О цветах и людях

      Джисон очень любил цветы. Срезанные — за их аромат и красоту. Искусственные — за их неугасающую яркость. Нарисованные — за их нежность.       Но больше всего Джисону нравились цветы комнатные. Зелёный — его любимый цвет, и ему вовсе не нужно, чтобы его кактус всегда цвёл алым, или орхидея была усыпана белым. Нет, он просто хотел видеть их зелёными, растущими, здоровыми.       Но его цветы беззащитны перед его собственной депрессией. Он тыкал крестик над напоминалкой о поливе и устало прикрывал глаза, обещая себе полить их завтра. И ещё завтра. И ещё завтра. Он видел осыпающиеся листья и даже не смахивал их в мусор, оставляя на потом. Джисон отдёрнул штору и вздохнул, наблюдая за снегом и тусклой зеленью. На его окне стояли семь растений, и каждый из них увядал — прямо как отношения с теми, кто их подарил.       Вот мощный фикус. Чан подарил ему его ещё лет пять назад, когда они только начали работать вместе, и теперь это не просто растение — это дерево, со столь же твёрдой древесиной, как крепка их дружба.       Была крепка, пока Джисон не стал… Таким. Вялым, безэмоциональным. Не способным написать ни строчки. Не помогавшим старшим в работе. Обузой на любимой работе.       Чан не укорял его за это, он не говорил ничего плохого, когда Джисон вновь писал «я сегодня из дома». Вместо него Джисона укоряли опущенные листья, медленно осыпающиеся на подоконник.       Вот орхидея. Орхидея похожа на Чанбина — невероятно стойкая, мощная, но цветы её были очень нежны — тогда, когда эта орхидея ещё цвела — но теперь она лишь выпускала всё новые корни, вытягивая воду из воздуха, и раскидывала всё новые огромные листья, прикрывая старые, подсохшие.       Чанбин тоже не укорял Джисона. Он просто молча ждал его в студии и в зале, куда у Джисона не было сил прийти, и его печальный взгляд ощущался, как тупой нож — неприятно, но не смертельно.       Хёнджин — романтик, и его цветок соответствовал — это удивительной красоты розовая азалия. Но земля в горшке уже осела так сильно, что виднелись корни, а листики казались вялыми и тусклыми. Хёнджин — прекрасный друг, он правда пытался, он всегда писал первым и старался вытянуть Джисона на свет — но, кажется, даже он устал. Невозможно вытащить человека из болота, если ему там в целом-то нормально.       Феликс — Феликс в их компании какое-то время был экзотикой, диковинкой, прямо как эта эхеверия. Суккулент похож на розу — но куда сильнее, у него нет лепестков, у него листья, мощные, красивые. И от недостатка влаги и света он тянулся вверх всё сильнее, теряя свою красоту.       Феликс был из тех, кто много слушал — и поэтому Джисон к нему не приходил. Ему всегда казалось, что его проблемы глупые, скучные, одни и те же — уж точно не хуже проблем недавно переехавшего сюда друга. А Феликс всё продолжал тянуться к нему, всё пытался помочь, вечно напоминал — это всего лишь период привыкания к лекарствам, позже станет лучше — и почему-то это начало раздражать. И за это было стыдно ещё больше.       Сынмин подарил Джисону кактус на выпуск из школы. Сынмин был сам, как кактус — стойкий, колючий, но цветущий столь ярко и невероятно, что перехватывало дыхание.       Сынмин был, возможно, первым, кто заметил, что что-то не так. Он взял Джисона за руку, нежно, мягко — и втолкнул его в кабинет психиатра, строго сказав: «Я буду следить, чтобы ты не сбежал». И сидел весь час на скамейке напротив двери, а потом просто приложил свою карту к терминалу на ресепшене клиники и долго-долго сидел рядом, пока Джисон рыдал и рассматривал рецепт на антидепрессанты.       И Джисон боялся Сынмина так же, как боялся уколоться этими острыми шипами. Тот писал ему каждую неделю с вопросом о состоянии, предлагал сходить в аптеку вместе — и неужели всё было так плохо, что Джисону был нужен такой контроль?!       Венерина мухоловка — один из самых невероятных цветов на подоконнике Джисона, как Ян Чонин — один из самых невероятных людей, что он знал. Это капризный цветок, он требовал много света, воды, внимания, чёртовых насекомых из зоомагазина, в конце концов — но при этом упрямо отказывался умирать, когда Джисон забывал его кормить и поливать.       Чонин не говорил об этом всём. Такой же упрямый, как и его цветок, он отказывался понимать, что Джисон, кажется, всё для себя решил — и что его дружба людей тяготит, и что никто не хочет общаться с этой серой мышью, запершейся в квартире. Но даже он стал появляться реже.       Самый любимый и самый задушенный цветок на окне Джисона — это фиалка. Подарок Минхо на год отношений. На ней уже давно не было цветов, и её листья висели, но она старалась, всё ещё пыталась расти, выпускать новые листочки, даже бутоны иногда — вот только сбрасывала их почти сразу же, не получая должного внимания.       Джисон не мог понять, почему Минхо не сбежал. Его самый лучший, самый любимый друг, его нежная первая любовь, его всё — он не заслужил привязывать себя к этому камню, стремящемуся лишь на дно. Но привязал, и всё ещё держался рядом.       Он осторожно провёл пальцами по земле — и с удивлением понял, что ком был влажным, будто его поливали буквально вчера. Хотя сам Джисон откладывал напоминалку уже неделю, так почему…       Как раз в этот момент в коридоре раздался шум, потом хлопок двери. Нежный голос Минхо заворковал:       — Суни-я, малыш, привет! — слегка зашуршал какой-то пакет. — Это не тебе, жадина, это для Хани, ну-ка…       — Привет, чаги, — Джисон выглянул и увидел, как его самый любимый человек снимает куртку, покрытую капельками уже растаявшего снега. — Как работа?       Минхо поднял взгляд, улыбнулся так ярко, будто увидел солнце — и Джисон не мог не подойти совсем близко и улыбнуться в ответ.       — Дети опять болеют, — хмыкнул он, прижимая Джисона лицом прямо к колючему, чуть влажному от пота свитеру. Его руки сомкнулись за спиной, почесали меж лопаток. — Отменил обе вечерних группы хип-хопа, чтобы оставшиеся не перезаражали друг друга.       — Заботливый ты мой, — хмыкнул Джисон. — Сам-то не заболеешь?       — Я бы никогда, — фыркнул Минхо в ответ и легко, носком ботинка пнул пакет. — Возьмёшь? Там эти твои мухи дурацкие и чипсы.       Джисон присел на корточки, пока старший разувался, поднял перед лицом баночку, где бились несколько насекомых.       — Это ты поливал цветы? — тихо спросил он.       — Нет, конечно, это Дуни, — донёсся смешок сверху. — Или тот призрак, которого ты видел за окном на прошлой неделе?       От воспоминания — о том, как глупо он верещал, глядя на заснеженное дерево, и как Минхо вылетел с кухни с ножом в руке — Джисон рассмеялся.       — Спасибо, малыш, — он вновь встал на ноги, и Минхо тут же оказался невероятно близко, серьёзным взглядом изучая его. — А то я их так добью.       — Не добьёшь, — голос старшего был нежным. — Просто сейчас зима. Скоро будет весна, будет больше света — и всё будет лучше.       Джисон коснулся своим носом чужого, ласково притёрся щекой и закрыл глаза, выдыхая.