Свет

«Баки, цель на три часа». Голос Чёрной Вдовы в наушнике возвращает его в реальность. В последнее время у него с этим наблюдаются проблемы... ну, с реальностью. Требуется секунда, чтобы вспомнить имя: Елена. Она идеальна, отличный напарник, великолепный боец, надёжный друг. Красивая. Он был бы слепцом и лжецом, если бы не признавал, какая она красивая. Её нежная шея в перекрестье прицела, губы алые, в цвет платья, в которое она не то чтобы одета – которым она облита, будто обнажённой искупалась в краске. Елена склоняет голову к плечу и смеётся, сквозь пряди белых волос мерцают бриллиантовые серьги – пирсинг или как их там – покрывающие всё маленькое ухо. У цели нет шансов, стрелять сегодня не придётся. Баки наблюдает ещё почти час, прикрывая её не прикрытую тканью спину, пока она не выходит и не садится в машину. Потом скупыми движениями разбирает и пакует винтовку. Они с Еленой увидятся завтра на базе. Другую он ждал бы в квартире, срезал бы путь по крышам, чтобы зубами снять неё платье. Баки понятия не имеет, где и с кем сегодня будет спать Елена. Наташа спала или не спала бы в его постели. Она снится ему почти каждой ночью. Это сны... и не совсем сны. Чаще всего он видит её в их доме в Айове – в ванной, у камина, на качелях, вот она лежит на земле среди поломанных кукурузных стеблей и смеётся, падает к нему на колени на глупых деревенских танцах. В иные ночи Баки видит её среди голых бетонных стен и знает, что за этими стенами – зима. Наташа совсем ещё девчонка, тоненькая – одной рукой переломить – но не боится. Она никогда не боится, и нож порхает в её пальцах, как колибри над чашечкой цветка. Наташа роняет нож и кидается на него, вцепляется так крепко, будто задушить хочет. Он не сразу понимает, что это объятие. Она такая тёплая, когда он прижимает её к себе и целует. Баки просыпается с колотящимся в груди сердцем и с её вкусом на губах. Почти семьдесят лет Баки снов не видел и считал это проявлением милосердия какой-нибудь высшей силы. Или свидетельством утраченной человечности. Наташа что-то в нём сломала – или починила. Заявилась в его голову, будто к себе домой, и плотину прорвало. В том, самом первом, не-сне Наташа такая, какой он её никогда не видел наяву: потерянная. У Наташи, какой он её знал, никогда не бывало такого выражения лица. Зато она говорила с ним. Говорила по-настоящему. Он тогда решил, что если это признак того, что он окончательно свихнулся, оно того стоит. С тех пор у него серьёзные проблемы с реальностью, потому что сны, в которых они встречаются в пустоте и обсуждают Фрэнсиса Скотта Фицджеральда, которого он наконец прочитал, и молодого Роберта Де Ниро, который ему нравится, а Наташе нет, гораздо интереснее, чем любая явь. «Знаешь, – хочется ему сказать Елене, – я нынче ночью опять болтал с твоей сестрой. К тебе она не заглядывала?» Сказать и понаблюдать, как улыбка сползает с её лица задорной матрёшки. Он никогда так с ней не поступит. И Бартону он тоже ничего не скажет, не то чтобы они вообще общались. Наташа частенько о нём спрашивает, это единственная причина, почему он вообще интересуется делами Ронина. Прежний он с удовольствием бы Бартону врезал, обвинил бы его в Наташиной смерти, постарался бы причинить такую же боль, какую испытывает сам, но, видимо, сто с лишним лет жизни всё же вбили в него немного мудрости. Нынешний Баки знает точно, что та боль, которую Клинт причиняет себе каждый день, та вина, которая гонит его прочь от семьи, стократ превышает боль от любых чужих слов и ударов. Если не кривить душой, то ему всё чаще хочется найти Бартона и сказать, чтоб перестал уже дурить. Наташа, какой они оба её знали, всегда и всё в своей жизни решала сама, и бартоновское чувство вины её бы до смерти оскорбило. Баки ухмыляется собственному невольному каламбуру. Точно пора его в психушку сдать, только рядом нет никого, способного скрутить Зимнего Солдата. Ну разве что парнишка Боб, который наотрез отказывается делать хоть что-нибудь, до смерти перепуганный собственным всемогуществом. Ну вот, Баки мысленно качает головой, опять он про смерть. – Ты думаешь про смерть? – спрашивает Баки, и Наташа смотрит на него так, словно он сморозил невероятную глупость. – Кто только взял тебя в Конгресс США. Я вообще-то мертва, тупица. – А если нет? Я повидал немало мертвецов, и никто из них со мной не разговаривал. – Не могу их осуждать: ты не самый приятный собеседник. – Ну вот опять! Плод моего воображения не стал бы меня оскорблять. Наташа закатывает глаза: – А плод твоего ненавидящего тебя подсознания ещё как стал бы. – Но если есть хоть малейший шанс… – Нет, Джеймс, нет, – Наташа трясёт головой, волосы выбиваются из косы. – Будет слишком больно… «Тебе будет слишком больно», – читает он в её глазах, прежде чем связь прерывается. В следующий раз, когда ему удаётся поспать, он стреляет по цели сквозь Наташино тело, и ему впервые приходит в голову, что она как-то управляет всеми его снами. Оказавшись снова в пустоте, он обнаруживает её полностью пустой. То, что Наташа отказывается с ним встречаться, выводит его из себя. Он бы крушил мебель, будь здесь мебель, но вместо этого запрокидывает голову и орёт в белое ничто: – Я люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю! Никого никогда не любил толком, может, разве что Роджерса, этого героя мелкого, а тебя – да. Так что ты немного припозднилась со своим пожеланием жить без тебя долго и счастливо. Я Зимний, мать твою, Солдат. Я всегда выживаю, я живу! Я, чтоб меня, живу без тебя уйму лет – на три жизни уже набралось! И дальше проживу, но не проси меня быть счастливым. Не пугай, что мне будет больно: я всегда могу выдержать ещё немного боли. Вопрос в том, Нат, хочешь ли жить ты. Со мной, без меня – плевать! Ты хочешь жить или хочешь провести вечность внутри пустого кармана метареальности?! Он не знает, в какой момент она возникла рядом, не заметил, откуда она взялась. У неё круглые от изумления глаза. Такой он её тоже никогда не видел, даже когда прострелил насквозь. – Ты никогда не говорил, – шепчет Наташа, – никогда не говорил, что любишь меня. – И как такую тупицу вообще держали в шпионах и Мстителях, – наступает очередь Баки глаза закатывать – и это правда приятно. Они не могут коснуться друг друга – уже проверяли. Не потому что они нематериальны и проходят друг через друга насквозь. Скорее, они взаимно отталкиваются при сближении, как одноименные полюса сильного магнита. Но Баки всё равно тянется к ней: невыносимо хочется взять её за плечи и как следует встряхнуть. – Так что, будешь торчать тут и развлекать меня светскими беседами? – Что такое метареальность? – Без понятия. Нахватался умных словечек, общаясь с умными людьми. Наташа не улыбается, смотрит на него так, словно впервые видит по-настоящему, а потом выставляет перед собой руку ладонью вперёд, и Баки повторяет её жест. Между их ладонями фута два, разделяющая их невидимая стена бесплотна и недвижима. Белизна идёт знакомой рябью. – Верни меня! Если есть способ, верни меня. Её крик эхом отдаётся в ушах Баки всё утро, а он даже не уверен, что она действительно это сказала. Он и правда не знает, что такое метареальность. Ему пригодился бы гений, чтобы разобраться во всей этой ситуации, а среди его знакомых таковых осталось не так уж много. Шури выслушивает его не перебивая, и потом ещё какое-то время молчит, пуская «блинчики» по шелковой поверхности озера. Это их секретное место на берегу, именно тут она учила его снова быть человеком. – Так что думаешь? Это может быть она или я спятил окончательно? – Нуууу, полностью нормальным тебя, конечно, не назовёшь, но… – Но? – Согласно источникам… – Википедии? – Мифам, легендам, Стренджу! Камень Душ в буквальном смысле управляет жизнью и смертью. Чёрная Вдова добровольно отдала жизнь ради артефакта, который решает, кому жить, а кому умереть, – это может что-то значить. Мы уже видели, что смерть не абсолютна. Не всегда, – добавляет она, и Баки точно знает, о ком она думает, тянет её на себя, обнимает, в лоб целует – так братья целуют младших сестёр. Шури позволяет себе минуту слабости, а потом отстраняется и встряхивается, как намочившая лапы кошка. Тон у неё снова деловой и гениальный: – Можно начать с тела. С физическим объектом всегда проще работать, чем с проекцией сознания. – Допустим, её тело где-то есть и я его нашёл – причём не в виде набора костей. – Цинизм – лучшее, что он может придумать, чтобы не представлять себе Наташу мёртвой. – И что мне сделать потом? Поцеловать её? – Знаешь, а она пыталась… – задумчиво тянет Шури. – Эти бдения над твоим хрустальным гробом казались мне жутко романтичными, когда я была подростком. – Насколько мне известно, «Спящую красавицу» переосмыслили, а целовать парня в отключке, значит, можно? Шури закатывает глаза. Наверное, каждая девушка в его жизни хоть раз, но реагирует так на его слова. – Когда ты лежал за стеклом весь в белом и молчал, ты нравится мне больше. Я даже была в тебя немножечко влюблена, как и половина Дора Милаж. – Если так, вы все странно это проявляете. Или меня побила другая, не влюблённая в меня половина? – Говорю же: когда ты лежал и молчал. Шури пихает его маленьким кулачком, удар у неё поставлен и драться она умеет, но не с ним и не сегодня. Баки легко роняет её на траву и усаживается рядом. Шури с довольным вздохом прижимается головой к его плечу. – Ты упускаешь главное: если её тело где-то и есть, то на Вормире, на Вормир невозможно попасть, если у тебя… – Тебе не кажется, что старые правила больше не работают? – Баки обрывает её на полуслове, потому что не хочет слышать про то, что на Вормир невозможно попасть. Потому что он не хуже неё знает условия. – Сама посуди: Камни Бесконечности были собраны вместе даже не один раз, а дважды. Половина населения вселенной исчезла, а потом возникла снова. Стив Роджерс отправился в прошлое и вернулся к нам своим ходом… Я был в музее – там ничего не изменилось. История, которую я помню, осталась прежней: Капитан Америка сгинул во льдах и был найден – и одновременно Стив прожил совсем другую жизнь. Это парадокс, а реальность не схлопнулась – вопреки всему, что мы раньше знали. – Ты имеешь в виду, что мы не очутились в параллельной реальности, в которой Капитан Америка благополучно возвратился с той миссии и женился на Пегги Картер… – …а продолжаем жить в рамках своего изначального мира, в котором есть одновременно две жизни одного и того же человека. Именно так. Пока один Стив отражал атаку читаури на Нью-Йорк, другой Стив читал правнуку сказку. Я у него спрашивал, кстати. О нападении инопланетян Стив-прадедушка узнал из новостей на следующий день. Если вселенная переварила двух Роджерсов одновременно, то что мне мешает не просто попасть на Вормир, чтобы забрать тело, которое наверняка успело истлеть и которое ещё оживлять придётся, а попасть на Вормир и забрать оттуда живую Нат? Она уже погибла, добыла Камень и всех спасла. Это не должно измениться, если я поймаю её в той пропасти. Шури отстраняется и молчит слишком долго – подозрительно долго, непозволительно долго. Люди, которые не знают, что сказать, так не молчат. Так молчат люди, которые не хотят говорить. – Колись. Я ни за что не поверю, что ты ни разу за все эти годы не экспериментировала со временем и пространством. Я в курсе, сколько раз Лэнг сюда приезжал. Шури не смотрит на него: – Если я пущу тебя в установку, если что-то пойдёт не так… – …то вероятность этого будет значительно ниже, чем если я возьму ту развалившуюся штуку у Стива и попробую её запустить. Я готов рискнуть… она… Я готов рискнуть, – повторяет Баки. – Всё, чего ты можешь добиться, это встреча с Красным Черепом, – говорит Шури. «Увидеть, как Наташа умирает», – вот что она хочет сказать. Баки качает головой: – Красный Череп уже давно не мой кошмар. Баки ночует во дворце, его хижину давно разобрали, он никогда не уточнял, кто и почему. Люди имеют право на свои решения и не обязаны объяснять их другим людям. И даже предупреждать других людей о том, что собираются сделать, не обязаны. – Посмотрел жуткий русский фильм про планету, которая воссоздавала мёртвых людей. Они лежат на полу голова к голове и таращатся в условный потолок, краем глаза Баки замечает всполох рыжины. – Тарковский не для таких, как мы, – Наташа посмеивается. – Слушай, ты точно не на Солярисе? – Баки запрокидывает голову и наконец смотрит не на неё, но хотя бы на её макушку. – Если следовать логике сюжета, на Солярисе должен быть ты: я же твой мертвец. Баки хмыкает и просыпается. Он ненавидит, когда не успевает с ней попрощаться. Он ненавидит с ней прощаться. Установка похожа на рёбра неведомого животного, они дугами взмывают ввысь – воздушные и несокрушимые, как и всё, что выходит из рук Шури. Баки почти ожидает увидеть Скотта, но Шури ждёт его одна. – Это, – она кивает на конструкцию, – проход. Он лучше, чем был у Мстителей, мы со Скоттом не мемами тут обменивались. Это, – она крепит диск ему на пояс, – твой якорь. Представь себе, что ты гигантский дурацкий йо-йо: резинка растянется, а потом сожмётся и вытащит тебя обратно. Часа через три. – Нас, – поправляет Баки, – нас вытащит. – Слушай, я её почти не знала, а ты… – Я дурацкий безмозглый йо-йо, но меня запускает рука гения. – Вали уже, льстец. – Бекка, – говорит Баки, прежде чем шагнуть в туннель. – Мою сестру звали Бекка. Я помню её, помню, как сильно я её любил. Знаешь, тебя я люблю не меньше. Если Шури и отвечает, Баки её уже не слышит. Это нечестно, но если он что и понял за свои сто лет, так это то, что существуют вещи, которые просто надо сказать. Вормир именно так плох, как о нём рассказывают. «Входящие, оставьте упования», – бормочет Баки оглядевшись. То, как слова умирают, осыпаются хлопьями в сером воздухе, едва сорвавшись с губ, вообще не подбадривает, так что дальше он топает молча. Он не лукавил, когда утверждал, что Красный Череп больше не его кошмар, если вообще когда-то был им. Зола гораздо хуже и преследовал его гораздо дольше, пока его не сменили чудовища пострашнее. Но снова видеть Шмидта всё равно неприятно, пусть даже посреди его персонального унылого ада. Застывшая маска не поворачивается, когда Баки проходит мимо, из глазниц не бьют огненные лучи – сказка не та, да и Баки не за Камнем пришёл, Стражу он неинтересен. Баки не знает точно, где всё произошло. У него только один шанс – и нелепо рассчитывать, что он смог бы её поймать. Страховочная сеть – логичный выбор, но он всё равно остаётся внизу, выбирает расселину, в которой можно зацепиться с относительным комфортом. Он сто раз повторял себе, что готов, но его всё равно застают врасплох не голоса, а неприкрытое отчаяние. Он слышит последний крик Бартона прямо над головой, мельком видит падающую Наташу – и после ничего. Ни живой Нат на сетке, ни тела на камнях. Баки успевает подняться и увидеть удаляющуюся спину Клинта, как его тянет прочь. Шури кидается ему на шею, потом ругается, потом задаёт вопросы, потом делает выводы. Не то чтобы Баки их уже не сделал, но послушать научное объяснение всегда приятно. – Наблюдатель в квантовом эксперименте. Возможно, это всегда был ты, поэтому ты и можешь до неё дотянуться. Возможно, твой карман не такая уж и чушь. – Спасибо на добром слове, – Баки улыбается и ничего не может с собой поделать. Одно дело – надеяться, другое – знать точно. Наташа ожидаемо в ярости: – Стукнула бы тебя, если бы могла. – Ничего нового: меня всю жизнь бьют женщины. – Заслужил потому что! Они играют в гляделки ещё какое-то время, пока Баки это не надоедает. Он садится на пол по-турецки и ждёт, пока Наташа не успокаивается достаточно, чтобы сесть напротив. – Зато теперь мы точно знаем, что ты – это ты. Нет тела – нет дела. – Может быть, я твой призрак Минувшего Рождества?.. – Может быть, тебе стоит уже смириться с тем, что ты жива и просто тратишь здесь своё и моё время? Наташа опускает голову, занавесив лицо распущенными волосами, обнимает себя за плечи, будто замёрзла – будто хочет ощутить свою телесность. – Как думаешь, мы прокляты? – вдруг шепчет она. – Обречены на несчастье? – Нет никаких проклятий. И мы – не то, что с нами сделали. И даже не всегда то, что сделали мы сами. – Когда это ты успел стать таким философом? – А когда ты научилась отчаиваться? Больше всего на свете ему хочется отвести рукой пряди волос, за которыми она прячется от него, заглянуть ей в глаза. Наташа будто чувствует его настроение, его желание, и со вздохом начинает заплетать косу, выпрямляет спину, собирает себя обратно, как пазл. Здесь, в пустоте, она более откровенна, показывает больше эмоций, чем когда-либо в прошлом. Баки уже довольно давно опасается, что таким образом она сдаётся. Он согласен на её злость, на гнев и ярость, только не на тихую капитуляцию. – Ты сказал им? Лене, Клинту? Баки машет руками и его испуг не на сто процентов наигран: – Да Елена меня просто прикончит из чистой зависти, что ты являешься мне, а не ей, и твой любящий папаша ей поможет. Сама скажешь своей безумной семейке. Наташа улыбается, мечтательно и лукаво, будто мысленно она уже там, с семьёй. Даже если Баки и ревнует, ей он об этом не скажет – слишком приятно видеть её, всерьёз размышляющей о будущем. – А Клинт? Только не говори, что боишься, что и Клинт тебя побьёт. – Вот только на слабо меня брать не надо, Романова. Её смех колокольчиком звенит в пустоте. Найти Бартона не проблема, он толком и не терялся, просто Баки не хотел с ним встречаться, можно сказать, всячески избегал и уклонялся от дружеских объятий. Бартон выглядит… хорошо он выглядит. Очень мрачно, брутально и привлекательно для мазохистов, которые западают на такой вот типаж. Кто бы мог подумать, что смена имиджа его украсит. Уж точно не Баки. Он опускается на соседний табурет у барной стойки и пихает Бартона локтем и коленом, отвоёвывая пространство. – Свали, – рычит Бартон, даже не поворачивая головы. – И тебе привет, – говорит Баки, – сделаю вид, что ты просто не сразу меня признал, а теперь стесняешься показать, насколько рад видеть. – До усрачки, – цедит Бартон, и Баки впервые в жизни понимает Роджерса с его нетерпимостью к ругательствам. В конце концов, и сам Баки родом из гораздо более вежливой эпохи. Рассудив, что не существует деликатного способа сообщить такие новости, Баки решает не тянуть кота за хвост: – Она жива, так что можешь перестать играть в королеву драмы и тащить свою задницу обратно в пригород… В следующий момент под спиной Баки полно пролитого бухла, битого стекла и, кажется, трещина вдоль столешницы. – Просто для протокола, – интересуется Баки, перехватывая кулак у лица, – если так ты встречаешь гонцов с хорошими вестями, то что достаётся тем, кто заявляется с плохими? Баки нужно примерно пять секунд, чтобы уложить Бартона на лопатки. С луком Клинт ещё может потягаться с ним в меткости, но в рукопашной ни Соколиный Глаз, ни Ронин Зимнему Солдату не соперники. – Не дёргайся – и я тебя отпущу. Продолжишь беситься – вырублю. Мне без разницы, будешь ли ты в сознании, когда я буду рассказывать свою историю. Бартон затихает, но если бы отчаянные взгляды ещё могли Баки разжалобить, они бы сейчас рыдали в обнимку. Вместо рыданий Баки рывком его поднимает и усаживает обратно. Кивком просит бармена повторить, кивает на бардак вокруг и вкладывает ему в руку кредитку. У Бартона вряд ли есть желание оплачивать нанесённый ущерб. – Объясни. – Я был на Вормире. Устроил Хрононалёт-2, насладился вашей эпичной схваткой самоубийц – в Будапеште повеселее было, кстати. Если коротко, Наташа исчезла, не долетев до дна пропасти. Ни живой, ни мёртвой я её там не нашёл. – Я видел её мёртвой, видел её тело на скалах. – Возможно, раньше так и было, но сейчас – нет. Бартон на мгновение прикрывает глаза. На его лице такое выражение, что Баки отворачивается, давая ему минуту. – Ты сказал, что там ты её не нашёл, а не там? Баки поднимает большой палец: он и правда впечатлён. – А где это «не там» – ещё предстоит выяснить. Но она жива и всё такая же язва. Привет тебе передаёт. – Помощь нужна? – Не особо. – Голос внутри его головы кричит: «Нет! Она моя проблема. Она – моё решение! Просто отвали!». – Скажу честно, я бы тебя не стал искать и утешать, если бы Наташа не попросила. Я серьёзно, Клинт, возвращайся. Наше время не бесконечно, твоё время не бесконечно, подумай, на что ты его тратишь. Баки напоследок хлопает его по плечу – левой рукой и не особо сдерживаясь, и уходит. Раз возможности гениев себя исчерпали, настала пора обратиться к волшебникам, и круг знакомств Баки в этой среде ограничивается всего одним человеком. Который любит слоняться по штаб-квартире в пижаме и халате и сотворил из своей комнаты настоящую берлогу трудного подростка. – А Елена знает? – спрашивает Боб и тут же сам себе отвечает: – Нет, раз ты цел, да и криков и грохота я в последнее время не слышал. И чего ты хочешь от меня? Нет, даже не проси. – Мне выйти, раз ты сам успешно справляешься с диалогом? Или мы можем поговорить – просто поговорить. Вдруг ты заметишь то, что я упустил. Вид у Боба скептический, но ещё он явно заскучал в своём недеянии, так что Баки просто выбирает кучу, по форме наиболее напоминающую стул, и садится, не потрудившись его откопать. – Стены между реальностями не непроницаемы – мы теперь это точно знаем, – говорит Боб. – Их можно проломить. – Не думай, что мы не пытались… Боб машет рукой, прерывая очередной виток объяснений: – Но это же очевидно, разве нет? – Не обнаружив на лице Баки ни следа понимания, он продолжает: – Даже если допустить, что она физически там, ты-то точно нет. Из твоего рассказа никак не выходит, что ты куда-то перемещался, так сказать, во плоти. Баки чувствует себя так, будто получил по голове чем-то тяжелым, или сорвал джекпот. – К счастью, я знаю человека, который способен не только проломить стены реальности, но и закинуть в другое измерение десяток-другой человек. – Нет… – Пожалуйста. Это никому не причинит вреда. Ты только представь, как будет рада Елена. Она же тебе нравится, разве ты не хочешь сделать её счастливой? – Нет! То есть да, она мне нравится и я хочу сделать её счастливой, но… Дело в том, что Баки знает секрет Боба. Не то, что ему нравится Елена, – это вообще никакой не секрет. Бобу страшно, но при этом ему хочется использовать свои силы. И чем больше времени проходит со Дня Х, тем слабее страх – и сильнее желание. Боб – хороший парень и он хочет помочь, и Баки ему тоже нравится, так что заинтересовать его, а потом уговорить – это даже не план. – Я бы не просил, даже несмотря на то, что важнее этого для меня ничего нет, если бы видел хоть малейшую вероятность опасности для тебя или для кого-то ещё. Боб, пожалуйста. Я не прошу тебя воскрешать мертвецов, искажать законы Вселенной – ничего такого. Просто отправь меня в этот карман. – Вот только не надо смотреть на меня взглядом «я-Баки-меня-пытали-сто-лет», у меня, вообще-то, было тяжёлое детство. Боб толкает его в грудь – жест наверняка символический, но сила реальна – и Баки летит с захламлённого стула и куда-то во вне спиной вперёд. Ощущение знакомое и омерзительное. Конечно, он врезается прямо в Наташу – с его-то везением. Сшибает её с ног, они кубарем катятся по полу или по потолку. Когда импульс затухает, Наташа оказывается на нём сверху, он ощущает её вес, впившийся под рёбра острый локоть, быстрые изучающие прикосновения к лицу и шее. Она же целую вечность ни к кому не прикасалась, осознаёт Баки, но не успевает ничего сказать, потому что Наташа падает на него и начинает рыдать. Баки укачивает её, как ребёнка, пока она плачет. Её непривычно длинные волосы стекают по его рукам. Наташа рыдает так, будто сердце прямо сейчас разбивается – или срастается – у неё в груди. Баки точно знает, как это больно, когда срастается и снова начинает биться сердце. – Я тоже тебя люблю, – говорит Наташа, когда поток слёз иссякает, впитавшись в его футболку, и совсем неизящно вытирает нос тыльной стороной ладони. Вскакивает на ноги первая, и, конечно, без промедления задаёт самый важный вопрос. Разлом, через который Баки ввалился, сияет даже на фоне набившей оскомину белизны, как настоящее солнце в мире люминесцентных ламп. – Когда мы шагнём туда… – Наташа кивает в сторону трещины в пространстве, будто Баки может не понять, что она имеет в виду. – Где мы окажемся? – В комнате Боба. На другом конце вселенной. В мире победившего Советского Союза. Утром в среду, – Баки пожимает плечами. – Понятия не имею. И поэтому, прежде чем мы это сделаем… Её губы под его губами солёные, сладкие, тёплые, живые. Её пальцы не дрожат, хватка такая же крепкая, как и у него, когда они берутся за руки и идут сквозь свет.