All the Noise Between Us

Дождь не шёл – дождь ломал мир. Он бил по стеклу так, будто хотел его пробить; вода стекала косыми струями, сливаясь в мутные дорожки, и фонарь у дороги расплывался в жёлтое пятно, которое каждую минуту вздрагивало от вспышек молнии. Гром катился низко, тяжело, с той особенной глубиной, когда кажется, что звук проходит не по воздуху, а по костям – не страшно, просто ощутимо. Как удар сердца. Как напоминание: мир большой, а комната маленькая, и в этой маленькой комнате всё вдруг становится слишком настоящим. Уилл стоял у окна, ладонью стёр с запотевшего стекла круг и смотрел на улицу, хотя видел там почти ничего, только движение воды, только темноту, только как ветер гнёт ветки у соседского двора. Он слушал, как ливень захлёбывается на крыше, как вода шипит в водостоке, и пытался держать в голове одну простую мысль: это просто дождь. Это просто погода. Просто погода, из-за которой Майк сейчас в его комнате. За спиной скрипнуло – кровать, пружины, движение. Уилл не обернулся сразу. Он боялся, что если обернётся, то увидит Майка слишком близко к себе в этой реальности, и у него не получится сделать вид, что всё нормально. — Ты правда думаешь, что твоя мама меня сейчас выпустит? — голос Майка прозвучал так, как звучит, когда он пытается шутить, но шутка не держится на языке. — Она меня съест. Скажет, что я самоубийца. Уилл заставил себя вдохнуть ровно и всё-таки повернулся. Майк стоял у двери, мокрый. Не насквозь, но достаточно, чтобы тёмные пятна расползлись по плечам и груди его футболки, чтобы волосы липли к лбу и вискам, чтобы на кончиках прядей блестели капли. Он держал в руке свою куртку, и вода капала с неё на ковёр, оставляя маленькие тёмные точки. Майк смотрел на эти точки так, будто они его оскорбляли. Уилл поймал себя на идиотской, неуместной мысли: он выглядит как из какого-то сна. Как будто его только что вынуло из дождя и принесло сюда, ко мне. От этого стало жарко. — Она тебя не съест, — сказал Уилл, и голос его прозвучал чуть выше, чем хотелось. Он откашлялся. — Она просто.. будет рада, что ты не пошёл по этой воде обратно. Майк поднял взгляд. В его глазах было то, что всегда было последние месяцы: напряжение, которое он носил как вторую кожу. И ещё – что-то другое. Слабее. Более открытое. Как будто гроза и правда отрезала все пути назад, и теперь уже нельзя было просто сказать «ладно, пока» и уйти. — То есть.. — Майк сглотнул, и кадык дёрнулся, — я могу остаться? Я хочу, чтобы ты остался, — подумал Уилл так ясно, будто кто-то произнёс это вслух. Но вслух он сказал другое – безопаснее: — Да. Конечно. И всё равно это прозвучало как обещание. Майк выдохнул, медленно, как будто до этого держал дыхание. Он стянул кроссовки, оставил их у двери, и в нос ударил запах мокрой ткани, дождя. Нужно было сделать что-то нормальное. Обычное. Чтобы занять руки. Чтобы занять голову. — У тебя футболка мокрая, — сказал Уилл. — Ты простынешь. Майк посмотрел на свою футболку, будто заметил её впервые. — Я не простыну. — Простынешь, — упрямо повторил Уилл, потому что спорить о такой ерунде было легче, чем говорить о настоящем. — У меня есть.. — он замялся, потому что «мамин свитер» звучало бы странно. — Есть сухая. Я могу дать тебе. Майк поднял брови. — Твоя? Уилл почувствовал, как у него нагреваются уши. — Да. Просто большая. Но сухая. Майк помедлил секунду и кивнул, коротко. Слишком быстро, как будто боялся передумать. Уилл открыл ящик, достал самую простую домашнюю футболку – мягкую, растянутую, ту, в которой он рисовал, когда был уверен, что его никто не увидит. Он протянул её Майку и тут же пожалел, потому что Майк взял её и… остался стоять. — Где переодеться? — спросил он, но это было не про место. Это было про границу. Про то, что можно и нельзя. Уилл почувствовал, как горло стало сухим. — Можешь.. здесь. Я отвернусь. — Я не.. — Майк замолчал. Лицо его чуть дрогнуло, словно он хотел сказать «я не стесняюсь», но понял, что это будет звучать неправильно. — Ладно. Уилл отвернулся к окну, уцепившись взглядом за дождь, как за спасательную верёвку. Он слышал шорох ткани, слышал, как Майк стягивает футболку через голову быстрым движением, будто боялся, что если он будет медлить, то начнёт думать. Уилл не оборачивался. Он пытался не думать о том, что за его спиной – кожа, тёплая, живая, и что между ними всего несколько шагов. Гром ударил так близко, что окно дрогнуло. Свет мигнул. — Чёрт, — пробормотал Майк тихо — не испуганно, а раздражённо, будто гроза лично выбрала момент. Уилл улыбнулся, почти невольно, и это помогло ему не развалиться. — Всё нормально? — спросил он, всё ещё не поворачиваясь. — Да, — ответил Майк, и голос у него был чуть ниже. — Просто.. холодно. Слово «холодно» прозвучало странно. Потому что Уиллу было не холодно. Уиллу было жарко, так, как бывает, когда ты долго молчал и вдруг понимаешь, что сегодня тебя заставят говорить. — Готово, — сказал Майк через секунду. Уилл повернулся. Майк стоял в его футболке. Она была ему велика – спадала с плеч чуть шире, чем надо, рукава доходили почти до локтей. На нём это выглядело.. неправильно и правильно одновременно, как вещь не своего размера, но своего места. Уилл поймал себя на мысли, что хочет запомнить это. Хочет держать в голове картинку так, будто завтра Майк исчезнет и останется только память. — Подходит? — спросил Майк, пытаясь звучать легко, но у него не получилось. — Да, — честно сказал Уилл. — Тебе.. нормально. Майк посмотрел на него внимательнее. Как будто услышал в этом «нормально» то, что Уилл не сказал. Тишина снова сгустилась. Дождь бил по крыше, как по барабану. Гром прокатывался фоном. Дом жил своей жизнью где-то ниже поскрипывал, постукивал. Но их комната была отдельным миром. — Хочешь чай? — спросил Уилл, потому что иначе он мог бы сказать что-то совсем не то. — Хочу, — ответил Майк слишком быстро. — Да. Пожалуйста. Они спустились на кухню, сделали чай почти молча. И всё это время Уилл чувствовал Майка рядом – не как «друга», который пришёл переждать дождь, а как присутствие, от которого меняется воздух. Майк стоял слишком близко, когда тянулся за кружками. Их пальцы почти коснулись на секунду, и это «почти» ударило сильнее, чем реальное касание. Потом они вернулись наверх. Дождь не стал тише. Он будто решил остаться с ними. Майк сел на край кровати, обхватил кружку двумя руками и сделал глоток. Пар поднялся к его лицу, и на мгновение выражение стало мягче, как будто тепло изнутри подцепило что-то и успокоило. Уилл устроился на полу у кровати, спиной к матрасу, потому что сидеть рядом было слишком. Пока ещё слишком. Они молчали минуту. Потом две. И в этом молчании было всё: то, как Майк не писал ему некоторые вещи; то, как Уилл писал и стирал; то, как в компании всё всегда «нормально», а когда они остаются вдвоём – «нормально» ломается. — Уилл, — сказал Майк наконец. Он произнёс имя так, будто оно тяжёлое. — Можно.. поговорить? Уилл закрыл глаза на долю секунды. Открыл. — Да. Майк провёл пальцем по краю кружки, будто рисовал невидимую линию. — Я.. — он остановился. Снова начал. — Я сегодня, когда выходил, думал, что.. что всё будет как обычно. Уилл не перебивал. Он боялся, что любое слово с его стороны собьёт Майка, и тот снова спрячется в «как обычно». — Я думал, что приду, мы посидим, ты скажешь что-нибудь умное, как всегда, потом я уйду, и.. — Майк коротко, почти зло усмехнулся. — И я опять буду ехать домой и думать о том, что сказал не то. Что не сказал главное. Что вообще ничего не сказал. Уилл поднял взгляд. Майк смотрел не на него — куда-то в пространство, как будто легче говорить в воздух, чем в живого Уилла. — А сейчас.. — Майк сглотнул. — Сейчас ты говоришь: «останься». И дождь. И гром. И это всё выглядит так, будто.. будто у меня нет оправданий. Уилл почувствовал, как сердце стукнуло сильнее. Не от страха. От узнавания. — У тебя никогда не было оправданий, — сказал он тихо, прежде чем успел себя остановить. Майк резко перевёл взгляд на него и на секунду в его лице вспыхнуло что-то болезненное, будто Уилл попал в больное место. — Я знаю, — выдохнул Майк. — Я знаю, чёрт возьми. Я просто.. — он сжал кружку сильнее. — Я всё время думаю, что если я скажу это вслух, то всё станет.. настоящим. А если станет настоящим, то я могу всё испортить. Уилл не мог оторвать взгляд от его рук. От того, как белеют костяшки. Как дрожит большой палец. Он поднялся с пола медленно, почти осторожно – как будто резкое движение могло разрушить эту хрупкую честность. Сел на кровать, но не рядом. На расстоянии в ладонь. В две. — Ты уже всё сделал настоящим, — сказал Уилл, и голос у него дрогнул. — Ты просто.. не дал этому имя. Майк закрыл глаза. На мгновение – как будто от боли. Потом открыл снова. — В голове шумит, — признался он внезапно, и это прозвучало совсем не так как обычно. Слишком честно. — Как будто всё время кто-то говорит. Не голосами. Просто словами. Которые я сам себе говорю. И они не прекращаются. Уилл почувствовал, как в груди что-то сжалось. Потому что он знал этот шум. Знал, как это – когда мысли бегают кругами, и ты не можешь их остановить. — О чём? — спросил он мягко. Майк молчал секунду. Две. Три. Потом, не поднимая глаз: — О тебе. И тишина после этого слова была громче любого грома. Уилл почувствовал, как у него пересохло во рту. Он хотел сказать «я тоже», но это слово было слишком большим, слишком опасным. Он боялся, что если скажет «я тоже», то Майк отшатнётся – не потому что не хочет, а потому что испугается. — Майк.. — начал он. Майк поднял голову резко, будто решил: если сейчас не услышит, то никогда. — Я не знаю, что со мной, — сказал он, торопливо, сбивчиво. — Я знаю, что это звучит тупо. Но я всё время.. всё время возвращаюсь к тебе. Даже когда я пытаюсь думать о чём-то другом. Даже когда я должен.. — он смолк, и в глазах мелькнуло раздражение на самого себя. — Я пытался убедить себя, что это просто потому что ты мой лучший друг. Потому что мы пережили всё это. Потому что ты.. — он резко выдохнул, почти зло. — Потому что ты Уилл. Уилл не двинулся. Не моргнул. — А потом я увидел, что ты просто.. сидишь и смотришь на меня, как будто я – дом. И у меня в голове всё ломается, — прошептал Майк. — И я не могу понять, почему мне так страшно. Уилл почувствовал, как дрожь прошла по рукам. Он медленно, очень медленно протянул ладонь и положил её на кровать между ними. Не на Майка. Не на его руку. Просто – ближе. Как мост, который можно перейти, если захочешь. Майк посмотрел на эту ладонь так, будто она светилась. Будто в ней было разрешение, которого он ждал. Снаружи ударил гром – раскатистый, длинный. Молния на секунду осветила комнату, выхватив их лица: бледные, напряжённые, слишком живые. Майк медленно вытянул руку и накрыл ладонь Уилла своей. Это было простое касание. Два друга. Две руки. Но Уилл почувствовал это так, будто его ударило током. Майк не отдёрнул руку. Вместо этого он сжал пальцы сильнее. Потом ещё чуть-чуть. Как будто проверял: можно ли держаться. Не оттолкнут ли. — Я не хочу уходить, — сказал Майк почти шёпотом. — Не сегодня. Уилл вдохнул. — Тогда не уходи. И только тогда Майк посмотрел на него — прямо, наконец-то. Без попыток спрятаться. — Я не знаю, как это назвать, — признался он, голос дрожал. — Но я знаю, что это.. не проходит. Уилл медленно переплёл их пальцы. — Тогда давай не будем пытаться заставить это пройти, — сказал он, и в горле у него стоял ком. — Давай.. просто останемся здесь. Сейчас. Майк выдохнул, и этот выдох был почти похож на облегчение. Он потянул Уилла ближе – не резко, не требовательно. Осторожно, как будто боялся причинить боль, хотя никакой физической боли здесь не было. Было только то, как быстро бьётся сердце, как тесно в груди. Уилл придвинулся. И теперь их колени соприкасались. Тепло сквозь ткань. Реально. Никуда не деться. Они молчали. Долго. Потому что иногда слова – не самое главное. Майк поднял свободную руку и очень медленно коснулся пальцами щеки Уилла – будто спрашивал разрешение этим движением. Уилл не отстранился. Он наклонился чуть ближе сам. Чуть-чуть. Губы Майка были рядом. Слишком рядом. И всё, что Уилл успел подумать, было: пожалуйста. Пожалуйста, не отступай теперь. Майк сделал вдох – неровный, короткий – и сократил последние сантиметры. Поцелуй был мягким. Неровным. Слишком осторожным в начале – как будто Майк всё ещё проверял, не сон ли это, не ошибка ли. Но когда Уилл чуть приоткрыл губы и ответил, Майк выдохнул ему в рот – тихо, как признание – и поцелуй стал настоящим. Тёплым. Медленным. Таким, от которого у Уилла подкосились мысли. Майк отстранился на миллиметр, лоб к лбу, дыхание к дыханию. — Скажи мне, что я не.. — начал он, и голос сорвался. — Ты не сходишь с ума, — прошептал Уилл. — Ты просто.. наконец-то честный. Майк тихо усмехнулся – будто это одновременно смешно и страшно. — Я не умею быть честным, — признался он. — Только рядом с тобой. Уилл провёл большим пальцем по тыльной стороне его ладони. — Тогда оставайся рядом. И это «оставайся» было не только про дождь. Майк посмотрел на него так, будто в нём что-то ломалось и собиралось заново. Потом он потянулся к выключателю лампы и свет стал ещё мягче, почти ночным. Комната погрузилась в полумрак: только тени, только близость, только шорох дождя за окном. Майк лёг первым, неловко, будто не знал, куда деть руки. Уилл лёг рядом. Слишком близко. Но уже не «слишком». Майк повернулся на бок. Секунду смотрел, как будто запоминал лицо Уилла в темноте. Потом протянул руку и обнял его крепко, но осторожно. Будто если отпустить, всё исчезнет. Уилл уткнулся лбом в плечо Майка и выдохнул. — Я думал, ты никогда.. — прошептал он. — Я тоже думал, — ответил Майк, и голос у него был совсем тихий. — Но я больше не хочу думать. Я хочу.. быть. Уилл закрыл глаза. Снаружи гром ударил снова – глухо, далеко. Дождь продолжал лить. Но внутри было тепло. И спокойно. И удивительно просто: рука Майка на его спине, пальцы, которые иногда чуть сжимались, проверяя, что Уилл рядом. — Ты останешься утром? — спросил Уилл, не открывая глаз. Майк поцеловал его в висок – лёгко, как обещание. — Я останусь, — сказал он. — И завтра. И сколько надо, если ты.. если мы.. Уилл поднял голову, посмотрел на него. — Если мы что? Майк сглотнул. И впервые не отступил. — Если мы вместе, — сказал он хрипло. — По-настоящему. Уилл почувствовал, как внутри что-то отпускает – тугую нить, которую он держал годами. — Тогда да, — тихо ответил он. — Мы вместе. И Майк улыбнулся – маленькой, почти неверящей улыбкой и прижал его к себе крепче, будто боялся, что слова улетят. Они лежали в темноте, под шум дождя, и мир снаружи мог сколько угодно греметь и ломаться – здесь, в этой комнате, наконец-то было место, где можно было быть собой.