Vent

Ты идёшь без какой-то конкретной цели, срезая путь через поле, где последние летние цветы уже начинают увядать. Их краски поблекли, стали тусклыми — как и всё вокруг в последнее время. Вдоль тропы тянется сломанный забор. Большая его часть давно рухнула, дерево сгнило и раскололось. Ты считаешь столбы, которые всё ещё стоят — даже те, что покосились и держатся из последних сил. Это помогает отвлечься. Лучше думать об этом, чем о проваленной контрольной по истории, о ссоре с мачехой прошлым вечером или о столовой, где для тебя будто нет места. Тебе не интересны макияж, мода и хихиканье над поп-звёздами. Поэтому ты ешь одна, под лестницей, где тебя никто не трогает. Ты проводишь пальцами по высоким сорнякам. Они задевают кожу, испачканную чернилами — следами от записей, которые ты никогда не сохраняешь. Мысли, которые ты выплескиваешь на бумагу, а потом уничтожаешь, потому что сама мысль о том, что кто-то может их найти, неправильно понять или осудить, скручивает желудок узлом. Эти слова слишком хрупкие. Слишком личные. Это единственное, что по-настоящему кажется твоим. Ты чувствуешь запах дождя раньше, чем он начинается. Воздух меняется. Несколько капель падают на руки — редкие, будто пробные, — и где-то вдалеке раздаётся глухой раскат грома. Засуха наконец заканчивается. Вскоре ты выходишь к подобию цивилизации. Эта часть города давно опустела: заколоченные дома, заброшенные магазины, улицы, которые никто не чинит. Когда-то Хьюрикейн должен был вырасти. И какое-то время он действительно рос. А потом все уехали — в большие города, за работой, за лучшей жизнью. Ты замедляешь шаг, когда видишь здание впереди. Старый детский ресторан. Ты слышала о нём истории. Пропавшие дети. Возмущенные родители. Расследования, которые ни к чему не привели. Ты смутно помнишь, как была здесь однажды — на чьем-то дне рождения, когда была совсем маленькой. Это воспоминание оставляет неприятное ощущение, будто что-то плохое произошло совсем рядом, но ты не можешь вспомнить что именно. Большинство воспоминаний о детстве такие. Размытые. Обрывочные. Терапевт когда-то сказал, что это защитный механизм. Ты перестала ходить к нему после того, как мачеха сказала, что это пустая трата денег. Ты не спорила. В каком-то извращённом смысле ты даже почувствовала облегчение. Ты ступаешь на потрескавшуюся парковку. Сквозь асфальт пробиваются сорняки и маленькие деревца. Место медленно разрушается, отдавая себя природе. Дождь усиливается, одежда намокает, гром становится ближе. Яркие цвета здания давно выцвели и облупились. Окна и двери заколочены, и что странно — почти без граффити. Будто люди намеренно обходят это место стороной. Начинается ливень. Ты обходишь здание сбоку, перешагивая через упавшую вывеску. Треснувшее стекло позволяет разглядеть лишь часть руки медвежьего маскота, застывшей в дружелюбном взмахе. Молния вспыхивает, и на мгновение всё становится пугающе чётким. И тогда ты замечаешь окно. Оно выглядит неправильным — слишком целым по сравнению с остальным зданием. Стекло не разбито. Рама не сгнила. Если бы нашлось на что встать, ты смогла бы залезть внутрь. Ты колеблешься. В груди возникает странное ощущение, будто что-то зовёт тебя внутрь. Ты списываешь это на дождь. Ты промокла, замерзла и просто ищешь укрытие. Ничего больше. Ты находишь неподалёку несколько старых поддонов и перетаскиваешь их под окно. Вода капает с волос, одежда липнет к телу, пока ты взбираешься наверх. Ты приподнимаешь окно. Оно открывается бесшумно. Ты протискиваешься внутрь — неловко, по частям — и спрыгиваешь на пол. Шум бури снаружи сразу глохнет, будто его проглотили стены. Ты внутри Freddy Fazbear’s. Света снаружи почти не хватает, чтобы ориентироваться, пока ты осторожно исследуешь помещение. Похоже, это какое-то складское пространство — впрочем, полностью пустое. Здесь нет ничего, кроме толстого слоя пыли, который ты поднимаешь своими шагами, и она клубами взлетает в воздух. Вспышка молнии на мгновение освещает решетчатое отверстие вентиляции — металлические ламели коротко поблескивают, — а затем комната снова погружается в полумрак. Странно, но двери здесь нет. Ты проводишь руками вдоль стен, обходя помещение по кругу. Кроме окна и вентиляционного проема — ни входа, ни выхода. Ты слышишь скрежет — будто что-то тащат по металлу, — и замираешь, задерживая дыхание. Винты, удерживающие решётку вентиляции, дрожат в своих гнёздах, спиральная сталь поддается чудовищному давлению изнутри. Кожух с грохотом падает на пол, и ты слышишь, как что-то проталкивается сквозь проём, с усилием, пока наконец не обрушивается вниз с тяжёлым ударом. Ты прижимаешься к стене у окна, уже пытаясь выбраться обратно, но без опоры это невозможно. Глупо. Так глупо — прийти сюда, решив, что выбраться будет так же легко, как и попасть внутрь. — Подожди. Голос мгновенно останавливает твои судорожные движения. Фигура выходит из тени на шаг вперёд, и ты различаешь силуэт одного из маскотов — невероятно высокого, явно выше двух метров. Его глаза мерцают, как фонарик с почти севшими батарейками. Кролик — теперь ты понимаешь, что это кролик, — с разорванным наполовину ухом. Костюм в таком же плачевном состоянии: когда-то золотистый мех и ткань выцвели и стерлись, обнажая металл и провода. Фиолетовый галстук-бабочка на шее растрепан и безжизненно свисает двумя жалкими петлями над парой чёрных пуговиц, имитирующих парадный наряд. Ты смотришь на аниматроника, пытаясь осознать, как это существо все еще движется самостоятельно, когда литий в его батареях давно должен был иссякнуть. И всё же он здесь — больше не привязанный к сцене, не запрограммированный развлекать, свободная сущность, бродящая по зданию. Жёлтый кролик тихо усмехается. Звук доносится изнутри маски и звучит искаженно, будто некий алгоритм изменяет высоту, тембр и громкость голоса. — Я не такой, как они, — говорит он. — Если ты об этом думаешь. Во рту у тебя так сухо, что слова не формируются. Ты не понимаешь, откуда он знает, о чём ты именно сейчас думала. — Зачем ты здесь? — Я просто гуляла, — наконец выдавливаешь ты, пытаясь увлажнить губы. — Пошёл дождь. Я… я просто хотела укрыться где-нибудь в сухом месте. — Странный выбор, — замечает он. — Окно было открыто, — торопливо оправдываешься ты. — Я ничего не ломала. Я уйду прямо сейчас, просто… я не знаю, как выбраться. Здесь нет двери. Кролик продолжает смотреть на тебя. — Да, — соглашается он. — Двери здесь нет. Ты слышишь, как он глубоко вдыхает — будто бы ему нужен воздух. — Останься еще немного. Поговори со мной. Твоя рука бессознательно царапает стену — бесполезное движение, словно ты могла бы прорваться сквозь бетон. — О чём? — О чём угодно. В наши дни сюда редко заходят гости. Кролик прислоняется к стене рядом с окном и складывает руки на груди. — Мне нужно идти… — Куда? — Домой. Меня ждут родители. Это неправда. Мачеха, скорее всего, тратит деньги твоего отца, а он сам, вероятно, сидит в баре. — Не лги мне, — говорит кролик. — Тебя никто не ждёт. — Откуда ты… Его голова откидывается назад, касаясь стены. — Я кое-что понимаю в обмане. Зачем ты бродишь в этой части города? Ты ведь слышала, какая у этого места репутация. Ты выглядишь совсем юной. — Я просто шла домой из школы. Думала о своем, не особо смотрела, куда иду. — О чём ты думала? Ты пожимаешь плечами. — Ни о чём важном. Честно, — добавляешь ты на случай, если он снова заподозрит ложь. — Мне это может показаться интересным, — отвечает он, наклоняя голову, внимательно изучая тебя. Ты качаешь головой. — Всё идёт наперекосяк. Я завалила первый экзамен по истории. У меня нет друзей. Мачеха меня ненавидит. Слова вырываются сами, стоит лишь начать. — Я не такая, как все. Я нигде не вписываюсь. Мне одиноко, — заканчиваешь ты тихо. Он снова глубоко вдыхает, будто впитывая твои слова. Тебе кажется, что свет его глаз стал чуть ярче, мягко подсвечивая застывшую улыбку и опасно поблескивающие зубы. — Я тоже нигде не вписываюсь, — говорит он. — Похоже, у нас есть хотя бы это общее. Его голова склоняется набок, целое ухо легко постукивает по стеклу окна. — Буря заканчивается. Ты неловко переминаешься с ноги на ногу. — Я могу уйти? — Ты так спешишь вернуться туда, где тебе не рады? Слова режут, и ты отводишь взгляд. Он вздыхает. — Тогда иди. Если ты этого действительно хочешь. Я не стану тебя останавливать. Я даже помогу тебе выбраться. Он наклоняется и сцепляет руки, создавая опору. Ты ставишь ногу, и он без усилий приподнимает тебя, позволяя дотянуться до подоконника. Ты начинаешь выбираться, закидывая ногу наружу, наклоняясь, чтобы протиснуться в проем. Прохладный влажный воздух касается кожи, напоминая, что ты промокла насквозь и скоро стемнеет. Ты замираешь, чувствуя его взгляд. — А ты как выберешься? Ты сможешь залезть обратно… или…? Он тихо смеется. — Я никогда и не был заперт. Но это мило — беспокоиться о благополучии незнакомца. Если ты вернёшься, в следующий раз я сделаю вход проще. Открою переднюю дверь. — Вернусь? — ты моргаешь. — Зачем мне… — Если однажды тебе снова станет одиноко. Я умею слушать. — Ладно. Прощай. Ты не хочешь ни на что соглашаться — но и злить его тоже не хочется. Ты видишь, как он кивает, его глаза мерцают в забытом, мёртвом пространстве, пока ты окончательно выбираешься наружу. Снаружи ты с благодарностью вдыхаешь свежий воздух, радуясь побегу от затхлого запаха заброшенной комнаты и её странного обитателя. Ты идешь домой по освещенным улицам, а добравшись — переодеваешься в тёплую пижаму, укутываешься в одеяло и кладешь на колени тетрадь. Но мысли уже заняты другим. Писать больше не о чем. Страница остаётся пустой.