Break Up, Break In

Весь вечер небо хмурилось, смыкая кустистые брови кучевых облаков, и к наступлению сумерек разразилось яростным ветром. Он трепал кроны деревьев будто зеленые тряпки и слышно было, как стонут их ветви под натиском стихии. В унисон им стонали и стены аванпоста. Столбы были глубоко вбиты в землю, но бревенчатый короб, установленный на высоте в три человеческих роста от земли все равно пошатывало. Харука, которому никогда до этого не приходилось встречать ночь в дозоре, встревоженно оглядывался по сторонам. Хоть бы не дождь — стены были только до пояса, так что шквальным ветром всю воду залило бы к ним. Кони внизу тоже всхрапывали и поворачивались задом к ветру. — Это ненадолго, — успокаивающе произнес Суо, которому по досадной случайности тоже выпало быть здесь. Ну, как произнес — в меру вежливо переорал шум ветра. — Быстро пронесет. — Чтоб ты прав был, — искренне огрызнулся Харука. В этот миг что-то протяжно, жалобно хрустнуло, и древко флага Бофурин обломилось. Вихрь вцепился в ткань и потащил было прочь, но Харука оказался быстрее — подскочил, вцепился в угол и дернул на себя. Не тут-то было! Мощным порывом ветра его чуть не стащило со смотровой площадки, и ему пришлось упереться и рукой, и ногами в стену. Парус полотна надулся еще, левое запястье прострелило болью от костяшек пальцев, но тут подоспел Суо и вместе они втащили знамя за бревна, где ветер не смог бы его обтрепать. Небо понеслось мимо рваными, черными клубами. Клубы цеплялись за ветки и оседали в траву. Вскоре их и вовсе не осталось. Суо оказался прав — не прошло и получаса, как все стихло, и сумрак стал серым. Закрапал мелкий дождик, успокаивающий и холодный. — У тебя кровь, — заметил Суо, когда Харука закончил приматывать полотно флага обратно на место. — Дай посмотреть. Он завозился с небольшой лампадкой и вскоре на смотровой площадке стало светлее. Харука недоверчиво скривился: — А ты поди целитель, да? Суо прищурился и усмехнулся: — Должен был быть. Не сложилось. Давай руку. Харука уступил. На самом деле у него не шевелились мизинец и безымянный, и он успел предположить, что сломал их — так бессовестно и гадко они болели, отдавая в локоть. Боль просочилась в запах, он сам мог различить тонкие ноты кислоты. Суо наверняка учуял. — Суставы выбило, — констатировал он, пренеприятно ощупав кисть. — Не смотри сюда, пожалуйста. — Да что я, маленький что ли… — насупился было Харука, но все же отвернулся. Что-то щелкнуло. Громко, почти что в ушах. Боль прокатилась и затухла, оставив ноющее чувство в костях. Харука выругался и вернулся взглядом: теперь рука выглядела нормально, только из-под сломанного ногтя сочилась кровь. Суо остановил ее чистым кусочком хлопка, бережно извлеченным из небольшого ящичка на полу, где хранилось необходимое. — Ну, теперь можно снова спокойно тобой наслаждаться, — с чувством выполненного долга отпустил он Харуку и недвусмысленно повел носом. — Как же ты заебал, — проворчал Харука. Поднялся и уставился в надвигающуюся темноту. — Как меня только угораздило с тобой попасть сюда. В дозор всегда выходили по двое. Аванпост располагался на холме в паре километров от дома и обзор отсюда был в разы лучше. Как на ладони лежали деревни, уже погасившие огни, блестели мокрыми полосами утоптанные дороги. Вообще сегодня была очередь Кирю, но ему то ли нездоровилось, то ли еще что, и Цубакино выбрал Харуку на подмену. Подумал ли старший омега об их с Суо военном нейтралитете или вовсе не знал о нем, осталось загадкой. Но вот они были здесь, высоко над землей, а внизу две коротко привязанные лошади хрупали зубами тонкую кору с кустарника. — На то была воля богов, — с театральной покорностью вздохнул Суо. Харука принюхался. Благовония. Всегда сложный, терпкий, неразделимый на составляющие запах, в котором то апельсин заиграет, то какая горькая трава, но всегда сладковатый, что на языке тошнота отзывается. Если все же случится так, что Умэмия себе его не оставит, то уж Суо Харука точно не даст. Злорадно ухмыльнувшись, Харука продолжил смотреть по сторонам. Прошлая ночь в его голове вообще не отпечаталась. Он просто чудесно выспался и с удовольствием бы провел сегодняшнюю под боком Умэмии — так спокойно и легко на душе давно не было — но глава еще днем уехал в Шимо-но, зависимую деревню на западе, и обещал вернуться не раньше завтра. Потекла нескончаемой гладью шелка серая от туч ночь. Суо заварил чай. Чашечки были маленькие, так что кипятка с травяным вкусом в них помещалось всего на пару глотков. Ну, что ж. Как везде. Харука именно поэтому предпочитал пить воду. Ее наливали в большие керамические пиалы и можно было не задумываться об этикете. Никто никогда не следил, быстро ли пьет он воду и сколько ее он в себя опрокинул. К чаю отношение было иное, и Харука не любил его в первую очередь за это. Однако, после двух чашечек того, что сделал Суо, усталость и боль как рукой сняло. — Ну так это специальный сбор с жэньшенем, — кивнул Суо, когда Харука ему сказал об этом. — Нам еще до рассвета глаз не сомкнуть. — Здесь всегда так? — не выдержал Харука через некоторое время, когда ночные птицы, наконец, подали голоса и начали перещелкиваться со всех сторон. — Мм? — учтиво намекнул Суо, что вопрос следует развернуть. Харука не нашелся со словами. Попробуй объясни это. С тех пор, как он оказался в Бофурин, он почему-то не был один. Никак не получалось остаться наедине с собой, а если это и случалось ночью, то он не чувствовал радости от наступления темноты. Дома это было лучшее время. Ночью никого не было рядом, он был один, и очертания его собственного тела терялись. Он будто переставал быть и это было хорошо. Потому что быть означало воевать. Воевать с насмешливыми исподволь взглядами альф, которые всегда считали, что ему в их рядах не место. Уворачиваться от недовольства Чики, которого на тренировках нельзя было победить. Был Эндо, но Эндо был глашатай Чики. А еще были перешептывания от старших, всегда летевшие в спину. Из-за них казалось, что отец не умер, а до сих пор бродит по поместью и все злится, злится. Говорили, он ни разу не взглянул на Харуку с момента рождения. — Знаешь, — плавно перехватил наступившую тишину Суо. — Я ведь тоже в Бофурин совсем недавно. Как и Нирей, и Кирю. Все, кто служат во внутреннем дворе, или новички, или омеги, или альфы, что больше не могут нести воинскую службу. Но я пришел сюда специально, потому что здесь я могу не лгать себе. Он подошел, оперся ладонями на бревенчатую стену. Над холмами из-за мозаики серых облаков высунулся тонкий месяц. Еще пара ночей и он исчезнет. А потом родится вновь, смотря уже в другую сторону. — Вон там, — указал Суо между кромешной тьмой горизонта и опаловым серпом, — была моя деревня. Наш род всегда занимался врачеванием, но я лишь средний сын, поэтому всего искусства мне не успели передать. Знаешь, кто чаще всего приходил за снадобьями? Омеги. Для себя, для мужей, для детей. Большинство из них не были злыми или какими-то плохими людьми. Но им всегда было хуже всех. А я никак не мог понять, почему. Ведь если они другие, то разве им не нужны были бы другие лекарства, другие травы, разве их руки и ноги не росли бы по другому? Разве их меридианы совпадали бы с таковыми у альф? Я не видел разницы. Поэтому, когда нашу деревню сожгли, я пришел сюда. — Хорош заливать, — фыркнул Харука. — Можешь не выставлять себя этаким не таким. Твои шуточки тебя с головой выдают. — А, так ты на меня злишься за них? — притворно удивился Суо и, заметив гримасу Харуки, рассмеялся. — Прости-прости. Но я не перестану. Ты очень приятно пахнешь, а когда злишься или нервничаешь — пахнешь сильнее. Не могу отказать себе в удовольствии. — Какое же ты мудло, — потер зачесавшийся от игривых нот цедры нос Харука. Признание Суо его отчего-то не взбесило. Наоборот, будто бы легче жить стало. — Зато со мной никогда не скучно, — улыбнулся Суо. — Мне нравится в Бофурин. Единственное, к чему я долго привыкал, так к постоянному шуму в голове. У нас была небольшая семья, поэтому и по связи я слышал только отца и брата. А здесь как иногда начнут болтать, так приходится закрываться. Харука запустил руку в корзинку, достал онигири. Интересно, как это? Его связь никогда не была чем-то, что невозможно заткнуть. Там всегда была тишина, и он привык о ней не думать. — Получается, ты никогда не один? — уточнил он, стараясь не смотреть на Суо. — Ну, скрыть мысли и не слушать можно. Но если стало скучно, то ребята всегда рядом. — А ты слышишь только тех, у кого одна с тобой метка? — В первую очередь, да. Но, в принципе, можно достучаться до любого в стае, кого знаешь. Просто на другие группы нужно прям сосредоточиться. А ты разве никогда не… Суо не успел задать вопрос. На далеком холме вдруг загорелся желтый огонек, с каждым мгновением становившийся все ярче. Сигнальный огонь. — Вот черт! — рявкнул Харука, перемахнул через стену на площадку, где была установлена громадная железная чаша и ударил огнивом. Полетели искры, мелкий хворост вмиг подхватил пламя, и вскоре огонь запылал уже над склонами владений Бофурин. Суо уже ждал его внизу: — Цубакино-сан приказал возвращаться. Харука еще раз бросил взгляд на сигнал. Желтый. Угроза нападения на деревни. Зажгли далеко, с северо-запада. Но ведь на западе… — Суо! — Харука взобрался в седло. — Скажи Сугишите, чтобы седлал Аоя. Умэмия сейчас ближе всех к западу, я отгоню ему коня. Его расчет был прост: сейчас будут поднимать все боевые силы. А это не одну лошадь надо вывести. Пока соберутся, пока разделятся. А это все время. Умэмия вряд ли поедет сначала домой, а потом на помощь. Суо на миг задумался, но потом кивнул: — Цубакино-сан дал добро. Едем быстрее. До поместья домчали быстро, словно от демонов бежали. Влетели в ворота, проскочили широкую дорожку внешнего сада. У конюшни уже было неспокойно, но суматохи, какой ожидал Харука не было. Каждый знал, что ему делать: отряды строились, запасное оружие выносили и подавали, крепили к седлам. Аой уже стоял в боевой сбруе, навострив уши и нетерпеливо хлеща себя хвостом по бокам. С седлу уже были приторочены катана и разобраный тосей-гусоку — легкий доспех с отметками Бофурин на пластинах наплечников. Харука остановил своего коня рядом, но Сугишита поймал его под уздцы: — Этого запасным бери. Точно. Как аккуратно не пристегивай, а все равно можно нагрубить. Харука кивнул и быстро перебрался на Аоя. Жеребец захрапел, нетерпеливо копая копытом землю, и сорвался с места сразу же, стоило Сугишите привязать вторую лошадь к седлу, а Харуке прижать пятки. Дорога на запад была одна-единственная, и Аой, очевидно, ее знал. Харука сидел крепко, вцепившись в гриву. Это не был размеренный, ленивый галоп, каким удостаивал его конь во внешнем саду. Невольно вспомнились слова Умэмии: «зачем принуждать силой к тому, что нравится». Они летели, как летят пущенные твердой рукой стрелы из дальнобойного лука, и ветер звенел в ушах. Как же Харука сейчас хотел слышать. Знать, о чем говорят, какие решения принимают. Достучаться до Умэмии и сказать «я скоро». Хотя, наверняка Цубакино уже ему все передал. А значит, просто не отвлекаться. Тректактье галопа превратилось в мантру. Загорелись легкие от быстрого темпа. Промелькнули поля серыми полосами, мгновением осталась позади лиственная роща. Наконец, впереди показались огни. Деревня не спала, больше нет. Прищурившись, можно было различить людей, сновавших туда-сюда с факелами, высокое ржание лошадей. Харука уже привычно подобрал поводья одними пальцами. Аой развернул уши на него и перешел в рысь. В деревню въехали быстро, но аккуратно. Харука приподнялся на стременах, оглядываясь по сторонам. Где же, где? — Харука! Аой свернул раньше, чем Харука понял, откуда раздался голос. Умэмия стоял возле рекана. Обеспокоенным он не выглядел. При оружии, в походной одежде, но без малейшей брони. Как же хорошо, что дома все положили. Харука спрыгнул с седла: — Держи. Говорили, что вроде отправят отряд сюда на помощь, но… — Харука, все в порядке, — Умэмия положил ладонь на его плечо и одновременно почесал лоб Аою, ткнувшемуся в него носом. — Да, сюда сейчас подойдет небольшой отряд поддержки. Но вы с ними зачистите разбойников, что будут здесь в скором времени, а после двинетесь к северу, к деревне Танигучи. — Которая у входа в долину? — поспешил вспомнить Харука. — Но… — У нас прорыв на границе. Решите вопрос здесь, потом помогите в Танигучи. Я с основными силами двинусь к Хиираги. Отсюда мне действительно будет быстрее. Спасибо, Харука. — Я хочу с тобой! — он не успел подумать, просто выпалил и это было честно до боли в сердце. — Мне нужны мечи здесь, — Умэмия потрепал его по волосам. — Ты не подведешь меня? Внутри все полыхнуло. Горько, больно, страшно. «Я не могу надеяться, что он вернется. Это не рейд, это война» — зазвучало в голове срывающимся голосом Рэна. Харука отпрянул, выворачиваясь из-под ладони: — Еще спрашиваешь! Только ты сам там… Хотелось сказать «осторожнее», но это было такой глупостью. Но если вдруг… то рухнет все. Не будет больше дома с онсэном, с сэмпаем, с товарищами, которых и без связи Харука начал привыкать видеть и слышать. Не будет людей, смотрящих на него, как на человека. — Харука, — Умэмия поймал его подбородок и коротко поцеловал. Зашумели раскидистые ветви, презирая надвигающуюся грозу. — Я вернусь. Наведу порядок и вернусь. Береги себя. После он быстро вскарабкался в седло, и Харука, наспех отцепив свою лошадь, невольно залюбовался: Аой развернулся навстречу ветру, тот всхолыхнул и гриву коня, и сдул пряди волос с лица Умэмии, обнажив лоб и короткий шрам на брови, и это было полотно, прославляющее дайме. Но оно тут же исчезло: Аой умчал своего всадника прочь, довольно задрав хвост. Харука запретил себе волноваться и тоже влез в седло. К нему уже стягивались воины из Бофурин. Цугеура привез ему нагрудник, наплечники да короткий кусазури из грубой кожи. Последним, на гнедом, взмокшем от быстрого бега, меринке примчался Суо: — Сначала здесь, потом в Танигучи? — Харука кивнул, затягивая последние шнуры доспехов. — Харука-сан, вы за главного. Цубакино-сан так распорядился. Я буду помогать со связью. Харука вздрогнул. В каком смысле? Почему он? Он без году неделя в Бофурин, почему сейчас? В пору было орать «да вы издеваетесь!», но на него смотрели без малейшего недовольства, а с ожиданием. Харука обвел свой небольшой отряд взглядом, пересчитал. Суо, Цугеура, Анзай, Сугишита… Все примерно его возраста. Нужно было сосредоточиться. Сосредоточиться на важном. — Что у них там в Танигучи? Суо прислушался: — Отряд Рэн-сана ведет бой. Численное преимущество не на их стороне. Но сколько разбойников будут тут еще неизвестно. Быть может, и у Харуки не будет достаточно людей. Делить и без того небольшой отряд было опасно. — Пусть продержатся, — приказал Харука. — Мы двинемся навстречу противнику. Раньше начнем — раньше закончим. Отряд вскинул мечи в поддержку. Раздался боевой клич, и Харука немного растерялся, не зная, чего кричать. Запах ударил в нос — общий, неразличимо-единый, стальной и острый. Что это вообще такое было? Куда делись благовония, цветы, корица, чай, абрикос, все другие запахи, такие разные и непохожие? Ничего лишнего больше не существовало. Страх осел и растворился в железе, сменившись тишиной внутри. Харука развернул коня к западу. С такой силой они сметут любого.

***

Рассвет застал их посреди дороги, возвращающимися в поместье Бофурин. До дома надеялись добраться к полудню. Харука ехал по левую сторону от Рэна. Тот едва не дремал на ходу, раненая рука его висела на перевязи. Позади, наконец-таки без шуток, плелся Суо. Остальной отряд растянулся на добрых пятьдесят кэн. Не удивительно. Устали и люди, и лошади. Группка разбойников, напавшая на западную Шимо-но, была небольшой и разрозненной, словно собранной из вчерашних крестьян, толком не умевших ни мечами, ни луками пользоваться. Именно их и заметили дозорные дальнего аванпоста. Так что тут отряд Харуки едва ли мог пострадать. Обошлись царапинами, да только боевой настрой раздразнили. Основной удар пришелся на Танигучи. Небо свидетель, никто так не гнал коня, как Харука, зная, что там противника сдерживает Рэн. Подоспели вовремя — ударили сбоку, смешали ряды и вскоре смогли обратить в бегство. Командование Рэн тут же забрал на себя, стоило им появиться, даром, что левая рука ему отказала. Харука невольно восхитился сэмпаем, не дрогнувшим даже когда вражеский меч ударил по левому наплечнику. Теперь это, конечно, аукнулось, но в тот момент Рэн словно и не заметил. А потом, когда основные силы нападавших удалось отбросить, до самого утра пришлось носиться по подлескам и болотам, вылавливая оставшихся врагов. И вроде бы всех выловили. Харука обернулся. Суо, Цугеура, Сугишита… Цубаки всех альф выслал, никого в поместье не оставил. Сильный отряд получился, ничего не скажешь. Интересно, как там на границе? Харука бросил взгляд на север, мимо восходящего солнца. Рэн вдруг встрепенулся, насторожился, как охотничий пес, заслышавший в камыше утку: — Умэмия-сан… добрались, — потом зажмурился, прислушиваясь изо всех сил. — Хиираги говорит, теперь переломят. Дорога из расслабленной превратилась в напряженную. Харука обернулся на Суо. Тот обеспокоенности не выказывал. Видимо, от Цубакино вестей не было. Это Рэн по прямой связи вслушивался в далекое жаркое сражение. Харука потрепал коня по шее. Шкура у него до сих пор была мокрой и липкой от пота. Нет, на таком в бой не поедешь и полсуток пути не осилишь. Упадет замертво. — Харука-сан? — вопросительно позвал его Суо, очевидно заметив перемену в запахе. — За коня беспокоюсь, — отмахнулся Харука. — Отдыхай пока. И постарался пригасить тревогу. Нельзя было сейчас никого пугать неслучившейся угрозой. Рэн вон почти не пах, хотя, очевидно, ему было ни разу не легче. Лишь когда за очередным поворотом показались знакомые ворота с красными столбами, он вновь нарушил тишину: — Отбились. — Харука уставился на него с немым вопросом, требуя подробностей. — Все в порядке. Живы. И тут же зашумели радостно за спиной ребята. Очевидно, и до них дошли новости. Послышалось улюлюкание, кони перешли в тряскую рысь, и вскоре Харука с Рэном оказались посреди озера общей радости. Громче всех вопил Цугеура, потрясая пудовым кулаком, кривил нос Сугишита, делая вид, что не при чем. Но запаха недовольства от него не было. Молодые ели отряхивали искристый снег со своих лап, звенели колокольчиками синицы, благостно тлел ладан благовоний. Харука вдохнул полной грудью. Это был запах весны, запах победы, и он, поддаваясь настроению, толкнул коня пятками, прикрикнув от теснящихся внутри чувств. Запахло талой водой, она надломила лед на реке, и тот тронулся.

***

В первый день новолуния поместье шумело пчелиным ульем. Харука настроение уловил сразу: оно было игривым, предвкушающим, совсем не похожим на тревожный рой, что не утихал пару дней после инцидента. Весело насвистывал какую-то мелодию Цугеура. То ли мелодия была сложная, то ли у него не было слуха, но Харука не мог ее уловить. Нирей носился то туда, то сюда с полотенцами, еще с полотенцами, с юкатами, еще с юкатами, и Харуке начало казаться, что в Бофурин стало как минимум три Нирея. В патруле обошлось без происшествий, зато Котоха и Цубакино выдали целый список, что нужно было докупить в деревнях, и возвращались, обвешав лошадей тяжелыми корзинами и спешившись. А потом со стороны кухни потянулись аппетитные запахи, и пришлось запретить себе думать в этом направлении. Во дворе тянули жребий. Сугишите выпала длинная палочка, и он даже перестал быть угрюмым, хотя остальные десять альф, кому тоже достались длинные, заметно скуксились. Суо удовлетворенно улыбнулся и похлопал Харуку по плечу, ехидно посмеиваясь себе под нос. В запахе его еще после сражения появились оттенки благородного ладана да так и не исчезли. Да и Харуку он раздражал теперь меньше. Наконец, начало смеркаться. За Харукой в его комнату отдельно пришел Нирей — без метки позвать его не могли, а сам он предпочел увернуться от непонятного зуда, какой охватил всю стаю, выждав время в привычном одиночестве. — Ваша юката, Харука-сан, — вручил ему аккуратно сложенную одежду Нирей с легким поклоном. — Вы ведь будете присутствовать на этой Ночи Единения? Харука кивнул. Он слышал это слово уже не раз, но спрашивать постеснялся. Но вся стая была в предвкушении, и вряд ли так можно было радоваться чему-то плохому. Комната онсэна стала просторнее. Убрали перегородки, освободили соседние помещения и тут стало вдруг очень свободно. Сама купель, конечно, не могла стать больше, но вокруг появились циновки, деревянные настилы, стопки полотенец и простыней. По углам поставили высокие каменные чаши, в которых тлели угли, закрытые железными крышками. Вода, попадая на них, шипела и разлеталась паром. Двери в сад были открыты, и ступени террасы тоже были все в настилах и циновках, очевидно для тех, кому станет слишком жарко в помещении. От места к месту виднелись столики: кувшины с водой, чашки, подносы с орехами, ягодами, подсушенными фруктами. Горели небольшие лампадки. Их было много, и в онсэне царил приятный полумрак. Казалось, здесь собрался весь дом. Обычно Харука не встречал всех этих людей в одном месте и теперь в глазах немного рябило. Запахов тоже было много, они переплетались среди воды и пара, периодически вспыхивая фейерверками чего-то одного, но тут же стирались и становились неразличимы. Обмывшись от пота в кадке с горячей водой, Харука перебрался в онсэн, а оттуда на настил к Рэну. Удивительно, но толкучки не возникало. Омегам уступали и омовение, и место в источнике, никто никуда не торопился. Вскоре все расположились по циновкам и принялись ждать. Разговоров становилось все меньше и стали слышны перещелкивания соловьев в саду. Наконец, вошел Цубакино с братьями Сасаки по обе стороны себя. Как по команде наступила тишина. Как и положено было быть в онсэне, они были обнажены. Длинные волосы Цубакино, уложенные маслом, ниспадали по плечам двумя гладкими реками. Он опустился на колени возле украшенного инкрустациями главного стола. Рядом молчал горячий котел. Один из Сасаки (Харука еще не научился их различать) подал фукасу — церемониальную белую ткань, и Цубакино развернул ее без тени спешки в своих движениях. Протер чайную ложечку, такую же белую, провел тканью по широкой чаше. Харука засмотрелся на то, как ловко и в то же время отстраненно двигались его пальцы с красными ногтями. Вот в чашу налили горячей воды и опустили в нее бамбуковый венчик. Стая замерла в ожидании. Цубакино слил воду, и Сасаки налил из ковша новой. Второй подал небольшой керамический коробок, откуда Цубакино подчерпнул зеленого порошка на кончик ложки и добавил в чашу. Венчик в его руке теперь двигался легко и быстро, но Харука не мог разглядеть пены в чаше. Это было настоящее мастерство, которое, наверняка, оценил бы Эндо, если бы увидел. Когда чай был готов, Цубакино поднял взгляд и первым поднялся с настила Рэн. Он подошел, сел на колени напротив Цубакино, и еще человек десять с его отряда последовали за ним, заняв свои места в полушаге позади, образовав клин. Цубакино передал чашу, и Рэн принял ее двумя руками, чуть поклонившись. Сделал глоток, замер на мгновение. — Согревает, — произнес он с благодарностью. Провел поданной ему шелковой салфеткой по краю, очищая чашу и передал сидевшему позади него. Харука видел такие церемонии дома. Его место было за Чикой, как за хозяином, но гостям не дозволялось говорить. Хотя, если быть честным, это были церемонии контроля и власти. А сейчас… Харуку охватывала голодная, царапающая под ребрами тоска. Происходящее здесь говорило о единении. О чем-то большем, чем он когда-либо мог стать сам по себе. Он почти кожей чувствовал, что по связи меток царила такая же почтительная тишина, но все равно какие-то мысли прорывались и невозможно было угадать, кто их думал. После Рэна и его десятка, настала очередь Кунуги, потом Адзумасы, командующих младшего ранга. Каждый раз Сасаки подавал кипятку, и каждый раз Цубакино замешивал чай. Каждый взгляд, каждый жест были отточены и выверены, но в них не было страха ошибки. Только спокойствие и любование моментом. Вот чаша вновь вернулась к Цубакино и вновь зазеленел в ней чай без единого лоскутка пены. Цубакино поднял глаза на Харуку и кивнул. В миг остановилось дыхание. Мышцы закололо, но Харука все равно поднялся и занял место перед токонома. Цубакино подал чашу. — Но ведь я… — хотел было возразить Харука, давясь голосом. Говорить до чая даже первому гостю не полагалось. — Часть Бофурин, — так же тихо, но твердо ответил Цубакино. Харука поклонился, принимая чашу. Губы обожгло, но внутри все горело так, что он этого не заметил. Вкус был мягким, почти неслышным и терпким. — Тепло как дома, — произнес Харука. И это не было церемониальным комплиментом. Это было правдой. Что-то тяжелое, неподъемное будто свалилось с его плеч и освободило от гнета. Цубакино взглядом указал ему за плечо. Харука обернулся, не ожидая встретить кого-то, кому нужно было бы передать чашу, и встретился взглядом с Суо, которого от волнения даже не учуял. Стройным клином за спиной Харуки сидел его десяток — все те новоприбывшие, с кем он сражался за Шимо-но. Его. Церемония закончилась, и тишина столь же плавно заполнилась шепотом и плеском воды. Харука накинул юкату и вышел на террасу. Его трясло и он надеялся, что прохлада поможет взять себя в руки. Над домом сияли звезды. Луна, совсем тонкая и робкая, не могла затмить их. Он постоял немного, и после тепла онсэна начали подмерзать пальцы. — Ты чудесно справился, — его плечи вдруг обвили чьи-то руки, и в запахе камелиевого сада Харука узнал Цубакино. — Я не ожидал, — признался Харука, все еще спотыкаясь голосом. Но повернул голову и зарылся носом в черные волосы, ощущая непривычную потребность прикоснуться. — Разве не рано? — Умэ решил так, — коротко отозвался Цубакино. Его ладонь прокралась с плеча на грудь, под юкату, коснулась кожи. — Ты дрожишь. Пойдем мурлыкаться? В его словах от вопроса была только интонация — призрачная и неуловимая, и Харука не стал спорить. Нужно же было, в конце концов, разобраться, что это слово значило. Его устроили на настиле, подали чашку уже обычного чая. Рядом тут же оказался Нирей, прикрыл ему ноги бархатистой простынью. Цубакино обнял Харуку, заурчал, дождался, пока тот закончит с чаем. Взял лицо в ладони и аккуратно, целомудренно поцеловал. Харука забыл отшатнуться. Это было… правильно? Нет, наверное. Но против Харука не был. От прикосновений было тепло, и короткие, сухие поцелуи, сыпавшиеся по его щекам и шее, согревали. Ладони Цубакино ослабили пояс, пробрались под юкату и приспустили ее с плеч. Сзади выше лопаток сразу же легли чьи-то руки, заставив вздрогнуть. — Тише, — ласково прошептал Цубакино. — Все в порядке. Харука сдался и закрыл глаза. Разгоряченное онсэном и чаем тело благодарно отозвалось на прикосновения. Четыре, нет, шесть теплых ладоней гладили его, грели, избавляли от одежды. Ласкали с ног до головы. Урчание резонировало. Казалось, весь дом сейчас урчал, подобно огромному коту, и Харука был лишь маленькая часть его. Он не удержался и заурчал в ответ. Всколыхнулись удовольствием ноты императорского дерева, улыбчиво захрустела рисовая бумага, разворачиваясь и обнажая персиковый моти. Покровительственно и внимательно шелестели листья камелии. Харука приоткрыл глаз, уже зная, кого встретит. Нирей заметил это и приветственно улыбнулся, сунулся ближе, и Харука первый ткнулся неловким поцелуем ему в шею. Персик разразился сладостью и потек по губам соком. Нирей медленно откинулся, увлекая Харуку за собой. Это было странное, первобытное желание прикасаться. Руки сами легли на живот Нирея, проскользнули выше до груди и к плечам. Восхитительное ощущение под ладонями стрельнуло под кожей до позвоночника и разлилось по телу. Еще. Чем чаще он касался, тем сильнее он хотел получить больше. Суо тоже подливал масла в огонь: его пальцы невесомо перемещались по спине Харуки, находили какие-то точки, останавливались там, а после исчезали, чтобы появиться совсем в другом месте. Внутри был словно кипящий котел, в пламя под которым подбрасывали дрова. Дыхание Суо тоже то опаляло шею, то лилось по пояснице, то возле бедра, изредка превращаясь то в поцелуй, то в щекотный укус. Харука отлип от шеи Нирея, обернулся и рявкнул: — Да харэ уже дразниться! Суо пожал плечами, словно говоря «ничего не поделаешь». Нирей мурлыкнул, притянул Харуку обратно к себе. Его язык мазнул по уголку губ, проник в рот. Приятно. Харука замер, а потом ответил. Языки столкнулись, запахи тоже. Ладонь Суо легла на грудь, провела вниз до лобка. Кровь прилила к щекам, грозя проплавить кожу. Прикосновений было так много, что Харука потерял в них собственные ощущения. Он был возбужден, черт, возбужден как никогда раньше. Член оказался в кольце пальцев, прижался к чему-то еще такому же нежному, и голос сам потребовал выхода. Харука ошалело застонал в рот Нирея, дернул бедрами, то ли пытаясь избавиться от контакта, то ли требуя еще. Нирей заскулил в ответ и сильнее прижался к нему. Запах мирры затрепетал апельсиновыми нотками. Суо двинул рукой. Мир посыпался осколками. Тело отказало Харуке. Оно жаждало, требовало замереть и просто позволить случиться всему, что только могло здесь случиться. Зазвенели струны под позвоночником, затрепетал всем телом Нирей. Харука зажмурился, уступая ведущей ладони Суо. Слишком ловко, слишком точно, попадая по чувствительной головке, крепко сжимая ствол. Черт! Удовольствие накрыло, ударило, и Харука неловко дернулся, изливаясь. — Ух ты, — улыбнулся Суо, искря смешинками в голосе. — Одной рукой двоих. Я настоящий мастер. — Заткнись, скотина, — рыкнул на него Харука, насилу восстанавливая дыхание. — Я молчал в процессе, — отмахнулся Суо. — Подумал, тебе не понравится. Харука обессиленно лег рядом с Ниреем, и тот принялся гладить его волосы, перемежая это короткими поцелуями: — Чудесно пахнете, Сакура-сан. Как будто знакомо и просто замечательно. Харука вздрогнул, покраснел и зажмурился, стараясь не выдать себя. Суо засмеялся, вытер руки о простынь и подал обоим по чашке с водой. Харука промочил горло и огляделся. Вокруг было все то же самое. Кто просто лежал в обнимку и ласкался, кто уже закончил с прелюдиями. От таких пар он старался быстрее отвести взгляд и немало удивился, заметив Рэна в компании двух омег. Пар пропитался запахами, и от каждого глотка воздуха внизу живота поднималось едва удовлетворенное желание. Харука облизнулся. Вот ведь… — Ну как ты, согрелся? — с левого бока приземлился Цубакино, неизвестно куда и когда отлучившийся. Нирей кивнул с видом отличника и отвлекся на Суо, тыкавшего его пальцем в коленку. Тот довольно утянул его в объятия. Харука неловко отвернулся, догадавшись, чья очередь теперь получать удовольствие. Камелии рядом насмешливо закачались. — Иди, ополоснись и возвращайся, — кивнул Цубакино в сторону купален. — А то меня отвлекли. — Я хочу просто полежать, — признался Харука, все еще не уверенный в реальности случившегося. Вода освежила, но мыслей в порядок не привела. Харука устроился на настиле, ближайшем к купели, где никого не было, укрылся простыней. Это не было сексом, но это было невероятно хорошо. Наверное, пошло. Наверное, наплевать. Он думал о чайной церемонии. О вкусе церемониального чая, что снова ощущался на языке. Никогда его не понимал, никогда не чувствовал. И в этот раз боялся остаться неприкаянным наблюдателем, а получил чашу из рук хозяина дома. В следующую Ночь Единения, наверное, церемония будет за Умэмией, которого сегодня не было. И от него Харука хотел бы принять не только лишь чашу. Заскрипел снег. Рука Рэна легла на макушку да и осталась там. Харука приветственно рыкнул, не открывая глаз. — Ты в порядке? — Харука кивнул. На него снова накатывало дурацкое чувство собственной неполноценности. Такое неуместное сейчас. — Саке хочешь? — Не, — с алкоголем Харука не дружил. — Просто… устал как будто. Рэн почесал его по затылку, по шее и остановился у края простыни: — Знаешь, кто угодно бы устал. Я могу проводить тебя в комнату. Или у тебя остались здесь незаконченные дела? Запрыгали солнечные зайчики по обледенелым ветвям, запели птицы в предвкушении оттепели. Харука нахмурился и поднял глаза на Рэна, уловив новые, игривые оттенки в запахе. Тот лишь загадочно пожал плечами и приложил палец к своей метке. А потом протянул мисочку с орехами, предлагая подкрепиться. Прошло немного времени, и дверь, отделявшая расширившийся онсэн от коридора, открылась. Потянуло сквозняком. Харука, уже избавившийся от дремоты, вздрогнул. До сих пор здесь пахло всеми. Это было переплетение клубка разноцветных нитей, что в какой-то момент теряют свои краски и становятся просто частью чего-то одномастного. Но стоило ему переступить порог, и над онсэном раскинулся лес. Умэмия. Он был с дороги, пыль придавала бронзовый оттенок его коже и волосам, на скуле краснела свежая ссадина. Костяшки пальцев были сбиты, словно в какой-то момент мечи сломались и пришлось перейти в рукопашную. Хакама, усеяные кровавыми разводами, вряд ли можно было отстирать до приличного вида. Но Умэмия улыбался. — Умэ, я сейчас! — в наступившей приветственной тишине издалека раздался голос Цубакино. — Не стоит, — громко рассмеялся Умэмия. — Отдыхайте. Я сам опоздал. Уж с кадкой я справлюсь. И направился к плетеным корзинам, где оставляли грязную одежду. — Обычно ему с этим помогает Цубаки-сан, — тихо произнес Рэн. Синички защебетали в самое ухо. Харука огляделся. Поблизости ни одной чистой, сложенной юкаты не было. Зато неподалеку от купели были и люффовые мочалки, и свежие полотенца. Метка на шее зачесалась шелущащимся шрамом. Харука наспех пожал пальцы Рэна с благодарностью и поднялся навстречу Умэмии. Тот заметил его не сразу, занятый развязыванием оби. Обернулся на запах, протянул руку, чтобы потрепать по волосам: — Харука… Харука поймал его ладонь двумя руками, прильнул губами к сбитым костяшкам. Впитал ароматы битвы, дороги, конского пота и кожи, оставшийся неизменным, словно смакуя глоток чая: — Без тебя чертовски скучно. Удивление промелькнуло во взгляде Умэмии, но тут же сменилось теплым светом: — Я дома. Харука помог избавиться от одежды и сложить ее в корзины. Точнее говоря, он не позволил Умэмии этим заниматься. Его забота теперь была отдохнуть с дороги, а остальное не должно было его коснуться. Стая не вмешивалась, и вскоре урчание снова заполнило онсэн. Оно, правда, было уже чуть другим, но Харука не вслушивался. Битва была знатной. Грязь смывалась легко, обнажая синяки и кровоподтеки. Хорошо еще в броне был, а то могли и без вожака остаться. Умэмия задумчиво смотрел на Харуку, пока тот возился с его пропитавшимися топью и пылью ногами, тщательно оттирая грязь и стараясь не потревожить мозолей. Зажмурился только, когда Харука, ополоснув руки, принес свежей воды и хлопковых отрезов для лица. Что было в этом взгляде? Прочитать было невозможно. Наверное, это было похоже на любование — что-то подобное было в глазах Чики, когда он смотрел на фейерверки. Но теперь оно было уделено не сияющему всеми цветами радуги небу, оно было для Харуки. Лес ласкал. Разворачивал листья, чтобы дать больше света, источал смолы, вился диким виноградом по рукам и шее, щекотал лодыжки высокой травой. Харука провел большим пальцем по подушечкам остальных, проверяя собственные ощущения. Под кожей закололо, остро, предвкушающе. Прикусил губу — то же самое. Принюхиваться не стал, не чувствуя сил в себе самом. В онсэне, сидя напротив и наслаждаясь теплом, Харука ждал. Умэмия откинул голову на бортик, подложив полотенце под затылок, потянулся. Немного согрелся и кивнул Харуке, разрешая. Харука осторожно перебрался к нему на бедра, оперся о ключицы. На церемонии не торопятся, не стоило торопиться и сейчас. Умэмия притянул его для поцелуя сам. И это было совершенно другое чувство от тех, что случились сегодня. Это было обладание, полное, бескомпромиссное, и Харука невольно застонал, уступая. Широкие ладони двинулись вверх от крестца, прижимая, отпечатываясь огнем под кожей, под мышцами, требуя Харуку всего без остатка. Горячая вода размазала ощущения собственного тела. Где оно заканчивалось, а где начиналось определяли руки Умэмии. Харука отвечал, выгибался, плавился в этих руках и никак не мог насмотреться на глаза, которые так хорошо видели его сейчас. Он останется здесь. Его будут видеть, и он сам больше не захочет исчезнуть. Мгновение невесомости, и онсэн сменился бортиком, неровным полом под спиной, смягченным заботливо подсунутым кем-то широким полотенцем. Значит, так? Харука не стал закрывать глаза. Золотистый свет сиял на волосах Умэмии, очерчивал мокрые плечи и перекатывающиеся мышцы рук. Сильный. Самый сильный из тех, кого встречал Харука. Руки сменились губами, нетерпеливыми, жадными. Харука был такой же. Дыхание опалило метку, и Харуку дернуло всего. Слишком чувствительно, слишком… Промеж ягодиц стало влажно и вовсе не от того, что он едва покинул онсэн. Хрустнула надкушенная связь. Харука запретил себе за нее цепляться. Там ничего не было. Никогда. Пусть оборвется. Больно. Еще несильно, но достаточно, чтобы замереть всем телом, подобраться… И встретить новый поцелуй, от которого в голове не осталось ничего. Черт, как же глубоко, как же много. Пальцы сами заскребли по плечам Умэмии, оставляя красные полосы. Но где, где был тот ужас, где было то, что невозможно вынести? Хорошо. Это было похоже на прикосновения Суо или Цубакино, но внутри и в сотни, тысячи раз лучше. Словно лавовая магма растекалась по венам Харуки, стекала каплями и искала выхода. Еще раз запечатлев поцелуй на его губах, Умэмия отклонился, и в магму ударили молнии. Харука запрокинул голову в беззвучном крике. Мельком увидел Цубакино и зажмурился, стараясь справиться с собой. Нужно было отвечать, нужно было участвовать… «тех, кто знает, когда нужно проявить инициативу, а когда подчиниться. Кого-то погромче» Потом он сгорит со стыда. А пока Харука просто позволил голосу звучать так же сильно, как разносились волны удовольствия по его телу. Это не был прилив или шепот моря, это был шторм, и Харуке оставалось только принимать стихию, не знающую чужого контроля. Он становился все сильнее, все яростнее и, наконец, накрыл Харуку с головой. Оргазм зазвенел, опалил всего, стирая пространство. Связь хрустнула сухой веткой в пожаре и сгорела без следа. И в то же мгновение зубы Умэмии сомкнулись над старой меткой. Харуку накрыло оргазмом повторно. Это было хорошо, почти больно: он чувствовал, как в такт его судорогам расцветают на шее новые линии, складываются причудливым узором и проникают куда глубже, чем под кожу. Восторженно взвыла стая. Снаружи и в голове. Вдруг стало шумно, громко. Загалдели приветствия, восторги. Харука всхлипнул, захлебываясь нахлынувшим счастьем. Даже не своим. — Ребята-ребята, потише, он не привык к такой толпе у себя в голове, — вычленился из общего гомона голос Суо. — Проявите заботу о товарище. Харука фыркнул со смеху. Умэмия погладил его по щеке: — Добро пожаловать в стаю. Правда, мы немного застряли. — Харука вопросительно поднял брови. — Вязка. Полежим пока тут. И Харука не выдержал, рассмеялся. Умэмия не обиделся. Он продолжал перекладывать прядки его волос, поглаживая лоб и скулы, и, когда Харука насмеялся, снова намекнул на поцелуй, коснувшись губ. Харука ответил сразу. Над ним наступил полдень. Горячий, от которого весь лес цвел ароматами древесины — березы, вяза, бука… А среди гигантов роскошным облаком расцвела бело-розовая сакура.