Без толку

      Лестница тянется вверх бесконечным узлом. Домовладелец уже и не пытается распознавать числа на стенах этажей — ни одна из предыдущих попыток всё равно не увенчалась успехом. Интуиция в этом тоже не выручает: он не помнит, куда ему нужно, зачем ему туда, не помнит и того, как давно начал свой путь, — в общем, ничего ему помочь в определении высоты собственного нахождения не может. Да и не до того ему как-то.       Подъём кажется знакомым, но лишь потому, что одинаков с лестницей любого другого дома — хотя, стоит признать, чем-то всё же отличается от себе подобных. Стены, некогда ярко-бирюзовые и жизнеутверждающие, впитали в себя влагу и плесень — вот и выцвели до грязного оттенка, впотьмах похожего на трупный. Краска по ним идёт пузырями, обнажая жилистые трещины бетона, как второй, ещё более непритязательный слой кожи. Воздух в подъезде недвижимый, прохладный, пахнет он пылью, сыростью и чем-то ещё — едва уловимым, сладковатым и тленным, будто в каждой квартире медленно вянут шикарные букеты. Нос и рот бы ладонью прикрыть, да и так дышать нечем — не хочется лишать себя немногого кислорода, необходимого, чтоб пережить маршрут.       Домовладелец пытается забить на всё, что выдаёт в лестничной клетке старость, необлагороженность и, откровенно говоря, убогость. Попытки венчаются успехом, поскольку всё визуальное затмевается физическими тяжбами: каждый шаг будто приходится вырывать из смолы. Ступени то становятся выше, вынуждая мышцы гореть от напряжения, то внезапно проваливаются от малейшего движения, заставляя сердце ёкнуть от страха полететь вниз. Ритма в происходящем нет. Свет от голой лампочки на площадке где-то выше мигает раздражающе невпопад, отбрасывая дергающиеся в конвульсиях тени. Поручень под ладонью неправдоподобно тёплый, липковатый от конденсата и многолетней грязи. От него к ладони то и дело кусками пристаёт цветное покрытие, с которого давно сошёл лак, но, как бы ни было мерзко, держаться нужно — сейчас это единственная точка опоры в бесконечном подъёме куда-то.       Мысль о такой эфемерной цели пульсирует в глубинах черепа идеей навязчивой, чересчур соблазнительной — воспротивиться даже не рассматривается как опция. Туда. Надо туда. Пускай ноги и тяжелы, точно отлитые из холодного свинца, а подниматься трудно настолько, будто Домовладелец даже здесь несёт громадный крест, но уже не метафорический, а ощутимо реальный. Дыхание сбито — не столько от усталости, сколько от сдавливающей грудь тоски, необъяснимой в такой мере, что аж тошно от нехватки слов. Да и нет, наверно, слов таких, чтоб удалось вылепить из комка неоформленных мыслей хоть что-то членораздельное. Хочется верить лишь, что, достигнув цели, он навсегда разойдётся с тоской разными дорогами.       Лестница кончается внезапно — вперёд просто больше не тянет, поэтому кажется логичным не продолжать идти вверх. Домовладелец завершает свой путь неосознанно, обнаруживая себя в предположительно финальной точке так же случайно, как обнаружил себя на середине очередного пролёта несколько минут назад. Взгляд упирается в обычную дверь, обитую дешёвым, местами изодранным дерматином — раны на его поверхности сочатся кровью жёлтого синтепона.       Что поразительно, вход беспечно оставлен открытым. Квартиру так бросают, если выбегают на пару минут вынести мусор: в щель между косяком и дверью можно просунуть ладонь — лишь бы не прижал никто. Латуни ручки Домовладелец касается неуверенно, не зная, обожжёт ли она или током ударит в качестве защитной меры. Не делает в итоге ничего — лёгкая дверь под усталый шёпот петель раскрывается пошире.       Лист затоптанного жильцами линолеума весь в застывших волнах — стелили либо на дешманский клей, либо на отъебись. Домовладелец смотрит в этот пол, словно интереснее и значимее нет ничего. Пытается игнорировать визуальное, фокусируясь на ощущениях — тем не легче. Холод тянет к носу что-то сладковато-гнилое — теперь понятно, что на лестнице это был просто шлейф, а тут — застоявшийся смрад. Кожа на руках покрывается мелкими мурашками, под свитер, взмокший от долгого подъёма, заползает, пересчитывая когтями позвонки, холодок — он оседает где-то под лопатками.       Признаться себе в том, что поднимать взгляд в сквозняк прохлады страшно, конечно, не вариант. Домовладелец липнет взглядом к обувнице, в которой не по парам стоят разноразмерные туфли, сандалии, тапки, к коврику у самого порога квартиры сбоку, к тени, неестественно вытянутой вдоль тамбура.       Силуэт этот, едва проклёвывающийся своими гранями и углами из почти полного мрака, всё же заставляет поднять глаза. Всё в этом образе знакомо: открытая обувь поверх потёртых носков, бриджи, по длине годящиеся кому-то в брюки, рубашка измятая, желтоватая от времени и неумелой стирки. Тревога колотится где-то в желудке, как только дело доходит до того, чтоб взглянуть в лицо, — страшно не узнать и быть неузнанным. Домовладелец пытается не робеть, но всё равно неуместно долго циклится на чужой шее, на ярко выраженном кадыке — впервые, наверно, без подтекста.       В чужие глаза — ярко-голубые стекляшки, закатывающиеся каждый раз в недовольстве от проверок, — смотреть почти что больно. Они такие же, какими Домовладелец их запомнил — с первой попытки, между прочим. Редкой чистоты оттенок никуда не делся — так и остался светиться неестественным контрастом на фоне мрачного мира. Мерцающая лампочка подъезда даёт радужке мутноватый отблеск — так хотя бы угадывается в глазах Высокого какое-то чувство. Тени укладываются во впадины расслабленных скул, линия едва поджатых губ исходится в том самом изгибе, какой не раз доводилось ловить своими губами Домовладельцу в те оторванные от реальности часы, когда он принуждал себя забыть о том, кто он есть в реалиях апокалипсиса. Когда принуждал себя вспомнить о том, что он — человек, а значит, не пристало ему отказываться от главного людского блага и проклятия — привязанности.       Тихим глубоким толчком, похожим на отголосок далёкого удара колокола, бьётся в груди трепетное чувство, которое, казалось бы, давно уже похоронено — в отличие от Гостей, ему из могилы не встать. По крайней мере, так должно было бы быть. Но узнавание — лучший аргумент в пользу движения. Логика уходит на третий план — на те же задворки, где нервно ошивается истинное понимание того, кто перед ним. Домовладелец чхать хотел на все предостережения — чтоб их приглушить, достаточно этой фигуры.       Холод усиливается, обволакивает лодыжки, поднимается выше, цепляется за колени. Домовладелец должен бы насторожиться. Должен бы опасность своей хвалёной интуицией ощутить, трусливо отступить, дверь с привычным хлопком закрыть, кубарем вниз полететь. Но вместо этого тянется загипнотизировано вперёд.       Он делает шаг, почти не ощущая, как подошва пересекает границу между подъездом и тамбуром. Порог оказывается выше привычного — нога цепляется, отчего движение выходит неловким, как будто совершается онемевшим каждой клеткой телом, и приходится задержаться у входа ещё ненадолго. Домовладелец шумно вздыхает своей неуклюжести, поднимает голову, чтоб оценить чужую реакцию и съязвить в случае насмешки.       Слова встают поперёк горла, когда взгляд натыкается на значительно приблизившуюся фигуру — за руками Высокого виднеются лишь кусочки межквартирья, всё остальное же перекрыто его телом. Он стоит безбожно близко: если вдохнуть глубже, вероятно, грудью можно коснуться хлопчатобумажной ткани.       Домовладелец на секунду зависает, пытаясь осмыслить это простое обстоятельство и найти выход из него. Медля пробует зайти иначе, смещаясь к дверным петлям, — вдруг получится пройти боком? Но манипуляции тщетны — Высокому ничего не стоит ещё раз преградить путь.       Тишина между ними начинает звенеть — далёкий колокол рассыпается и превращается во много маленьких, летящих всё ближе и ближе. Их пытается перебить шумящая в ушах кровь, углубившееся и отяжелевшее дыхание. Домовладелец чувствует, как к щекам приливает нервное тепло.       — Пропусти, — говорит он громко, и в голосе прорывается знакомый, командный оттенок — лучший механизм подчинения постояльцев. Делает очередную попытку шагнуть вперёд, рассчитывая, что молчаливый — пока что — знакомый отступит.       Вот только это не тот дом, в котором все ходят по струнке, чтобы не взволновать его хозяина. Это не то место, в котором чинить порядки вправе Домовладелец.       Требование повисает в спёртом воздухе, не производя ожидаемого эффекта. Высокому абсолютно всё равно — он и прежде не отличался покорностью, но сейчас даже эмоций никаких не выказывает. В его неподвижности абсолютное незыблемое превосходство. Ему ничего не нужно от Домовладельца: ни крова, ни разрешения, ни одобрения, ни ласки, — да сам Домовладелец тут ни к чему. Смена позиций им не к лицу.       К лицу... А что есть лицо? Домовладелец осмеливается ещё раз взглянуть в него, всё ещё сковываемый страхом — теперь боязно увидеть изменения. Со своими ужасами приходится встретиться напрямую.       Кожа матовая, как старый фарфор, — такая, словно никогда не попадала под солнечные лучи не то что во время апокалипсиса — даже до него. Тени под скулами на фоне этого залегают глубже, резче. Губы — не просто сухие, а будто высохшие, обескровленные, лишённые того оттенка усмешки, что всегда в них теплился. Глаза выдают неправильность образа лучше всего: единственный их блеск — от той самой лампочки, но ничего живого в них нет. Мёртвым чистым озёрам радужек — мёртвые чёрные дыры зрачков.       Время вокруг будто спотыкается, замирает на миг, а потом обрушивается на Домовладельца всей своей тяжестью. Мысли, до этого путанные и вязкие, вдруг выстраиваются в чудовищно ясную, неоспоримую цепочку. Колокола у самых ушей надрываются в истерическом звоне: «Догадался! Вспомнил! Понял!»       — Мне сюда нельзя, да? — спрашивает с мальчишечьей несмелостью, с провинившимся тоном наказанного ребёнка.       В ответ получает даже не кивок — моргание медленное, усталый взгляд прикрывающее.       Ничего живого нет ни во взгляде, ни в позе, ни в Высоком в принципе.       Всю длинную неделю это осознание приходится переживать снова и снова: ночь не даёт шансов отдохнуть от потрясений, возвращая к самому глобальному из них в том или ином обличье. Ни одного спокойного сна, ни одной минуты без раздирающего органы чувства вины за свою недогадливость: мимикрия Гостей превзошла себя, не выдала нового визитёра никаким признаком, чем обеспечила ему прокорм — да что там прокорм, самый настоящий пир. Толку, правда, от того пира, если в итоге сытое чудище оказалось превращено в кашу несколькими выстрелами дробовика?       А толку от тех выстрелов дробовика, если они выполняют функцию мести, а не защиты?       Толку от той мести, если она не даёт избавиться от боли, разлившейся по всему телу и разуму? От снов, где чужое тело и душа недосягаемы, неприкасаемы?       — Помолиться за тебя, блять, что ли? — кривя губы вопрошает, уже не зная, как облегчить свою боль, свою невозможность уйти следом — не пускает ведь, зараза, во снах, а в реальности даже времени не хватает, чтоб навести на себя дуло. Какова ирония.       Набожности в нём не было и грамма: выветрилась, вылетела из него вместе со всем вздором, что пытались выбить ремнём ещё много лет назад. Но не просто ж так под крест сел первый постоялец. Из всех вариантов избавиться от боли и горести остаётся вот этот — каверзный, учитывая-то их образ жизни. Абсурд: человек, по локоть измазанный в крови, решающий все неурядицы дома прикладом и затвором, интересуется, будет ли толк от молитвы за упокой пьяницы.       Когда мир вокруг темнеет, выталкивает из себя на поверхность влажной от пота постели, Домовладелец осознаёт, что и от молитв, похоже, толку всё же не будет.