Притворись собой

***

Лаванда со всей силы хлопнула крышкой сундука — так резко и громко, что сама невольно вздрогнула. Деревянные стенки глухо отозвались, будто поддерживая её раздражение. Как же она ненавидела эту школу. Всеми фибрами души, каждой мыслью, каждым утром, когда приходилось открывать глаза под каменными сводами Хогвартса. Часто, она размышляла о том, насколько это несправедливо — в магической Британии существовало лишь одно-единственное учебное заведение для юных волшебников. Один выбор, один путь. Иногда она всерьёз умоляла родителей перевести её в Ивельморни или даже в суровый, холодный Дурмстранг. Куда угодно — лишь бы не здесь. Останавливала её только дружба с Парвати. Но Лаванда была уверена: за последние пару лет обучения подруга никуда не денется. А вот её собственные силы терпеть всё это давно иссякли — окончательно и бесповоротно. Её бесило все, даже сама идея распределение по факультетам. В одиннадцать лет, когда ты ещё толком не понимаешь ни себя, ни мир, тебе уже навешивают ярлык: храбрец, безумец — добро пожаловать на Гриффиндор; чуть больше хитрости — и вот ты уже на Слизерине, с заранее прописанной ролью будущего злодея. Эти категории давили, формировали, вдалбливали в детские головы определённые модели поведения. Но она выросла и уже не ребёнок. Она взрослый человек с собственными взглядами, сомнениями и выводами. Только вот школа этого не признавала. Хогвартс не прощал ошибок. Он их запоминал, подсвечивал, вытаскивал наружу, выставлял напоказ, словно музейные экспонаты. Все считали Лаванду недалёкой. Всё началось ещё на первом курсе — с какой-то, казалось бы, ерунды. Она никак не могла запомнить простейшее заклинание левитации пера. Палочка ее слушалась, движения были выверенные, слова заученные, но перо упрямо дёргалось, подпрыгивало и падало обратно на парту, будто насмехаясь. — Ви-гар-ди-ум ле-ви-о-са, — снова и снова повторяла она, путая ударения, сбиваясь и краснея. И каждый раз за её спиной раздавался уверенный, раздражающе спокойный голос Гермионы Грейнджер: — Не левиосА, а левиОса, Лаванда. Грейнджер поправляла всех, но её чаще других: постоянно, на глазах у всего класса. У Лаванды не было предрассудков насчёт чистоты крови, но её детский ум, уязвлённая гордость и зависть терзались мыслью о том, что маглорождённая девочка справляется с заданиями лучше неё. Лучше той, кто владел магией с рождения. Чьи родители ещё до первого курса учили её простым чарам, позволяли тренироваться, объясняли основы. Именно тогда Браун и невзлюбила Гермиону. Усиливалось это тем, что им не повезло жить в одной комнате. Однажды они поссорились — из-за сущей глупости: то ли из-за тумбочки, то ли из-за чьей-то книги, оставленной не на своём месте. Слово за слово, и Лаванда, не выдержав, перешла на оскорбления прямо на уроке зельеварения. Она не подумала, не остановилась, а Гермиона, побледнев, сжала губы бросила в ответ: — Да ты просто свинюшка. Это был детский конфликт, мгновенная вспышка. Но всё, что вылетало изо рта Грейнджер, почему-то сразу воспринималось как истина, как научный факт. Слова разлетелись по коридорам быстрее сов — и уже к вечеру Лаванда знала: её считают грязнулей. Над ней подтрунивали не только однокурсники, даже преподаватели позволяли себе снисходительные замечания. А всё это — из-за одной-единственной незаправленной кровати. Кровати, которую, между прочим, и так убирали домовики! Но откуда было знать это зубрилке Грейнджер, для которой каждая мелочь превращалась в повод для лекции? Да, Лаванда не была чистюлей. Она не складывала перья и пергаменты ровно по линеечке, не выравнивала стопки книг до идеального угла, как это делала Грейнджер. Но девушка искренне считала, что подобная одержимость порядком — вовсе не норма. Скорее, какие-то отклонения, если уж быть честной. Раз уж Гермионе было так важно, чтобы всё в мире стояло на своих местах, под нужным углом и в правильной последовательности, то, возможно, проблема была вовсе не в беспорядке Лаванды. Браун верила, что жизнь — это не только бесконечная учёба, не только заучивание правил и следование «правильному» сценарию. Жизнь должна была быть живой: шумной, непредсказуемой, наполненной эмоциями и ошибками. И когда особенно тяжёлые, тоскливые мысли накрывали её с головой, она даже с тайным, почти злорадным предвкушением представляла, как Грейнджер растеряется, споткнётся, когда начнётся настоящая — взрослая — жизнь, в которой нет учебников и заклинаний «по инструкции». Лаванда также искренне не понимала, как вообще можно жить без подруг. Без девичьего круга, где можно шептаться до поздней ночи, обсуждать всё и одновременно ничего, смеяться, делиться секретами, примерять на себя мечты и чужие истории. Она видела, что Грейнджер связывает какая-то странная, почти нездоровая дружба с Поттером и Уизли — и не могла понять, как это возможно. Парни ведь совсем другие. У них свои проблемы, свои сложности, свой грубоватый, прямолинейный мир. А где же девичьи сплетни? Где лёгкие развлечения, без которых юность казалась бы пустой и серой? Иногда Лаванде даже становилось жаль Гермиону. Она думала о том, что соседка по комнате сама, по собственной воле, лишила себя множества маленьких, но таких важных прелестей жизни — просто потому, что выбрала книги и бесконечную правильность вместо живых людей и простых радостей. Но судьба — та ещё стерва, и на этом всё, конечно, не закончилось. Перед шестым курсом Лаванда гуляла с родителями по Косому переулку: витрины сияли, воздух был пропитан запахами зелий, свежего пергамента и карамелизированных орехов. И совершенно случайно она столкнулась с троицей — Гарии, Гермионой и Роном, — а заодно и с остальными Уизли, шумными, рыжими, словно живое продолжение друг друга. Именно тогда Лаванда вдруг с удивлением для самой себя отметила, что Рон сильно изменился за лето. Он вытянулся, стал крепче, плечи шире, движения увереннее. В нём чувствовалась тренированность, выдавшая его стремление во что бы то ни стало попасть в команду по квиддичу в этом году. — Какой он стал целеустремлённый, — неожиданно поймала себя на мысли Браун. Мягкие, почти мальчишеские черты лица за лето словно обострились, стали мужественнее, выразительнее и… красивее. Лаванда вдруг осознала, что откровенно пялится на него уже добрую минуту. Спохватившись, она резко отвела взгляд, одёрнула себя и поспешно поздоровалась. Рон явно не ожидал этого. Раньше они почти не общались, максимум — редкие реплики в общей гостиной. Его удивление было неловким, почти растерянным, и Лаванда понимала причину такой реакции… но всё равно это укололо: опять эти стереотипы. Опять она — «та самая взбалмошная Лаванда Браун», о которой все всё якобы знают, это бесило. Начался учебный год, и она всё чаще старалась садиться поближе к нему, заговаривать о пустяках, цепляться за случайные темы. Сначала Рон явно терялся — это было видно по его односложным, сбивчивым ответам и странным паузам. Но однажды, в коридоре, по дороге на очередное занятие после обеда в Большом зале, они вдруг разговорились по-настоящему. Он рассказывал о семье — легко, живо, с теплотой. Улыбался, вспоминая, как мама летом едва справлялась с готовкой на всех, потому что Билл и Чарли тоже решили приехать на каникулы. — Она стояла у плиты с таким лицом, будто собиралась вызвать подкрепление, — смеялся Рон. — А я помогал ей чистить овощи. Даже пару бытовых заклинаний выучил. Честно, не понимаю, как без них вообще можно жить. Лаванда слушала, затаив дыхание. Ей нравилась его улыбка, когда он говорил, как нравилось и то, что он говорил. В её семье всё было иначе. Обычная, скорее патриархальная жизнь: отец много работал, мать — тоже. Дом был тихим и аккуратным, но представить отца, помогающего миссис Браун на кухне, Лаванда просто не могла. Она была единственным ребёнком и иногда до боли хотела ощутить этот шум и гам, о котором говорил Рон, — семейные праздники, переполненные домом, смех, крики, постоянное движение. Его жизнь, судя по рассказам, была именно такой... В какой-то момент Рон, сам того не замечая, сделал ей комплимент. — Кстати… — он запнулся, словно решаясь. — У тебя очень красивые волосы. Лаванда удивлённо подняла на него глаза. — Правда? — Ну да, — он пожал плечами, слегка покраснев. — Они… ну, такие мягкие и цвет хороший. Она рассмеялась — искренне, легко. — Спасибо, Рон. И именно тогда Лаванда начала подозревать, что этот рыжий парень нравится ей всё больше и больше. Своей простотой, своей непосредственностью, своей человечностью. Она слышала, раздражаженные комментарии Гермионы про то, что он постоянно ест, и совершенно не понимала этих претензий. Он взрослый парень, который занимается активным видом спорта. Ему это необходимо — для физического здоровья. Квиддич — это тебе не страницы книг переворачивать. Лаванда видела, как по вечерам он уходит один на поле и тренируется до темноты. Такое рвение ей очень нравилось, и именно поэтому она пошла смотреть на отбор в команду. Она видела, что Грейнджер схитрила и помогла Рону обыграть Маклагена. Но Лаванда была уверена: Уизли и так бы справился. А заучка опять полезла не в своё дело, не сумев побороть вечную потребность всё контролировать. Лаванду бесило, что все считали Рона недалёким, ленивым и рассеянным. Она видела его совершенно другим. Опять эти ярлыки, опять стереотипы, приклеенные ещё с первого курса и не желающие отпускать. Лаванда долго размышляла над тем, зачем Грейнджер вообще помогла ему тогда. Прокручивала сцену снова и снова, анализировала их взгляды, обрывки разговоров, редкие жесты. Смотрела на их отношения будто со стороны — холодно и внимательно. И в какой-то момент пришла к выводу, от которого внутри всё сжалось: Гермиона, сама того не осознавая, тоже была влюблена в Рончика. Эта мысль бесила до дрожи и сдаваться, тем более Грейнджер, Лаванда не собиралась. Ни за что. Поэтому, как только представилась возможность, она сразу, без колебаний перешла к действиям. После первой же игры команды она долго стояла в стороне, наблюдая, как до всех вдруг доходит очевидное: Рон — вовсе не олух, не случайный игрок, а по-настоящему классный парень. То, что Лаванда знала уже давно, а теперь наконец увидели и все остальные. Медлить больше было нельзя. Он мимолётно мазнул по ней взглядом будто случайно, но затем резко вернул его и тепло улыбнулся. И в этот момент Лаванда словно утонула в его голубых глазах. Всё вокруг потускнело, шум гостиной стал таким далёким... Вот он, от самый момент о котором они с Парвати читали в девичьих романах. Тот самый «дзынь», который случается. Конечно, ей хотелось бы, чтобы всё произошло иначе — тише, интимнее, не в общей гостиной, не у всех на виду. Но Лаванда больше не могла и не хотела ждать, терпеть и тянуть резину. Она шагнула к нему и поцеловала первая. Рон, конечно, был ошарашен такой решительностью, но почти сразу мягко обнял её в ответ, неловко притянув к себе, но ей этого было достаточно. После этого их отношения закрутились стремительно. Все знали, что он — её Бон-Бон. Так она называла его, смеясь, в разговорах с Парвати, когда мимо прошли слизеринцы, услышали это прозвище и, разумеется, разнесли по всему Хогвартсу. Но Лаванде было всё равно, она была наконец счастлива. Впервые по-настоящему. Ей больше не хотелось перевестись в другую школу, сбежать, всё бросив. Она хотела быть здесь: жить и наслаждаться, не оглядываясь на общественное мнение. Но она была слишком юна и эмоции переполняли ее. Лаванда хотела проводить с Роном всё своё свободное время — каждую перемену, каждый вечер, каждую свободную минуту. И она… задушила его своими чувствами. Теперь, спустя год, она это понимала, тогда — нет. Грейнджер перестала с ним общаться, и это лишь укрепило уверенность Лаванды в том, что её догадки были верны. Она радовалась их размолвке, не замечая, что Рон хоть и не показывал виду, переживал из-за этого. Потому что дружба это не просто слово, оно для всех значит слишком многое. И после рождественских каникул он начал отдаляться, а Лаванда, не понимая, что делать и как всё исправить, стала ещё более навязчивой. Всё только ухудшилось. Финальным гвоздём в крышку её гроба стала его травма после очередной игры в квиддич. У неё сжалось сердце, когда она увидела, как он падает с метлы — с пугающей высоты, словно кукла. К нему никого не пускали и она несколько дней дежурила у дверей мадам Помфри, не находя себе места, лишь бы узнать о его состоянии. Когда её наконец впустили, она увидела, что Грейнджер сидит рядом с его кроватью и держит Рона за руку. Ненависть и злоба накрыли Лаванду с головой. Ей казалось, что она сейчас бросится на эту стерву с кулаками и в этот момент Рон, не просыпаясь, тихо позвал: — Гермиона… Лаванда увидела щенячье торжество, мелькнувшее на лице Грейнджер и это было уже выше её сил. Она не стала разбираться, не стала устраивать сцену только что пришедшему в себя после травмы парню. Просто молча развернулась и ушла, решив, что если он будет готов — сам к ней подойдёт, но он... так и не подошёл. И это убивало Лаванду сильнее всего. Она несколько раз писала ему гневные письма — длинные, полные боли и обиды, но каждый раз сжигала их в камине, не решаясь отправить. Парвати сидела с ней ночами на кровати, обнимая за плечи, утешая, шепча, что всё пройдёт, но ничего не помогало. Сердце заходилось болью каждый раз, когда Рон проходил мимо. Каждый раз, когда она видела вновь воссоединившихся друзей, счастливо болтающих, смеющихся, будто ничего и не было. Она с ужасом ждала, что однажды в Большой зал Рон и Гермиона войдут, держась за руки или обнявшись. Но этого, слава Мерлину, так и не произошло. Учебный год закончился, а Рон так и не подошёл к ней. Лаванда не понимала, почему Грейнджер медлит. Всё было слишком очевидно: она явно хотела занять место Браун рядом с Роном. Не понимала, почему он так жестоко порвал с ней, не понимала, за что она вообще заслужила этот ужас. Данные вопросы крутились в голове бесконечно, не находя ответов, разъедая изнутри. Она снова начала умолять родителей перевести её в другую школу. Почти плакала, убеждала, обещала справиться с любыми трудностями — лишь бы уехать, лишь бы больше не видеть знакомые коридоры и лица. Но родители раз за разом отказывали, ссылаясь на одно и то же: остался всего год, нужно потерпеть, это совсем немного. Для Лаванды это «немного» тянулось вечностью. Она страдала — глубоко, молча, иногда даже не осознавая до конца, как сильно. И часто, сама того не замечая, вымещала злость на Грейнджер: в колких словах, резких взглядах, холодном молчании, так отношения соседок по комнате испортились окончательно, без надежды на примирение. Однажды в начале летних каникул, Лаванда прогуливалась по Косому переулку. День был прохдажным, и она, повинуясь внезапному порыву, зашла в одно неприметное кафе, спрятанное между лавкой с котлами и магазинчиком подержанных мантий. Она сидела за маленьким столиком у стены и медленно попивала кофе, грея пальцы о чашку и стараясь не думать ни о чём конкретном. — Привет. Этот голос был знаком до боли. Лаванда подняла взгляд. Рон стоял рядом, неловко улыбаясь. Он отодвинул стул и вопросительно посмотрел на неё. — Я присяду? Браун медленно кивнула. — Я… — Рон неловко прочистил горло, усаживаясь напротив. Некоторое время он смотрел в столешницу, словно собирая слова по кусочкам. — Я рад, что ты здесь. Правда. Лаванда молчала, сжимая чашку. Сердце колотилось так, что казалось, Рон его точно слышит. — Я давно хотел с тобой поговорить, — продолжил он тише. — Просто… всё время находились причины не делать этого. Она подняла брови. — Причины? — в её голосе прозвучала холодная насмешка. Рон вздохнул. — Я был неправ. Во всём. Эти слова прозвучали неожиданно, Лаванда замерла. — Тогда… — он запнулся. — Когда мы расстались, я даже… обрадовался. Она резко вскинула взгляд. — Рада это слышать, — выдохнула она. — Нет, подожди, — быстро добавил он. — Я был идиотом. Я просто не понимал, что происходит. Мне было слишком много всего сразу. Ты, квиддич, школа, ожидания… Ты вдруг стала… везде и мне казалось, что я задыхаюсь. Лаванда почувствовала, как внутри поднимается липкая обида. — А мне, значит, было легко? — тихо спросила она. Рон покачал головой. — Нет. И я это понял, но слишком поздно. Он поднял на неё усталые глаза. — Буквально через месяц я понял, что скучаю по тебе. Мне было плохо, Лаванда. Но я болван, я боялся подойти. Всё тянул, ждал непонятно чего и сам не понимал — зачем. Она молчала, чувствуя, как шок и радость сплетаются в болезненный узел. Он скучал. Он думал. Он жалел. — Сегодня… — он слабо улыбнулся. — Я сначала прошёл мимо, увидев тебя в окне кофейни и опять подумал: «Нет. Не сейчас». Он нервно усмехнулся. — А потом понял, что так больше не могу. Развернулся и вернулся. Рон глубоко вдохнул. — Я хочу попробовать всё заново, если ты... позволишь. Внутри Лаванды всё дрожало. Ей хотелось смеяться и плакать одновременно. Хотелось броситься к нему — и одновременно ударить за все бессонные ночи, за письма, сгоревшие в камине, за боль, которую он причинил ей. — Ты хоть понимаешь, — медленно сказала она, — сколько раз я ненавидела себя, думая, что со мной что-то не так? Сколько раз я хотела исчезнуть? Рон побледнел. — Я знаю, что причинил тебе боль. И я не прошу простить меня сразу. Она отвела взгляд, глядя в окно. — Я не знаю, Рон. Он не перебивал. — Я рада тебя видеть, — честно призналась она. — Но я злюсь. Очень сильно и я не уверена, что готова снова пройти через это. Она снова посмотрела на него. — Я не говорю «нет», но и «да» тоже не скажу. Рон кивнул, принимая её ответ. — Я подожду. После той встречи Рон больше не отступал. Он будто решил — раз уж начал, то теперь будет идти до конца и всю инициативу без колебаний взял на себя. Он писал ей каждый день. Иногда письма были длинными, путаными, с зачёркнутыми словами и смешными приписками на полях. Иногда — совсем короткими, но тёплыми, будто сказанными шёпотом. И почти всегда вместе с совой прилетало что-то ещё: то маленький букет полевых цветов, перевязанный неловким узлом, то сладости, испечённые его мамой. — Я помогал, — писал он. — Даже муку просыпал. Хочу, чтобы ты попробовала. Лаванда сначала улыбалась осторожно, словно не веря, потом — всё чаще, потом — уже ждала этих сов, прислушивалась к шороху крыльев за окном. И где-то между письмами, запахом выпечки и его искренними признаниями она начала медленно оттаивать. Встречаться они начали тайно — это было её условие. Без взглядов, без слухов, без шёпота за спиной — только они вдвоём и Рон принял это без споров. Всё лето они сбегали из родительских домов. Придумывали нелепые предлоги, исчезали на целые дни, гуляли по Лондону, терялись в улицах, смеялись, сидя на ступенях мостов, иногда даже уезжали за город. Однажды они устроили пикник у реки. День был тёплый, а воздух дрожал от стрекота насекомых. Они расстелили плед на мягкой траве, ели еду из местной забегаловки, болтали ни о чём и бросали камешки в воду. Рон лежал рядом, опираясь на локоть, и смотрел на неё так внимательно, будто запоминал. Потом медленно потянулся и поцеловал. У Лаванды перехватило дыхание: тёплые губы, шум реки, его рука, осторожно сжавшая её пальцы. Она чувствовала себя нужной, выбранной... Она опять была по-настоящему счастлива. Лаванда снова влюбилась в него целиком и полностью — принимая и его простоту, его упрямство, и его доброту. Со всеми плюсами и минусами, без иллюзий. В одну из поездок они задержались и пропустили последний поезд в Лондон. Они были в маленькой деревне на склоне горы и нашли небольшой дом, который сдавался посуточно, чтобы переночевать. Внутри пахло смолой, сухими травами и старым деревом. Камин был уже растоплен. Хозяйка любезно накрыла им ужин: жаркое с картошкой, бутылка вина, два бокала и свечи, которые Рон зажёг, когда солнце начало тонуть за горизонтом. После еды они вышли на веранду и Рон обнял её сзади, уткнулся носом в её волосы, он молчал, просто дышал вместе с ней. Лаванда повернулась в его объятиях. Она медленно поцеловала его... Она не услышала, как дверь закрылась с тихим щелчком, отрезая их от всего мира. Не замечала, как Рон вел её к широкой кровати, шаг за шагом, не отпуская её рук. Он целовал её веки, скулы, ямочку на шее, шептал её имя так, будто оно было самым важным словом на свете. Лаванда чувствовала, как дрожат его пальцы, когда он расстёгивал пуговицы её блузки, как он задерживает дыхание, когда ткань соскальзывает с её плеч. — Если ты скажешь «нет», мы просто будем лежать и смотреть в потолок, — прошептал он, касаясь губами её виска. — Я не хочу ничего, кроме того, что ты сама захочешь. Она улыбнулась, прижимаясь лбом к его лбу. — Я хочу Рон... Всего тебя. Она помнила лишь его бережно скользящие руки по коже, её пальцы запутанные в его рыжих волосах... осторожные движения, их поцелуи, дыхания смешанные в один ритм и стук сердец. Лаванда все еще не хотела огласки. Ей больше не хотелось этих смешков за спиной, пересудов, шёпота о том, что она опять будто бы «навязалась». Она устала что-то доказывать людям. Рон это понял и, что было особенно важно, принял. Он стойко соблюдал все договорённости, не задавал лишних вопросов, не давил, и ничего не требовал, даже когда они вернулись в Хогвартс. Но, конечно же, на горизонте снова появилась эта проклятая Грейнджер. Она снова начала ходить вокруг Рона и это злило Лаванду до скрежета зубов, а Рон будто искренне не замечал ничего подозрительного. Даже когда они не раз обсуждали эту тему, он только смеялся, легко, по-мальчишески: — Ты очень милая, когда ревнуешь, — говорил он. — Но это напрасно, я люблю только тебя. Он сказал это так просто, так буднично, что только спустя секунду понял смысл собственных слов. Лаванда стояла с открытым ртом, не в силах вымолвить ни слова, а он пожал плечами — и повторил: — Да. Я люблю тебя. И мне всё равно, кто и что подумает, но я подожду. Столько, сколько тебе нужно, пока ты будешь готова афишировать наши отношения. Это было накануне дня рождения Гермионы. Лаванда знала, что Рон с друзьями готовит ей сюрприз, но после его слов это перестало её волновать. Всё остальное будто потеряло вес и значение. Поэтому на следующий день она была в особом бешенстве, когда Рон пришёл к ней расстроенный, виноватый и растерянный. Он рассказал, что всё пошло не так, что ему пришлось остаться с Гермионой на ужин вдвоём, что сначала всё было вполне нормально… — А потом… — он замолчал. — Потом мы поцеловались. Случайно Лав! Просто я не вовремя повернулся и... Лаванда почувствовала, как в висках застучало. Она не сказала ни слова, просто посмотрела на него — взглядом, от которого можно было испепелить. Потом резко развернулась и ушла в свою комнату. Как в Гермиону не прилетела «авада» — осталось загадкой до сих пор. Парвати успела догнать её — она видела разговор из-за угла, шла следом с импровизированного девичника. Подруга затащила Лаванду в туалет и долго успокаивала, отпаивая припасённым вином. Рон прислал сову тем же вечером: потом ещё одну, потом — каждый день. Он пытался поговорить с ней на переменах, ловил взгляды, ждал после занятий. Но Браун включила тотальный игнор, она решила: с неё хватит боли и унижения. Она правда хотела так сделать, была в этом уверена на все сто, но её решимости хватило только до вечеринки в Выручай-комнате. Он прислал ей записку со своим описанием, чтобы она знала, как его найти. Написал, что будет ждать только её... и она снова оттаяла... — И что теперь — опять?!? Джинни выкручивала всё так, будто это она, Лаванда, разлучница и сволочь. Ну уж дудки, в этот раз она не будет молчать и Рон, похоже, был с ней солидарен. Лаванда встала, выпрямив плечи, полная решимости, и вернулась в гостиную Гриффиндора — туда, где зарождался скандал.

***

Десятью минутами ранее... Гриффиндорцы медленно тянулись к своей башне: кто-то шёл парами, кто-то по трое, нарочно разбиваясь на маленькие группы, желание попасться кому-то из профессоров не было ни у кого. Впереди Джинни что-то тихо обсуждала с Гарри, чуть дальше Рон шёл рядом с Лавандой, время от времени наклоняясь к ней и что-то бормоча себе под нос. Парвати и ещё несколько ребят замыкали основную группу, иногда оглядываясь, проверяя, не показался ли кто-нибудь из преподавателей. Гермиона шла одна, позади всех. Её шаги были вялыми, а взгляд устремлён куда-то в полутёмный каменный пол коридора. Она почти не замечала, как меняется свет факелов, как эхо шагов растворяется под сводами замка. Всё её внимание было обращено внутрь себя. Он не пришёл. Или пришёл… но так и не дал о себе знать. Гермиона сжала пальцы, спрятав руки в складках мантии. Она ловила себя на том, что всё время украдкой оглядывалась назад — глупо, бессмысленно, но всё равно надеялась увидеть знакомый силуэт или хотя бы почувствовать то странное, необъяснимое присутствие, которое она ощущала рядом с ним раньше. — Значит, либо его не было… либо я ему не настолько интересна, — подумала она с горечью. Ей стало неловко и обидно за саму себя. За то, что поверила, за то, что позволила этим чувствам прорости, за то, что вообще согласилась на эту авантюру и вообще пришла сегодня. — Зачем? На что я надеялась? Гермиона тихо выдохнула и сильнее запахнула мантию, словно пытаясь спрятаться не только от холодного камня замка, но и от собственных мыслей. В груди было тяжело — странная смесь разочарования и тоски. Она шла дальше, всё больше отставая от остальных, и с каждым шагом убеждала себя: это было глупо, наивно и больше не повторится. Но, несмотря на все уговоры, где-то глубоко внутри всё ещё теплилась маленькая, упрямая надежда, что она просто что-то снова не заметила... Весь вечер она просидела на маленьком диване бок о бок с Малфоем, стараясь лишний раз не шевелиться, будто любое неловкое движение могло выдать её с головой. И всё же, едва переступив порог Выручай-комнаты, она ощутила странный внутренний всплеск — неясный, сбивающий с толку. Мысли начали путаться ещё до того, как она сделала первый глоток из того злосчастного бокала. Атмосфера, приглушённый свет, взгляды, ощущение тайны — всё это действовало на неё сильнее, чем она была готова признать. Особенно тяжело было игнорировать то, как близко находился "хорек", как называла его Джинни. Иногда их колени случайно соприкасались, и каждый такой миг отзывался внутри резким напряжением. Гермиона тут же одёргивала себя, мысленно ругаяя. — Соберись это же просто Малфой. Ты с ума сошла? Ей было жутко некомфортно. Не только из-за него — из-за всего происходящего. Осознание того, что сегодня все будут говорить правду, выбило почву из-под ног. Больше всего её пугало, если её спросят о чувствах, потому что отвечать пришлось бы честно, а это означало рассказ о незнакомце... О поцелуе с Роном она даже не вспомнила и только сейчас, проходя по коридору и входя в гостиную Гриффиндора, она вдруг это осознала. — Вот дура, — с раздражением подумала она о самой себе. Мысли накладывались одна на другую, и Гермиона не заметила, как закрылся портрет пропуская ее внутрь. Из этого внутреннего хаоса её резко выдернул злобный, громкий голос Джинни. — Меня уже задолбало за этим наблюдать! — возмущённо выговаривала Джинни Рону, не понижая голоса. — Ты вообще в своём уме? — Вообще-то, Джин, это не твоё дело, — устало отозвался он. — Да что ты? — резко бросила она. — Гермиона моя подруга. — Причём здесь вообще Гермиона?.. — растерянно пробормотал Рон. И именно в этот момент с лестницы, ведущей в спальни, показалась Лаванда. — А я тебе говорила, что дело в ней, — заявила она, скрестив руки на груди. — Ой, а тебя вообще никто не спрашивал, — зло фыркнула Джинни. — Джин, прекрати разговаривать с ней в таком тоне, — тут же отреагировал Рон. — Слушай, я ничего не понимаю… — Джинни раздражённо провела рукой по волосам. — Но мне правда кажется, что она тебя чем-то опоила. — Нет, Джин. Просто оставь это сейчас, ладно? — То есть я должна просто смотреть, как ты снова совершаешь ошибку? — Ошибку?! — Лаванда резко повернулась к ней. В её глазах плескалась ярость. — А тебе не кажется, что иногда стоит просто захлопнуть свой рот и подумать, что ты говоришь? — Нет, не кажется, — холодно ответила Джинни. — Прилипала. Лаванда буквально задохнулась от злости. Она открывала и закрывала рот, не находя слов, а красные пятна медленно поднимались от шеи к лицу. — Я вообще не понимаю тебя, Рон, — продолжала Джинни, словно не замечая этой реакции. — Мне казалось, мой брат не станет уподобляться изменам и предательству. — Что? — Рон нахмурился. — О чём ты вообще говоришь? Какие измены? Какое предательство? — Да я говорю о Гермионе! — Джинни была уже вне себя и теперь абсолютно точно забыла, что стоит следить за языком. — Ты сначала целуешься с ней, даёшь ей повод думать, что у вас что-то есть, а теперь что я вижу? Ты опять обжимаешься с этой навязчивой стервой?! В гостиной Гриффиндора стало тихо. Настолько, что стало слышно, как трещит огонь в камине. Гермиона стояла в проходе, не в силах пошевелиться. Всё, чего ей хотелось, — провалиться сквозь землю. Она в ужасе смотрела на Рона, который хлопал глазами, явно не понимая, что происходит… а затем выражение его лица начало медленно меняться извещая всех о понимании. — Ты что сделал?.. — первым подал голос Гарри. — Ты целовался с Герми? — Блядь, ребята, это не то, чем кажется… — начал Рон. — А я тебе говорила, что так будет, — подала голос Лаванда. — И сейчас я ещё буду выглядеть сукой… Она сделала шаг вперёд, вздёрнув подбородок. — Которая, оказывается, разлучила Гермиону — нашу любимицу, оберегаемую всеми вокруг, и, конечно же, любовь всей её жизни, — язвительно закончила она. Все переглянулись, теперь уже Джинни выглядела растерянной. — Рон… ты можешь мне объяснить? — А почему я должен тебе что-то объяснять, Джин? — резко бросил он. — Ты мне кто, мать? — Рон… — Лаванда вдруг заговорила тише. — Думаю, уже бессмысленно что-либо скрывать. — Но ты говорила… — Это уже неважно, — перебила она. — Давай просто покончим с этим. Он тепло улыбнулся, убрав прядь волос с ее лица — жест был настолько нежным, что вызвал настоящий шок на лице Джинни. Рон вздохнул и повернулся к сестре. — Я и Лав… — начал он. — Мы вместе. И прежде чем ты начнёшь орать и засыпать меня вопросами, я скажу сразу: я её люблю. И это длится уже довольно долго, с лета. Он сделал паузу. — Так что да. Никто меня не зачаровывал, не заколдовывал. Всё так, как и должно было быть. И было бы… если бы я не был таким идиотом год назад и чуть не потерял, ту что так дорога мне. Все стояли в полном шоке, глядя на Рона, который уже не скрываясь, обнимал Лаванду за талию. Его ладонь лежала там уверенно и привычно — не как у человека, пойманного с поличным, а как у того, кто наконец перестал прятаться. Они нежно смотрели друг на друга. Во взгляде Рона было облегчение, будто он слишком долго тащил за собой груз недосказанности и наконец смог его сбросить. Лаванда мило улыбалась ему в ответ и в этой улыбке было что-то настоящее: не напускное кокетство, а бесконечная радость. Словно теперь, когда всё сказано вслух, можно наконец выдохнуть и не скрываясь просто быть вместе открыто. Джинни стояла неподвижно, будто её пригвоздили к полу. Такой исход она не просто не ожидала — он не укладывался в ее голове. В памяти всплыл момент, как она повернулась, проходя через портрет, и увидела, как Лаванда наклонилась к Рону и что-то тихо шепнула ему на ухо, как он улыбнулся, не отстранившись. Тогда её накрыла чистая и слепая ярость. Она перехватила взгляд Лаванды и бросила в ответ холодный, колкий, полный плохо скрытого вызова и Браун, не сказав ни слова, быстро ушла наверх. Джинни почти автоматически решила: сейчас будет разнос и она устроит Рону такую выволочку, что мама не горюй! Но она облажалась по-крупному. Выставила себя идиоткой и хуже всего — подставила Гермиону. Прямо перед всем факультетом. Это осознание ударило резко и больно. Джинни начала лихорадочно бегать взглядом по гостиной — и почти сразу наткнулась на карие, грустные, разочарованные глаза у самого входа. Гермиона стояла там, словно не до конца понимая, где находится. Джинни сделала шаг вперёд, затем ещё один, и голос сорвался почти шёпотом: — Гермиона… Это тоже было ошибкой. Вся гостиная, словно по команде, повернула головы. Взгляды — десятки взглядов, сомкнулись на ней. Гермиона почувствовала это физически, как будто даже воздух вокруг стал тяжелее. Кто-то смотрел с сочувствием, кто-то с любопытством, кто-то с издевкой. Ей казалось, что все уже всё решили за неё, что каждый в этой комнате уже сложил свою версию, дал ей роль, придумал мотивы. И вот тогда пришёл настоящий ужас. Ведь она больше не думала ни о Роне, ни о Лаванде. Ей было плевать, но кому она что докажет? — Как теперь это объяснить? Как оправдаться, если сказано уже слишком много? Если слухи родились прямо здесь, на глазах у всех? Если её имя уже мысленно связали с чужими чувствами? Она стояла, не в силах пошевелиться. Ноги словно приросли к полу, сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Хотелось исчезнуть, стать невидимой. Когда Джинни сделала ещё пару шагов в её сторону, Гермиона поняла, что она не выдержит. Ни слов, ни взглядов, ни сочувствия, и у нее не было сил на объяснения, распросы, уточнения... Не придумав ничего лучше, она резко развернулась… и рванула с места. Мантия взметнулась, шаги эхом ударили по камню, и через секунду она уже бежала по коридорам Хогвартса, оставляя за спиной шокированную тишину гостиной и вечер, который для нее разбился вдребезги окончательно. Примечание автора: Огромное-преогромное спасибо, что дочитали эту главу до самого конца и что дождались её вместе со мной! Сейчас у меня правда очень плотный график в жизни, но клянусь всеми волшебными палочками — я ни за что-никогда не брошу нашу историю! Это моё маленькое сокровище, и я продолжу её писать для вас с любовью 💖 Как и обещала раньше, мне так хочется показать и раскрыть каждого персонажа по-настоящему. В этой главе мы наконец-то увидели побольше Рона и Лаванды — её мотивы, чувства, всё-всё! Теперь, кажется, многое стало понятнее, правда? 😌 И согласитесь… на её месте почти каждая бы так отреагировала на Гермиону, ведь так? 👀💭 Знаю-знаю, в этой части почти не было Драмионы, но обещаю: в следующих главах она будет в полном объёме, с бабочками в животе и всем-всем, что вы любите! 🦋💕 Как вам глава, мои хорошие? Очень-очень жду ваших комментариев, они меня вдохновляют так сильно, что слов не хватает описать! 🥹🌟 И не забываем про наше уютненькое сообщество в Телеграме: https://t.me/lumus_maksima До скорой встречи в следующей главе! 🌙✨