Psycho

      Тревожность стала что-то вроде привычки. Так часто Психея ее испытывала, что на седьмом году обучения в школе она уже не казалась какой-то чуждой, скорее даже роднее, чем радость.       Шляпа распределила её на Когтевран, почти и не думая, зато она часто думала, почему именно такой выбор? Но на первом курсе невозможно понять, за какие такие качества, которые она в себе и не знала, ее туда отправили.       Она жила в Лондоне со своей семьей: мама Хармони, папа Теодорус и старшая сестра Симфона. А вот ее саму зовут Психея, что значит «душа» с греческого. Видимо, родители думали, что, назвав так дочку они обрекают ее на какую-то хорошую жизнь, ведь в мифологии несмотря на запрет Афродиты, Психея не оставила Амура. Что сказать, как корабль назовешь, так он и поплывет.       Она была пятикурсницей с длинными черными прямыми волосами, которые она всегда носила распущенными, потому что по собственной неряшливости теряла резинки для волос, но часто откидывала пряди вперед, чтобы прикрыть ими лицо. За ними скрывались большие любопытные карие глаза, в которых когда-то, на первых двух курсах уж точно, горел огонек — любовь к Астрономии и Травологии, в которых она была очень хороша. Она и сейчас любила эти дисциплины, но показывала свою любовь к ним уже тише, чем раньше. Ее кожа всегда была бледной, это наследственность, но как одиннадцатилетняя девочка могла такое объяснить таким же одиннадцатилеткам? Она и слова «наследственность» на тот момент не знала. У неё, конечно, маловато снимков с того периода, но её старшая сестра, Симфона, говорила ей, что её кожа стала еще бледнее, будто бы Психея чем-то болела. Наверное, это было из-за долгих часов, проведённых за учёбой, но вряд ли именно её можно главной причиной того, почему Психея стала такой, скорее это волнение и тревожность. Ее пухлые розовые губы часто сжимались в тонкую линию, потому что она как-то раз услышала от какого-то мальчика, что её губы «неестественно» пухлые. Ей было тринадцать.       Письма из дома были краткими, в них слишком часто говорилось об ответственности и о том, что нужно не привлекать к себе внимание. Что ж, простая просьба оказалась куда сложнее, чем Психея ожидала.       У неё не было друзей. С середины четвёртого курса. (Казалось бы, вот просьба отца и выполнена, но нет, об этом позже.) Когда-то она входила в учебную группу — несколько застенчивых девушек, которые разделяли ее интерес к Травологии. Но близость с Психеей стала помехой. Она привлекала особое, нежелательное внимание некоторых ребят, и девушки одна за другой просто отвернулись от неё без объяснений: улыбки в коридорах стали сменяться извиняющимися гримасами. Она понимала. И винить их не могла. Дружба с ней была тяжелой вещью.       Поэтому она была одна.       Она преуспевала в учебе, потому что книги не требовали ничего, кроме ее внимания, и вознаграждали ее спокойной уверенностью. Уравнения Арифмантики были сбалансированы; звёздные карты подчинялись неизменным законам; даже самое нестабильное зелье, если точно следовать инструкциям, доводилось до совершенства. В мире людей нет такой логики. Особенно в мире, где жил Джеймс Поттер.       Он был настоящим гриффиндорским принцем, солнцем, вокруг которого вращалась вся Хогвартская солнечная система: такой блистательный, преуспевающий во всем за что бы не взялся. Староста, капитан команды по квиддичу, любимец почти всех. Когда смеялся Джеймс — смелись все. И по причинам, которые Психея так и не смогла до конца понять, она, Земля, столкнулась с ним, метеоритом.       Это началось на четвёртом курсе, примерно в то же время, когда его беспощадная компания против Северуса Снейпа достигла пика изобретательной жестокости. Возможно, она была просто еще одной его фигурой на доске, ещё одной «странной» ученицей, на которую можно было нацелиться. Возможно, её молчание и стало провокацией. Все, что она знала, это то, что в один прекрасный день она была невидимкой, а на следующий — оказалась в центре его не слабеющего внимания.       Ей дали прозвище «Психушка». Нет, не Джеймс или кто-то из его друзей. Это случилось куда раньше, на первом курсе каким-то мальчиком, который заметил схожесть её имени с этим словом. Но это было сказано в процессе коллективного смеха, тогда, когда Психея и догадаться не могла, что это закрепиться за ней в куда более негативном ключе.       Джеймс же называл её так, словно это был диагноз, но поставленный с такой мерзкой ухмылкой, от которой его карие глаза заблестели за стёклами очков.       — Эй, Психушка! Стала ходить намного быстрее? Ты загораживаешь солнечный свет.       — Заблудилась, Психушка? Библиотека там, если ты окончательно не съехала с катушек.       Никто на тот момент не задумывался о чувствах одиннадцатилетней девочки, потому что «они же дети, они просто играют».       Это прозвище прижилось в его кругу: вечно смеющийся Сириус Блэк иногда пародировал ее нервные вздрагивания, Ремус Люпин был не таким злонамеренным, но тоже участвовал в этом, чтобы не получить от друзей какой-нибудь комментарий о его неуверенности и трусости, и даже Питер Петтигрю тихо хихикал. Она была «Психушкой Беллами», и это прозвище прилипло к ней, как колючка к мантии.       Но интерес Джеймса не ограничивался случайным публичным унижением. Он стал целенаправленным, хищническим. Он научился находить её в самых укромных местах: в укромном уголке во дворе, на последнем ряду в классе Истории магии, за определенным столом в секции Теории магии в библиотеке. Он материализовывался, часто в компании своих приятелей, и у нее перехватывало дыхание.       Его любимой игрой была погоня. Не в буквальном смысле, не с грохотом бега по коридорам, то было для Снейпа. Для Психеи же он придумал более изощренное и пугающее преследование. Он загонял её в угол, расслабленно и уверенно блокируя путь к отступлению, и просто разговаривал. Он задавал навязчивые вопросы дружелюбным тоном, в котором сквозила притворная забота.       — Как там твоё психическое здоровье, Психея? Видишь сегодня каких-нибудь маленьких демонов?       Или же комментировал ее внешний вид:       — Ты выглядишь неважно. Беллами, ты вообще питаешься? Или дело в том, что ты читаешь в темноте?       А потом, на пятом курсе, добавилось ещё одно испытание: домашние задания.       Это началось после особенно жестокой тренировки по квиддичу, как она слышала его жалобы в коридоре.       — Эванс хочет обсудить сочинение по Трансфигурации, а я еще даже ничего не нацарапал в пергамент. МакГонагалл будет не в восторге.       Его взгляд упал на неё, прислонившуюся к каменной колонне. На его лице медленно расплылась расчётливая улыбка.       — Психушка, — сказал он, и в его голосе больше не было нытья, он звучал ровно и властно. — Ты ведь лучшая в этом году по трансфигурации, не так ли? Маленькая всезнайка.       Она попыталась что-то пробормотать в ответ и отойти в сторону.       — Будь умницей, — сказал он, подходя ближе и понижая голос. — Моё сочинение, это же будет не трудно, так? Оно должно быть у меня завтра утром перед завтраком. На нашем месте.       Наше место. Как будто это было чем-то само собой разумеющимся. Её сердце бешено колотилось.       — Я... У меня есть дела и своя домашняя работа, — прошептала она едва слышно.       Его улыбка не дрогнула, но взгляд стал чуть более суровым.       — И ты легко справишься со своей. Это просто... дополнительная оценка. Для меня. Или ты хочешь, чтобы я рассказал всем о том маленьком инциденте в прошлом году со слизью флоббер-червей и, э-э, случайным колдовством в женском туалете? Как там его назвала Эванс? Ах, да, цитирую: «пренебрежения элементарными правилами гигиены».       Он помнил каждые ее провалы, как коллекцию фантиков от конфет.       Пришлось выполнить его просьбу. Она не спала до трех часов ночи, глаза слипались, а кисть уже болела выводить каждую следующую букву, но она продолжала, пока не дошла до подписи, выведя аккуратно «Джеймс Поттер». На следующий день он забрал у нее «свое» сочинение в коридоре, который был очень нелюдим, проговаривая:       — Я знал, что ты поступишь разумно, Беллами.       Это стало привычным делом.       Всякий раз, когда он был «занят» — что было эвфемизмом для его непрекращающихся, бесплодных попыток добиться Лили Эванс, — Психея делала задания за него. Он находил её, озвучивал своё требование с весёлым, угрожающим видом, и она подчинялась. Зато публичное унижение прекратилось хотя бы на чуть-чуть.       Она просто смирилась с этим, потому что это было банально проще, чем альтернатива: повышенное внимание, более громкие насмешки, возможность «розыгрыша», которая могла быть гораздо более пугающей с физической точки зрения, чем любое обидное слово.       Он смотрел на неё сверху вниз, не сводя глаз с её бледного лица, раскрытых от страха глаз, которые она никогда не поднимала на него, ведь ей не нравился зрительный контакт с ним, и приоткрытых в безмолвном вздохе губ. Иногда на его лице появлялось странное, нечитаемое выражение — не доброта, а какое-то напряженное, собственническое любопытство, как будто она была редким, пугливым существом, которое он должен был приручить. Хотя он сделал это уже сейчас. Эта «зверушка» была ему по нраву, потому что, кто еще бы сделал для него что-то по первому зову?       — Умница, — бормотал он, и похвала звучала кисло и снисходительно.       Затем он поворачивался и со смехом возвращался к своим друзьям, оставляя её в холодной, привычной тишине.