это что-то более спокойное. Чуть больше сосредоточенное. Может быть, шепчет предательский голос в голове Уилла, прежде чем он безжалостно заглушает этот голос. — Да, — говорит он вслух, и он говорит это искренне, насколько это вообще возможно для него. — Со мной все в порядке, Майк.

—

В ту ночь они останавливают фургон и разбивают лагерь в государственном парке на самой южной окраине Национального леса Аллегани. Парк усеян уединенными палаточными лагерями, соединенными рекой, которая в лунном свете выглядит как зеркальное стекло. Дневная жара спала всего на несколько градусов, но влажность все еще ощущается в воздухе. Уилл чувствует, как непослушные кончики его волос начинают завиваться на висках и затылке. Уилл понимает, что ему понадобится предлог, чтобы не делить палатку с Майком. Их тесный контакт в минивэне был достаточно тяжел для него. Последнее, что ему нужно, это интимность в темноте и тишине, и ритмичное дыхание Майка во сне. Попросись быть с Оди, напоминает ему голос в голове, пока он помогает Дастину выгружать их походное снаряжение из багажника минивэна. С Дастином. С Лукасом. С Макс. С кем угодно, только не… Как и во время ужина, рука Майка обвивается вокруг плеч Уилла и ложится на них с ощущением теперь уже знакомой тяжести. Или, может быть, вновь узнаваемой, – чем-то, что Уилл когда-то знал наизусть, но начал забывать. — Будешь со мной в палатке? — предлагает Майк, и, говоря это, он выглядит странно молодым и полным надежды, словно ему действительно будет больно, если Уилл откажет. — Конечно, да. Разумеется, — слышит он свой голос, и Майк, Уилл клянется, триумфально сжимает кулак. Макс закатывает глаза и говорит: “Какой же задрот”, проходя мимо, что побуждает Майка бросить ей в затылок одну из маминых подушек. Они быстро устанавливают палатки, спасибо многолетней практике на заднем дворе Майка на протяжении всего июня, июля и августа. Они упаковывают оставшиеся закуски в герметичные пластиковые контейнеры и оставляют их все в фургоне. Они решают развести костер, но быстро отказываются от этой идеи. Уилл почти ожидал, что всю ночь будет пытаться вздремнуть в окружении полного хаоса, но, похоже, долгая поездка даёт о себе знать. Вскоре после разбивки лагеря они возвращаются в свои палатки. Майк ведёт себя… немного странно, загоняя Уилла в палатку, словно взрослая овчарка. Он постоянно подпрыгивает на носках. Он полон энтузиазма, но не на взводе. Может быть, он боится, что Уилл сегодня вечером расскажет ему о своей гомосексуальности? Это, пожалуй, единственное объяснение, которое приходит Уиллу в голову. Уилл смело позволяет себя загнать и забирается в палатку. Он даже не утруждает себя расстегиванием спального мешка. В жару он ему не нужен, да и вообще, он ему немного мал с тех пор, как в одиннадцатом классе весной у него случился очередной скачок роста. Тем не менее, он не может заставить себя купить новый. Уиллу всегда было трудно отпускать вещи. Он почти ожидает, что Майк начнет нервно болтать, но Майк молчит, сбрасывая гавайскую рубашку, которую носил поверх майки, и ложится на спину. Уилл ложится рядом с ним и еще немного раздумывает, но становится ясно, что разговора не намечается, поэтому он переворачивается на бок и закрывает глаза. Естественно, он как раз начинает засыпать, когда Майк наконец откашливается и шепчет: — Эй, Уилл? Сон осыпается на него, как песок с берега. Он вздыхает и бормочет: — Да? — Его голос хриплый, нечеткий. Майк на секунду замирает, а затем его пальцы касаются центральной точки между лопатками Уилла. Уилл вздрагивает от неожиданности, и Майк быстро извиняется, прежде чем добавить: — Ты не спишь? — Ну, уже нет, — говорит Уилл, возможно, немного раздраженно. Майк молчит еще мгновение. Затем он говорит: — Прости. Уилл вздыхает. Затем говорит более мягким тоном: — Все нормально, прости, что сорвался. Что случилось? — Нет, ничего… я просто… прости, Уилл. Мне правда, правда жаль. Его голос звучит достаточно странно, – хрипло, неровно и как то влажно, – так что Уилл автоматически поворачивается к нему лицом, прежде чем осознает, что делает. В темноте трудно разглядеть, но кажется, что Майк тоже повернулся лицом к Уиллу. Прижался к нему. Его рука отрывается от спины Уилла, когда тот переворачивается, но остается лежать между ними, всего в нескольких сантиметрах от сердца Уилла. — За что ты извиняешься? — спрашивает Уилл. — За то, что я тебе сказал, — бормочет Майк. — Когда мы поссорились, э-э... Когда я встречался с Оди. Когда мы поссорились из-за D&D, и из-за того, что мы с Лукасом не хотели проводить время вместе, потому что были слишком увлечены девушками. И ты ушел из моего дома раньше. Шел дождь. Не знаю, помнишь ли ты, но я сказал… я сказал, что… — Я помню, — мягко говорит Уилл. Возможно, немного мягче, чем Майк заслуживает, учитывая обстоятельства, но прошло так много лет с того долгого и ужасного лета. Уилл уже не тот ребенок, который лелеет боль, которой он еще даже не знал названия. Он может позволить себе мягкость. Майк делает прерывистый вдох в темноте. — Я сожалею об этом, — наконец говорит он. — Я сожалею о том, как я обращался с тобой тем летом. Мне очень жаль, Уилл. — Я знаю, что тебе жаль. Я не злюсь на тебя, — говорит Уилл, потому что злится и потому что не злится, и потому что некогда открытая рана того года давно зажила. Шрам остался, но это все. Просто ещё один старый шрам, который иногда ноет под дождём. — Я боялся, —признаётся Майк так тихо, что Уилл едва его слышит. — Я ненавидел ту бессмысленную, бесполезную версию себя, которая позволяла тебе страдать. Мне нужно было измениться. Я хотел измениться. Повзрослеть. Я просто не знал, как, наверное, поэтому всё испортил, и всё равно причинил тебе боль. Я ненавижу, что причинил тебе боль. Чёрт возьми. Я ненавижу это так, так сильно. — Я тоже боялся, — говорит Уилл. — Я не хотел, чтобы ты перерос меня. На земле между ними рука Майка двигается, затем поднимается. А потом, осторожные пальцы стирают слезу с щеки Уилла. Он даже не заметил, как начал плакать. Уилл крепко зажмуривает глаза, и слова внезапно вырываются из него потоком: — Я как будто мчался вперед, гнался за тобой, а земля уходила из-под моих ног. Вы все взрослели, – пережили, двигались дальше, – а я… я не знаю. Я не мог. Я не мог пережить. Я не мог двигаться дальше. Я не мог вспомнить, как быть ребенком. Я не мог вспомнить того себя, который существовал до Изнанки. Того ребенка, которого ты встретил на качелях. Я не знал, как снова стать им. — Я не хотел, чтобы ты был им, — говорит Майк, неуклюже проводя кончиками пальцев по переносице Уилла, по линии его брови. — Я никогда этого не хотел, Уилл. И ты знаешь, что я больше не тот мальчик, которого ты встретил на качелях. — Во-первых, ты намного выше, — слабо шутит Уилл. Майк тихонько фыркает, и этот звук гораздо ближе, чем ожидал Уилл. Его дыхание тепло обволакивает щеку Уилла. — Ну да. За этим следует пауза, затем его рука отрывается от щеки Уилла, и Уилл чувствует прохладный воздух, когда Майк отстраняется. — Я не хотел какой-то особенной, идеальной, неизменной версии тебя. Я просто хотел тебя таким, какой ты есть. Прости, я не знал, что с этим делать, — говорит Майк, и сердце Уилла подступает к горлу. Он не может этого вынести. Не может позволить себе задуматься. Я просто хотел тебя. Он не может позволить себе представить, что это значит именно то, что он хотел бы. Тебе все мало?, спрашивает его злой голосок, который всё ещё живёт в его голове. Ты не можешь принять, что есть? Ты так сильно жаждешь большего? — О, — шепчет он, всё ещё крепко зажмурив глаза, чтобы сдержать новый поток слёз. — Хорошо С гораздо более разумного расстояния для двух подростков, делящих паршивую, слишком маленькую палатку, Майк говорит: — Прости, если я усложнил твой каминг-аут. Если то, что я сказал, было одной из причин, почему ты ещё не был готов... — Спасибо, — говорит Уилл. Это лишь малая часть того, что он сейчас чувствует. Впрочем, он не готов сказать всё остальное. Возможно, он никогда не будет готов. Поэтому он просто добавляет: — Всё в порядке, Майк. Правда. Я простил тебя очень давно, — и затем позволяет шелесту ветра, высокому стрекотанию сверчков и ровному ритму дыхания Майка убаюкать его. Ему снится, как чья-то рука нежно перебирает его волосы. Это кажется реальным, но Уилл знает, что не стоит надеяться.

—

Возможно, это покажется нелогичным, но первым человеком, которому Уилл признается во второй раз, становится Макс. В каком-то смысле это может быть трусливым решением. Макс, конечно, его подруга, но она в основном присутствует в его жизни, потому что их пути пересекаются, а Лукас и Дастин – а потом и Оди – находятся прямо посередине. Его отношения с Майком, Лукасом и Дастином всегда были… очень сильными, особенно после его первой недели в Изнанке. С Оди всё иначе: она была ему как приемная сестра ещё до того, как его мама и Хоппер по-настоящему сошлись. Возможно, он находит некий комфорт в том, чтобы начать с того, кто просто… ему нравится. Простым, легко объяснимым образом. Это очевидное объяснение, но в основном Уилл просто думает, что Макс его понимает. Макс, как и Уилл, недолго жила в гораздо, гораздо большем мире, чем Хокинс. Она знает, каково это, когда мир внезапно сужается до границ маленького консервативного городка в маленьком консервативном штате. Макс, как и Уилл, провела время в Изнанке. Потерянная для своих близких и для самой себя. И она, как и Уилл, чувствовала Векну в своем сердце и пережила это. Его нет, а она все еще здесь. Живет среди обломков. Это важно для Уилла. Очень важно, на самом деле. Когда он говорит: — Мне нужно тебе кое-что сказать, — они роются в холодильниках в задней части магазина при заправке на юге Род-Айленда. Макс держит в каждой руке по запотевшей пластиковой бутылке колы. Ее огромные квадратные солнцезащитные очки низко сидят на переносице, словно кривое зеркало, отражающее читателя в библиотеке. Она поднимает на него взгляд и улыбается. Необъяснимый, крошечный пузырь страха, который Уилл всё ещё носил в себе, лопается. — Правда? — говорит она, прислоняясь бедром к запотевшему стеклу холодильника. — Что такое, Байерс? — Я гей, — отвечает он. — Поздравляю, — говорит она, затем машет ему бутылкой колы. — Ты хочешь это или Фанту? — Фанту, — отвечает Уилл. — Хорошо. Макс задевает Уилла плечом, когда проходит мимо него к кассе. Она ненадолго останавливается рядом с ним, вставая с ним плечом к плечу. На мгновение ее улыбка исчезает. Когда она бросает на него косой взгляд, в её глазах появляется что-то необычно серьёзное. — Я не знаю, благодарили ли мы тебя когда-нибудь, — говорит она ему, — но то, что ты сделал тогда, было чертовски смело. Так что, спасибо. Уилл качает головой. — Это не так, — возражает он, но Макс издаёт нетерпеливый звук и перебивает его. — Просто прими комплимент, придурок, — говорит она. Затем она делает глубокий вдох, и на её лице снова появляется ехидная ухмылка. — Не трать вечность на выбор снэка, мой дорогой. Ты же знаешь, что всё равно купишь Скитлс и позволишь Майку забрать все оранжевые. Уилл делает короткий, удивлённый вдох. Дело не в том, что он питает иллюзии, будто его друзья всё ещё пребывают в блаженном неведении относительно его чувств к Майку. Он абсолютно уверен, что это было очевидно уже много лет, для любого, кто по-настоящему смотрел. Но в этом есть что-то такое, что сродни взгляду с края отвесной скалы в тёмную воду. Его лицо, должно быть, делает что-то неподвластное его контролю, потому что Макс поднимает брови, глядя на него. — Ещё не готов об этом говорить, да? — Не знаю, — бормочет Уилл. — Я… это другое, наверное. Макс задумчиво кивает головой. — Страшнее? Уилл сжимает кулаки и признаёт: — Да. Страшнее. И безнадёжнее. Макс на мгновение задумывается, прежде чем наконец сказать: — Хм. Ну, насчёт этого я не уверена. Но уже прошло так много времени. Наверное, это может подождать ещё немного. — Затем она направляется к кассе, гордо держа в руках Фанту, словно победоносный полководец. — Купи Скитлс, Байерс! Ты же знаешь, что хочешь! — кричит она ему в ответ. Это ужасная метафора, но она уходит прежде, чем он успевает ей сказать. Она ошибается, и ты это знаешь, напоминает голос в голове Уилла. Будь благодарен за то, что тебе дано. Иначе ты только разобьешь себе сердце. И все же другой голос – тихий, глубоко запрятанный и очень-очень молодой – шепчет: Может быть. Может быть, может быть, может быть.

—

В ту ночь они разбили лагерь в другом лесу, прямо в центре Род-Айленда, всего в нескольких минутах езды от трассы I-95. С каждым днем, по мере приближения к июлю, становилось все жарче. Вечер тяжело давил на них. Влажность воздуха усиливалась по мере их приближения к побережью. Это напоминало им океан, словно земля до сих пор помнит времена, когда она была водой. Несмотря на долгий день в машине, никто из них не чувствовал особой усталости сегодня вечером, включая Уилла. Всех начинало охватывать приятное головокружение, когда пейзаж менялся с равнин Среднего Запада на холмистый и испещренный прудами. Внезапно все казалось таким реальным: дорога, океан, ожидающий в конце пути, мили и мили между их машиной и Хокинсом. Пока Уилл, Оди и Макс ставили палатки, Дастин, Майк и Лукас копали яму для костра и собирали хворост. Лес окружал их со всех сторон, а звезды раскинулись над ними, словно рассыпанный по столу сахар. Сегодня вселенная кажется ближе, как будто Уилл может дотянуться и схватить горсть неба. В груди Уилла ощущается динамичное жжение, которое он нес с собой с тех пор, как поговорил с Макс. Поэтому, после того как они закончили с последней палаткой и Макс присоединилась к остальным у едва тлеющего костра, он осторожно берет Оди за запястье и тянет ее за собой. Они сидят внутри открытого багажника минивэна, ноги свисают сбоку, в окружении наполовину застегнутых чемоданов, толстовок и идеально свернутого спального мешка Лукаса. Оди запрокидывает голову, чтобы посмотреть на бескрайнее звездное небо. Уилл наблюдает, как Макс поджаривает зефир до хрустящей корочки, а затем бросает его в голову Майка. Он застревает у него в волосах. — Эй, Оди? Мне нужно тебе кое-что сказать, — говорит Уилл. Оди молча берет Уилла за руку. — Мне нравятся парни, — говорит он ей, что звучит как-то иначе, чем просто «я гей». Более конкретно, словно он признается в действии, а не в идее. Не просто в концепции, а в самом механическом процессе любви. Оди сжимает его руку и склоняет голову, прижимаясь виском к его плечу. — Мне нравится… парень. Если быть точным, — продолжает он тише. — И… и я боюсь, что из-за этого я причиню ему боль, но я также боюсь, что причиню боль тебе. Оди задумчиво спрашивает: — Почему ты думаешь, что это произойдет? Уилл вспоминает, как он себя чувствовал, когда ему пришлось столкнуться с правдой раньше, с Макс. Скала. Темная вода. Бесконечное, бесконечное падение. Оди снова сжимает его руку. На другом конце их лагеря Майк выливает воду из бутылки на голову Макс, а затем издает нелепый визг, когда она вскакивает со своего места и валит его на мягкую, пыльную землю. Уилл закрывает глаза и спрыгивает с края. — Потому что это Майк. Я влюблен в Майка, — шепчет он. Уилл хотел бы забрать эти слова обратно в тот же миг, как они слетают с его губ. Слишком много, слишком рано. Сказать: “Мне нравятся парни” – это не то же самое, что сказать: “Мне нравится твой бывший парень“, не говоря уже о “Я влюблен в твоего бывшего парня“. Раньше Уилл лучше умел сдерживать эмоции, держать их плотно зажатыми за грудной клеткой. Он не знает, когда стремление к молчанию превратилось в это отчаянное, отвратительное желание быть услышанным. Он не знает, сможет ли он когда-нибудь вернуться к тому, каким был раньше. Он не знает, хочет ли этого. Оди молчит достаточно долго, чтобы у Уилла защемило в животе от паники. Он открывает глаза и смотрит на неё, готовясь к гневу, к слезам, к упрекам. Вместо этого она хихикает, прикрывая рот свободной рукой, её плечи слегка дрожат, когда она подавляет смех. — Я знаю, — говорит она. — Очевидно. Уилл облегченно выдыхает. — И… ты не злишься? — Мы с Майком давно расстались. К тому же, я бросила его, — напоминает она ему не без доброты. — Знаю, но всё же, — жалобно говорит он. — Разве это не странно? Оди задумывается, прежде чем сказать: — Не думаю. А ты считаешь это странным? — Наверное, нет, — говорит он. — Значит… все хорошо? У нас с тобой все хорошо? — У нас все хорошо. Правда. Клянусь на мизинчике. Уилл обхватывает мизинец Оди и позволяет ей энергично встряхнуть их руки. Через несколько секунд выражение её лица становится серьёзным, и вскоре они просто сидят, переплетя мизинцы, как дети, делящиеся секретами на детской площадке. — Уилл, — медленно произносит она. — Когда ты будешь студентом… а я всё ещё буду жить с Джойс и Хоппером… ты всё ещё будешь моим братом? — Что? Конечно, буду! — говорит Уилл. — Джонатан всё ещё наш брат, не так ли? Даже несмотря на то, что он теперь живёт в Нью-Йорке? Оди задумывается. — Да, верно, — решает она. — Верно! Так чего же ты боишься? Она делает паузу. Когда она снова заговаривает, её слова звучат медленно и отрывисто, как когда она очень сосредоточена на том, чтобы сказать всё идеально. — Хоппер сказал мне, что иногда друзья «отдаляются» после школы. Потому что все идут разными путями. Думаешь, с нами так будет? — Я… не знаю, — признается Уилл. — Наверное, невозможно знать этого наверняка. Только если тебе не были дарованы пророческие способности в супергеройском наборе Генри Крила? Она тихо смеется и качает головой. — Мне тоже. Так что я не знаю наверняка, что произойдет в будущем. Но я знаю, что хочу, чтобы вы все были моими друзьями навсегда. А ты? — И я, — твердо говорит она. — Хорошо. Тогда мы оба сделаем все возможное, чтобы это произошло. Это наше будущее, верно? Так что оно должно зависеть от нас. — От нас, — повторяет Оди, а затем улыбается ему. — Да. Мне нравится. — Мне тоже, — говорит он. Она откидывает голову ему на плечо и, не глядя на костер, отпускает их руки. — Спасибо, что поделился со мной своим секретом. На своих условиях, — говорит она ему. — Я очень горжусь тобой, Уилл. — Я тоже тобой горжусь, — отвечает он, и если в этот момент у него немного наворачиваются слезы, это только между ним и Оди.

—

После этого они присоединяются к остальным. Чувствуя себя немного безрассудно и, возможно, слегка глупо, Уилл позволяет себе с неподдельной нежностью наблюдать, как Майк учит Оди своей запатентованной технике жарки зефира. Она подражает ему с сосредоточенностью на лице. Уилл ожидал, что мир вокруг них будет тихим, ведь они так далеко от цивилизации, но летняя ночь на самом деле гудит от шума: широкие порывы ветра, жужжание насекомых, крики ночных птиц. Огонь ритмично потрескивает и подергивается. Ближе к двум часам ночи Уилл начинает засыпать, его голова опускается на плечо Дастина, прежде чем он успевает удержаться. Он тут же поднимается, но Дастин уже смеется и объявляет: — О, черт, ребята. Дедушке уже давно пора спать. Давай, пошли спать, старик. Уилл слегка толкает его, но всё же позволяет Дастину, весело постукивающему руками по плечам Уилла, отвести его к палатке. — Кстати, мы будем сплетничать, так что не подслушивайте! — кричит Дастин группе, всё ещё сидящей у костра. — Что? Эй, я тоже хочу посплетничать! — кричит Майк им вслед. Дастин делает полуоборот и тянется рукой за голову Уилла. Уилл не видит самого жеста, но он готов поставить реальные деньги на то, что Дастин показал Майку средний палец. — Сожалею, но Уилл мой! Найди себе кого-то другого, дружище! — Уилл не твой! — вопит Майк, прежде чем Дастин силой заталкивает Уилла в палатку и театрально застёгивает её за ними. По предложению Дастина они расстелили спальные мешки, чтобы накрыть дно палатки, расстегнули их и сложили один на другой для дополнительной мягкости. Верный своему слову, Дастин едва дождался, пока они лягут, как тут же подполз и прошептал: — Ну, тебе понравился парень из закусочной или нет? — О Боже, серьёзно? Дастин! — возражает Уилл. Дастин поднимает руки в знак капитуляции. — Что! Чувак, я реально хочу посплетничать. Я отношусь к этому очень серьёзно. — Тогда мы можем поговорить о твоей личной жизни, — упрямо предлагает Уилл. — Фу! Нет! Моя личная жизнь ужасно скучная, Уильям, и ты это знаешь. — Ты встречаешься с Сьюзи уже лет пять! — Вот поэтому она и скучная, тупица! Теперь перестань жаловаться и скажи мне, понравился ли он тебе! — Уилл отчаянно уворачивается от попыток Дастина потрогать его. Несмотря на все его усилия сохранить невозмутимое выражение лица, его смех в конце концов вырывается наружу. — Ладно! Ладно! Успокойся, маньяк. Он был немного симпатичным, наверное. — Только немного? Тебе не нравятся парни с темными волосами? — спрашивает Дастин, многозначительно поднимая брови. А. Значит, они ведут этот разговор. Уилл стонет и закрывает лицо руками. — Отвали, — бормочет он, звук его голоса приглушён ладонями. — Или он был слишком низким для тебя? Глаза недостаточно тёмные и выразительные? У него нет болезни “ляпать что-нибудь невпопад” в нужной степени? Его имя не начинается на букву "М" и не заканчивается на "айк"? — Я тебя ненавижу, — с горечью заявляет Уилл нейлоновой крыше палатки. — Мне нужны друзья получше. — Ты бы по нам скучал, — говорит Дастин, затем переворачивается и обнимает Уилла, кладя подбородок ему на плечо. Его кудри, превратившиеся в неукротимое облако от летней жары, щекочут щеку Уилла. Погода слишком влажная, чтобы вот так лежать, но Уилл всё равно расслабляется в объятиях. — Думаю, он ещё не знает, если ты об этом беспокоился, — успокаивает его Дастин, похлопывая по спине, словно успокаивая рассерженного кота. — Он реально глупый. Почему у тебя такой ужасный вкус на парней? — Ну, действительно, — бормочет Уилл, уткнувшись в плечо Дастина. — Никому не говори, что я тебе это рассказал, но у нас с Макс есть пари насчет того, когда он начал тебе нравиться. Я предположил, что это было после того, как он расстался с Оди, но Макс сказала, что я идиот, и что это произошло, когда ты впервые столкнулся с Пожирателем Разума, еще в шестом классе. Думаю, я отчасти понимаю. В тот год он был просто одержим тобой. — Вы оба ошибаетесь, — признает Уилл и на этом останавливается. Он не знает, как сказать: «Я любил его всю свою жизнь», не показавшись при этом сумасшедшим, драматичным или и тем, и другим. Но это правда. Это все еще самая правдивая вещь, которую он не может выразить словами. — О, — говорит Дастин. — Черт. Хорошо. — Я пытался перестать, — говорит Уилл. — Правда пытался. Много раз. Но это жило во мне ещё до того, как я понял, что происходит. Дастин колеблется, а затем говорит: — Должно быть, было страшно. Из-за Хокинса, Рейгана, из-за родителей Майка и… ну. Из-за всего. Мне очень жаль, Уилл. Уилл прижимает его к себе чуть крепче и произносит: — Эй, Дастин? Я хочу тебе кое-что сказать. Он не уверен, услышит ли Дастин его признание сквозь слёзы, когда они начнут литься. Но он всё равно нежно гладит Уилла по волосам и говорит: — Всё в порядке, друг, я здесь, я всё ещё здесь. Иногда быть другим – это отстой, но это всё равно того стоит, — говорит Дастин, когда Уилл перестаёт плакать. — Похоже на то, что сказал бы Эдди, — говорит Уилл, потому что никто не говорит с Дастином об Эдди, и Уилл иногда задается вопросом, не является ли это правдой Дастина, которую он не может выразить словами. Смех Дастина становится слабым, когда он говорит: — Не знаю, говорил ли я это когда-нибудь, но я очень хотел бы, чтобы ты с ним познакомился. Тебе бы он понравился. И ты ему. — Спасибо, Дастин. — Шепчет невероятно тронутый Уилл. Несмотря на цепляющее тепло, Уилл засыпает, свернувшись калачиком в объятиях Дастина. Словно они снова дети, спящие в импровизированном шалаше в подвале Уиллеров. Или, может быть, они все еще дети, где-то глубоко под слоями шрамов и потерь. Уилл еще не решил.

—

На следующий день, в середине утра, они наконец добрались до Кейп-Кода. Высокая арка моста Борн была заполнена машинами, мчащимися в обоих направлениях. Лукас отчаянно пытался заставить всех замолчать, пока они не оказались на твердой земле, его руки крепко держали руль в идеально точном положении «десять и два». Он с облегчением выдохнул, когда мост скрылся в зеркале заднего вида. — Подождите, а где океан? — спросил Дастин, когда они развернулись на кольцевой развязке и снова присоединились к потоку машин, направляющихся к Кейп-Коду. — О чем ты говоришь? — спросила Макс таким тоном, словно готова была убить его прямо на месте. — Это… — начал Дастин, прежде чем снова захлопнуть рот и повернуться, чтобы посмотреть в окно. — Знаешь что, я чувствую, что это глупый вопрос, так что давай лучше забудем о нем. — Ты думал, что сразу увидишь океан? — спрашивает Макс. — Ну, он же ужасно узкий! — защищаясь, возражает Дастин. — Посмотри на карту! Он чертовски узкий! — Это же карта, Дастин! Она не соответствует действительности! — Черт возьми, Макс, прости, что так подумал! С шоссе океан не виден, но мир по эту сторону моста заметно отличается. Деревья вдоль дороги темные и узловатые, приземистые, колючие и искривленные в причудливые формы, словно скульптуры какого-то необычного художника. Вместо земли из чего-то похожего на песок растет кустарниковая трава. На машинах стоят подставки для велосипедов и байдарок. Круглые, приземистые автофургоны медленно движутся за седанами. Это совершенно другая экосистема, не та, которую они оставили позади. По обе стороны от них, словно волны, поднимающиеся из спокойной воды, возвышаются и опускаются города. Живописные домики, дорожки перед которыми увиты пышными кустами гортензий. Магазины, до отказа забитые футболками с туристическими слоганами и кричащими пластиковыми игрушками для бассейна. Забегаловки, обещающие ЛУЧШИЕ НА КЕЙП-КОДЕ РОЛЛЫ С ЛОБСТЕРОМ, ЛУЧШИЕ УСТРИЦЫ НА КЕЙП-КОДЕ или просто ЛУЧШИЕ НА КЕЙП-КОДЕ. Наконец-то до Уилла доходит, что они здесь больше чем на неделю, только они шестеро. Ни школы, ни родителей, ни дат переезда, ни монстров. Они находятся примерно в сорока пяти минутах от моста, недалеко от изгиба мыса, когда Майк внезапно объявляет: — Лукас! Лукас! Притормози! Лукас вскрикивает от тревоги и резко запрокидывает голову, чтобы посмотреть на Майка. — Что? Что случилось? Майк указывает на огромную вывеску в форме старинной деревянной мельницы. Квадратным, четким шрифтом на вывеске написано: ПАТТ-ПАТТ. А затем, как и следовало ожидать: ЛУЧШИЙ МИНИ-ГОЛЬФ НА КЕЙП-КОДЕ. — Ребята. Ребята. Я вас всех разнесу в пух и прах, — с удовольствием говорит Майк. — В твоих мечтах, Уилер, — тут же отвечает Макс. — Ты проиграешь, Мэйфилд. — Ты шутишь? У тебя ужасная координация. — Мой отец таскал меня с собой на гольф с самого детства… — Позвольте мне положить конец этому спору. Мини-гольф – это чистая физика, ребята. Вы оба проиграете, — перебивает Дастин, похрустывая пальцами. — Я могу двигать предметы силой мысли, — замечает Оди. Лукас встречается взглядом с Уиллом в зеркале заднего вида и говорит: — О, чёрт.

—

Лукас поднимает клюшку для гольфа над головой, испытывая одновременно и триумф и облегчение. — С первой попытки! — объявляет он с неподдельной гордостью. Уилл последние четыре минуты наблюдал, как Лукас снова и снова, бесконечно промахивается мимо лунки, едва не забивая. У него даже живот свело от смеха. — Почему ты так плохо играешь? — выдавливает он из себя, вытирая слезы. — Разве баскетбол – не то же самое? Забить один круглый предмет в другой круглый предмет? — О Боже, я не могу поверить, что мои друзья такие задроты, — жалуется Лукас. — Нет, Уильям, баскетбол – это не то же самое, что мини-гольф, и я знаю, что ты говоришь это, чтобы меня помучить. — О, я тебя умоляю, как будто ты не такой же задрот, как и все остальные. Мистер Отличник. Мистер лучший средний балл. Мистер Полная Стипендия в Университете Дьюка. — Знаешь, отличный аргумент, Байерс. Я просто идеальный во всех отношениях. Умный, спортивный, красивый… Это моя ноша и мое проклятие, — весело соглашается Лукас. Он обнимает Уилла за плечи и слегка толкает его, когда они наконец – наконец – освобождаются от тирании миниатюрной мельницы и направляются к следующей лунке. К этому моменту их друзья уже так далеко впереди, что Уилл едва улавливает доносящиеся по ветру отголоски смеха Макс. Лукас театрально закатывает глаза и бросает свой ярко-зеленый мячик для гольфа на газон, приседая, чтобы осмотреть неровный склон между ними и целью. Уилл ждёт, пока Лукас тщательно и точно прицелится, готовый к замаху, прежде чем сказать: — Кстати, мне нравятся парни. Мяч Лукаса отскакивает, ударяется о каменистый край и исчезает в высокой траве. Он смотрит на место, где исчез мяч, а затем смотрит на Уилла, как на врага народа. — Ты подлый, — говорит он искренне. — Это было подло. Уилл снова заливается смехом. Лукас бросает клюшку, затем отчаянно хватает Уилла и впивается костяшками пальцев ему в макушку. Он тоже смеётся, легко и непринуждённо. По-настоящему. В тот год, когда Макс была в коме, Лукас смеялся, но это всегда казалось маской, которую он надевал. Если бы он думал, что никто не наблюдает, его веселье бы испарилось, а взгляд стал бы отрешенным, словно он искал что-то, чего никто не видит. По мнению Уилла, из них шестерых, Лукас всегда лучше всех справлялся со всеми трудностями. Он умеет существовать в своей собственной шкуре и смело двигаться вперед, несмотря ни на что. Он достаточно силен, чтобы нести с собой трудности, даже те, которые, казалось, слишком тяжелые, чтобы их поднять. Честно говоря, раньше Уилл завидовал этой его черте характера. Но, повзрослев, он начал понимать, что это, скорее, бремя. Все ожидают, что с Лукасом все будет хорошо. Даже когда это было не так, даже когда мир рушился, Макс не было, и все разваливалось, они все равно ожидали, что с ним все будет в порядке. Уилл не думает, что Лукас оценил бы, если бы он на это указал, но он все же хотел бы… ну. Странно это говорить, но он почти жалеет, что не существует мира, где он мог бы поддерживать Лукаса, а не наоборот. — Знаешь, я тебя люблю, — говорит он, когда они оба встают в траву, чтобы поискать мяч для гольфа Лукаса. — Дурачок, — нежно говорит Лукас. — Знаю, Уилл. Я тоже тебя люблю.

—

Провинстаун, штат Массачусетс, застал Уилла врасплох. Он был готов к очередному очаровательному приморскому городку. Он ожидал очарования Новой Англии, извилистых улочек, полных туристов, и зданий, которые старше всего, что он видел в Хокинсе или Леноре. И во многом Провинстаун похож на все остальные города, через которые они проехали с тех пор, как пересекли мост в Борне. Это суматошная сеть дорог, узких и разветвляющихся, как корни дерева, идущих боком, пока не достигнут моря. Причал тянет тонкие деревянные пальцы в серо-зеленые воды прибоя. Рядом с гаванью стоит Памятник пилигримам, словно забытый вал давно утраченного замка, серо-коричневого цвета, странно устремляющийся в небо. Потрепанные штакетные заборы наклонены, а дома все покрыты потертой, выцветшей деревянной обшивкой в ​​стиле Кейп-Кода. Бурные каскады синих, похожих на бусины из цветов, гортензий ниспадают на тротуары, забитые людьми со всех сторон. В воздухе стоит свежий, солоноватый запах. Должно быть, ночью шел небольшой дождь, потому асфальт выглядит немного промокшим. Солнце золотистым светом пробивается сквозь трещины в облаках. Уиллу потребовалось мгновение, чтобы заметить главное отличие Провинстауна от всех остальных мест, через которые они проезжали. Они идут по широкой центральной улице, которая тянется вдоль всего города, словно искривлённый позвоночник. Она бурлит туристами, по обеим сторонам расположены тесные скопления магазинов и ресторанов. Они проходят мимо книжного магазина, и Уилл, заглядывая в витрину, замечает его. Над кассой самообслуживания висит шестицветный радужный флаг. Это огромный, бросающийся в глаза и безошибочно узнаваемый флаг ЛГБТ-сообщества, который Уилл видел в новостях о протестах с тех пор, как стал достаточно взрослым, чтобы действительно обращать на это внимание. Никто, кажется, даже не замечает его. Он просто висит там, на открытом воздухе, в ярком свете летнего дня. — Хочешь зайти? — спрашивает Майк позади него. — Нет, все нормально! Может быть, позже, — говорит Уилл, опуская голову и отходя от окна. Уилл не уверен, заметил ли Майк флаг, и поэтому спросил, или же он просто заметил нерешительность Уилла. Он также не понимает, почему вдруг разнервничался. У него потеют ладони, сердце бьётся быстрее и… Они повсюду. Флаги висят в витринах магазинов, на потрепанных флагштоках у старых домов. В углу красивой фрески, нарисованной на одной из старых каменных стен. И не только флаги. На вывеске бара рекламируется драг-шоу с участием “любимой местной королевы Ваниллы”. На общественной скамейке наклеена наклейка с розовым треугольником и крупными буквами «ТИШИНА = СМЕРТЬ». Две женщины держатся за руки у кафе. Двое мужчин идут к пляжу, обнявшись. Драг-королева в высокой розовой шляпе и безупречном розовом брючном костюме мчится по дороге на своем розовом велосипеде. Уилл подбегает, чтобы догнать Оди, и просовывает свою руку ей под руку, сплетая их вместе. — Оди, — шепчет он, — зачем мы сюда пришли? — Строить песочные замки, — спокойно напоминает она ему, когда они проходят мимо феминистского книжного магазина с надписью «ДАЙКИ ПРИВЕТСТВУЮТСЯ» на витрине. — Да, точно, — тихо говорит Уилл. — Песочные замки. Всё может быть именно так, раздается давно погребённый, полный надежды голос в голове Уилла. Жизнь может быть такой, даже для тебя. Открытой, свободной. Под солнцем. Может быть, думает Уилл, и впервые за очень долгое время он позволяет себе по-настоящему подумать об этом. Серьезно. Может быть, думает он, и позволяет словам забраться в сердце и поселиться там.

—

Их неделя на мысе пролетает быстро. Время утекает сквозь сложенные ладони Уилла, словно песок. Они петляют вверх и вниз по извилистому хребту мыса, посещая все пляжи, какие только могут: Наусет с его живописным красно-белым маяком, Кахун-Холлоу в Уэллфлите с его переполненным баром и живой музыкой, Рейс-Пойнт в Провинстауне, спрятанный за дюнами. Оди строит песочные замки на всех из них: города, деревни и поселки с неровными, несоответствующими друг другу башнями. Они изнемогают от жары. Они покупают одинаковые забавные толстовки, хотя носить их слишком жарко. Они берут напрокат велосипеды и устраивают бесчинства на оживленных улицах. Они делят коробку ирисок, и сахар тает, липкий, на кончиках пальцев Уилла. Они сжигают сотню зефирок и запоминают очертания звезд над морем. Приветствуя новую вселенную каждую ночь. Даже под палящим солнцем и невыносимой жарой всё вдруг кажется странно реальным и неминуемым – осень, грузовики, Провиденс, RISD. Макс сдает свои экзамены. Лукас играет в баскетбол в Дьюке. Оди посещает художественные курсы в колледже, Дастин учится в MIT. Майк в незнакомой комнате общежития, одетый в вязаный свитер, который Уилл крал тысячу раз, и склонившийся над аннотированным экземпляром «Великого Гэтсби». Новые очки на кончике носа. Бостон раскинулся внизу, освещенный галогенными лампами. Долгие годы Уилл не думал, что у него есть будущее. Теперь будущее уже происходит вокруг него. Он думал, что это будет страшнее. Вместо этого в этом есть утешение – завтра, и завтра, и завтра. Ровное, поступательное движение времени. Вдали от отца, от Хокинса и от Изнанки. С каждым днем ​​он становится старше, и всё дальше от этого отдаляется. Было время, когда он думал, что всегда будет носить Изнанку с собой. Теперь он думает, что, возможно, сможет научиться откладывать ее подальше. В последнее утро перед тем, как отправиться домой, они просыпаются ужасно рано и едут до ближайшего пляжа. Мир вокруг них тих, незнаком и окрашен в бледно-голубой цвет, словно из сна. Тишина напоминает мгновение перед рассветом. Когда небо светлеет, Майк садится на песок рядом с ним. Когда Уилл дрожит от неожиданного утреннего холода, Майк молча накидывает свою новую толстовку на плечи Уилла, как одеяло. Она пахнет шампунем Майка, кокосом и миндалем. Она пахнет соленым морем, которым пропитаны их волосы. Солнце трескается над горизонтом, словно яйцо, источая золотистый желток. Уилл чувствует, как оно разливается внезапным приливом тепла по его лицу. Майк улыбается ему легко. Той самой улыбкой, в которую Уилл влюбился целую вечность назад. Уилл уткнулся лицом в толстовку Майка и беспомощно улыбнулся в ответ.

—

В тот день они разошлись после обеда, чтобы закончить покупки сувениров. Это предложил Дастин, но Уилл понимает, что он просто хочет дать Уиллу и Майку время побыть наедине. Наверное, это немного странно, потому что он поговорил об этом со всеми, кроме Майка. Майк определенно выглядит странно; он постоянно смотрит на Уилла своими большими, нервными, щенячьими глазами. Они бродят по улицам, в основном бесцельно, когда Уилл замечает одетую в розовое драг-королеву, которую видел накануне. Ее велосипед прислонен к ближайшему зданию, из корзины на руле щедро висят цветы. Стоя на высоких каблуках она возвышается над невысоким мужчиной с аккуратной стрижкой и накрахмаленной рубашкой, словно он только что вышел из офиса. На глазах у Уилла драг-королева кладет один из своих цветов в передний карман рубашки мужчины, а затем нежно проводит рукой по его груди. Мужчина целует ее в щеку. Уилл думает, что больше не боится. Возможно, он перестал бояться уже очень давно. — Эй, Майк? — спрашивает Уилл. — Мне нужно тебе кое-что сказать. Майк тут же оживляется. Он улыбается Уиллу и широко разводит руками, словно готовясь к тому, что Уилл что-нибудь ему бросит. — Хорошо, Байерс. Давай. Я готов. — Хорошо, — говорит Уилл, а затем открывает рот, но не может произнести ни слова. Я гей, думает он, а потом снова: Я гей. Ну, идиот, просто скажи это. Ты говорил это всю неделю без проблем. Просто скажи это! Это несложно. Это не должно быть сложно. Это не было сложно всю эту неделю, пока Хокинс покоился где-то в глубине его сознания, словно выцветшая открытка. Напротив них мужчина в застегнутой на пуговицы рубашке наклоняется вперед и целует королеву в уголок ее идеально пухлых губ. Один из них поет сладким, чистым тенором строчку песни, которую Уилл никогда не слышал. Другой разражается смехом, покачивая плечами, запрокидывая голову и купаясь в лучах июльской зари. Я гей, думает Уилл с нарастающим отчаянием, пока они целуются еще раз в золотом, бесконечном свете дня. Я гей. Я гей. Майк, я… — Я влюблен в тебя, — говорит Уилл. Мгновение они просто стоят и смотрят друг на друга в немом, ошеломленном удивлении. Майк выглядит почти таким же шокированным, как и Уилл. — Э-э, — слабо говорит Уилл. — То есть… Извини? — Нет, — говорит Майк. Уилл моргает. — …нет, я не влюблен в тебя…? — Нет, не извиняйся, — говорит Майк. — Ты… влюблен в меня? Ты? В меня? Уилл, не впечатленный, поднимает бровь. — Нет, хорошо. Да. Ладно. Просто… я идиот. О Боже, подожди. Уилл, я реально такой тупой… — Эй, — перебивает Уилл. — Не говори так о моем друге. Майк открывает рот, а затем снова закрывает его. Это отвратительно мило. Уилл закатывает глаза и говорит: — Ты похож на рыбу, чувак. — Что! — выпаливает Майк. — Я не похож на рыбу! — Похож! Реально! Майк… о. Ладно. Майк определенно покраснел. Причем не только на кончиках ушей – румянец выступил вдоль верхней части скул. Он похож на картину. Если Уилл только что окончательно не разрушил их отношения, он хотел бы когда-нибудь по-настоящему нарисовать Майка. Он надеется, что у него появится такая возможность. — Я ничего от тебя не жду! — вспоминает Уилл. — Прости! Мне следовало начать с этого. Я просто… хотел сказать. Раз уж мы говорим на чистоту, и всё такое. Чёрт. Извини. Не знаю, о чём я думал. Давай просто притворимся… — Нет, — яростно повторяет Майк. Он подходит ближе, не отрывая взгляда от Уилла. Он… внезапно оказывается рядом. Достаточно близко, чтобы Уилл почувствовал запах их завтрака: кофе и шоколада. Он достаточно близко, чтобы внимание Уилла на секунду задержалось на веере его тёмных ресниц. Задняя сторона ладони Майка касается тыльной стороны ладони Уилла. Тёплое прикосновение его кожи, дрожащая работа костяшек пальцев. Сердце Уилла бешено колотится в груди. Майк говорит: — Я не буду. Я не буду притворяться, Уилл. Я больше не хочу притворяться. Внезапно Уиллу показалось, что разговор сводит его с ума. Это совсем не то, чего он ожидал, представляя себе этот момент. — Прости, — говорит Майк. — За то, что так долго притворялся. За то, что был таким ужасным другом для тебя. За то, что заставлял тебя чувствовать, будто я не любил тебя все это время. Я любил, Уилл. Люблю. Уилл замирает. Он заставляет себя поднять глаза, встречаясь с взглядом Майка. Он открывает рот, чтобы сказать: “Это не смешно” или “Не говори того, чего не имеешь в виду”. Но Майк просто смотрит на него нахмурив брови и сжав губы в неровную линию. В его выражении лица есть что-то открытое, что напоминает Уиллу о детстве. Это тот самый Майк Уилер, который подбежал к незнакомцу на качелях и спросил: “Хочешь со мной дружить?” Я любил. Люблю. — Майк, — выдавливает он, и тут у него пересыхает во рту, и он больше ничего не может сказать. — Всё в порядке, — серьёзно говорит ему Майк. — Всё в порядке, Уилл. — Я в этом не уверен, — Уилл признаёт. — Все хорошо. Честно. Клянусь, — говорит Майк, а затем протягивает руку и берёт Уилла за руку. Его рука тёплая, сильная. Кончики его пальцев огрубели от струн гитары, на которой он учился играть. Чуть ниже большого пальца – крошечный белый шрам девятилетней давности, оставшийся от клеевого пистолета. Эта деталь, больше всего на свете, убеждает Уилла, что он не спит. — Что происходит? — шепчет Уилл себе под нос. Майк говорит: — Перестань паниковать, Уилл. Закрой глаза. Затем он наклоняется, и его нос касается носа Уилла. — Всё в порядке, — повторяет он, а затем наклоняется вперёд и целует Уилла в губы. На улице. Под солнцем. Майк на вкус как шоколадный круассан, карамельный сироп и соль. Его губы потрескавшиеся и горячие. Уилл чувствует его ресницы на высоком изгибе своей собственной скулы. Его пальцы запутались между пальцами Уилла. Его нос немного прижат к носу Уилла, как будто он чуть-чуть промахнулся. Сердце Уилла бешено колотится во рту, словно зажато под языком. Когда Майк отступает, его взгляд осторожно скользит по лицу Уилла. Тот выглядит предельно сосредоточенным, словно обдумывает захватывающий поворот в кампании D&D или пытается решить особенно сложную задачу. — Ты в порядке? Потому что ты всё ещё выглядишь так, будто паникуешь, — шепчет он. — Да, ну, я немного паникую! — шипит в ответ Уилл. Майк хмурится, смотря на него большими тёмными глазами с удивительно милой гримасой. — Тебе не понравилось? Поцелуй? Уилл прижимает ладонь к лицу Майка и отталкивает его. — Очевидно, что проблема не в этом! Майк хватает Уилла за запястье и осторожно отрывает его руку от своего лица. Затем он склоняет голову и целует кончики пальцев Уилла, его ладонь и мягкую внутреннюю сторону запястья. — Ну и? — самодовольно спрашивает он. — В чём же тогда проблема? Уилл застыл на месте, словно окаменев, и долго смотрел в пустоту. Время растянулось между ними, словно сахарная вата, нежная и хрупкая. Затем Уилл говорит: — Знаешь что? К черту все! — и резко бросается вперед, обхватывая лицо Майка руками и притягивая его к себе, чтобы поцеловать прямо в губы. Майк отвечает немедленно, обвивая руками талию Уилла и прижимая его к себе. Он целует Уилла без всяких колебаний, нежно, неуклюже и мучительно искренне, и Уилл вспоминает, как раньше думал, что Майк – это язык, который он забыл. Я был совершенно неправ, понимает он, когда руки Майка раскидываются по пояснице Уилла, когда он целует его губы, когда он прикусывает нижнюю губу. Майк целует его с такой страстью, которую Уилл понимает, которую он чувствует в глубине своих костей. Это ненасытное, бешено движущееся чувство живет в его собственной грудной клетке. Уилл отстраняется, чтобы перевести дыхание, а Майк слепо следует за его губами, и Уилл думает: О, я тебя знаю. Я знаю тебя, Майк Уилер. Быть услышанным, думает Уилл с какой-то безумной радостью. — Я люблю тебя, — говорит Майк, прижимаясь щекой к щеке Уилла. Затем он колеблется и добавляет: — А ещё, э-э... Не хочу портить твой момент, но думаю, что, наверное, я гей. Уилл моргает, глядя на него и берет лицо Майка ладонями. А потом он разражается смехом.

—

Свой последний день на мысе они проводят на пляже в заливе Труро. Вода в заливе значительно теплее и спокойнее, чем в океане, где она почти слишком холодная для купания. Майк расстилает своё полотенце рядом с полотенцем Уилла, и они вместе проводят утро, наблюдая, как волны тянут песок к берегу. Все шестеро сидят в кругу, перебирая остатки чипсов в пачке Лэйс, когда Майк откашливается. — Э-э, ребята? — говорит Майк. — Я… мне нужно кое-что вам сказать. Наступает момент идеальной, неподвижной тишины. Майк протягивает руку и осторожно берёт руку Уилла. Его ладонь немного вспотела, и Уилл чувствует едва заметную дрожь в его пальцах. Уилл нежно сжимает его руку один раз. Майк сжимает в ответ, два раза. Проходит ещё одна секунда. Две. Три. — Чёрт возьми, Майкл, — наконец говорит Дастин, нарушая тишину. — Ты не мог подождать ещё, скажем, недели две? — Эм, — отвечает Майк. — Чёрт возьми, да! Плати, Хендерсон! — восклицает Макс, вскакивая со своего места и взъерошивая волосы Уилла. — Подождите, стойте. Кажется, я говорил, что это произойдёт до того, как мы вернёмся домой, — вмешивается Лукас. — Но я сказала, что это произойдёт до того, как мы покинем мыс, — говорит Макс. — Платите, неудачники! — Вы заключили пари? — негодует Майк. — Ты реально удивлен? — бормочет ему Уилл. — Мы очень рады за вас обоих, — заверяет их Оди, пока Дастин с унынием достаёт из бумажника несколько потрёпанных купюр и передаёт их Макс. — Вы невыносимые, — говорит Майк, но в его голосе слышится нежность, и его пальцы остаются переплетены с пальцами Уилла. Дрожь утихла, сменившись тишиной. Перед ними раскинулся залив, сверкающий, зелёный и бесконечный, как небо. Уилл Байерс поднимает голову и смотрит на солнце.