rabbit.com

      На следующий день всё стало хуже. Хуже настолько, что пульсирующие болью пальцы – это последнее, о чём можно думать.       Первые лучи осеннего солнца проникают в разгромленную комнату, освещая смятые листы и разорванные тетради. В углу лежит выбитая дверца шкафа, а рядом с ней отвалившееся от приставленного к стене стула колёсико. Никто ничего не убрал. На стене у выхода засохла тёмным пятном кровь. По светлому ковру размазаны чернила и грязь с улицы.       В социалках про наркоманов из притонов герои жили в таких же разъёбанных комнатах. Не хватало только шприцов, блистеров дешёвого обезбола и подозрительных пакетиков. Для романтизированной атмосферы из фильмов. На самом деле, наркоманы совсем другие. И живут они часто по-другому.       Прошлым вечером Вероника Дмитриевна два часа пыталась вытянуть из Лёши хотя бы слово, но услышала она только тихую просьбу, обращённую в самом начале не к ней, а к Татьяне Михайловне: Не трогайте мои вещи. Я сам уберусь.       И правда не тронули.       Личные границы детей и попытки их соблюдать, даже несмотря на то, что у ребёнка едет крыша.       Лёше нужно что-то делать. Как-то брать себя в руки, потому что с такими истериками ему недалеко до дурки. Его не отправляют туда только из-за Лизы, боятся сделать хуже, но вчерашняя ситуация и воспитательницу, и психолога заставила задуматься, а правильно ли они поступают, оставляя всё как есть. Макаров видел это сочувствующее сомнение в их глазах и с трудом сдержал себя, чтобы не разрыдаться.       И не рассказать.       Вероника Дмитриевна почти разговорила его. Это была милая, седеющая женщина чуть старше пятидесяти с мягким, убаюкивающим голосом и всегда печальными, глубокими глазами непонятного цвета. Просто слишком светлые. Лёша поначалу доверчиво рассказывал ей всё – свои тревоги, обиды, злость. Ему становилось легче от возможности выговориться, быть услышаным, но скоро Макаров понял, что это не имело смысла. А ещё у него появилась работа, с которой нельзя говорить правду.       Александра Константиновна врала, когда настойчиво повторяла, что он не обязан делать то, о чём его просят. Всё только по желанию. Это для его же безопасности.       Она не могла знать, что нуждающийся в нежности подросток решит раздеться перед человеком, способным дать небольшую часть этой поддержки. Не могла даже представить, что произойдёт дальше, но обвинить кого-то хотелось.       У Лёши была целая бессонная ночь, чтобы обвинять всех и каждого.       У Лёши было ранее утро, чтобы понять, насколько он лицемерен.       Лжец требует честного суда. Его ложь разрастается, как снежный ком, начиная от приписанного себе лишнего года в резюме, чтобы чаще брали на собеседования, и заканчивая прошлым вечером в кабинете психолога, когда Лёша за молчанием пытался скрыть очевидный факт: его жизнь кончена. И каждой новой ложью он лишь будет оттягивать день, когда очевидным этот факт станет для всех.       Лёша даже не пытается уснуть. Он боится того, что ему может присниться, поэтому сначала беспокойно ворочается на застеленной кровати, а к трём часам вскакивает с неё и начинает мерить комнату шагами, распинывая остатки мусора по углам. Макаров безуспешно пытается убежать от своих мыслей, но в маленьком, замусоренном пространстве они всегда догоняют, путаются в ногах и ползут тенями всё ближе.       Что будет, когда Гречкин его сольёт?       Лёша наступает на что-то острое и тихо шипит, но не останавливается. Больно, но плевать.       Насколько интересен Макаров, чтобы писать о нём в СМИ вновь? Подумаешь, история об ещё одном неблагополучном детдомовце. Если продержаться хотя бы месяц, есть шанс не стать героем жёлтой прессы?       Лёша подскальзывается на каких-то листах, но у него получается удержать равновесие.       Но это не имеет значения. Никакого. Пусть хоть весь мир пишет о Лёше, но важнее то, что будет с Лизой без денег от трансляций.       О ней больше некому позаботиться.       Она может навсегда остаться парализованной.       Она может умереть.       Лёша наступает на что-то круглое, неловко пытается в темноте схватиться за воздух, но не успевает и падает на пол. В ушах громко бьётся сердце, но от мыслей оно не спасает.       Скольких людей Макаров подставит? Будет рейд на студию и долгая проверка детского дома. Кого-то могут отправить в тюрьму по статье. Из-за Лёши.       Лёша смиренно остаётся на полу, ощущая, как мысли начинают поглощать его полностью, а комната окончательно погружается во тьму.       Что с ним будет дальше, когда он подставит всех?       Оставшуюся ночь Макаров проводит на полу. Может быть, отключается пару раз на несколько минут, но никаких снов и даже кошмаров не видит. Утром начинает думать, что страшные сны перестают приходить, когда жизнь должна окончательно превратиться в кошмар наяву.       Он узнаёт Татьяну Михайловну по шагам ещё в коридоре и даже не смотрит, когда она открывает дверь. Наверное, ей стрёмно: Лёшин бардак стал ещё хуже, и к нему добавился сам Лёша. Он лежит в футболке и джинсах, окружённый грязью, убирать которую даже не думал. И весь его вид противоречивый: ему всё равно и ужасно одновременно. У него на раздражённые глаза спадает чёлка и дыхание быстрое, хотя этого он даже не замечает. Не замечает и то, что сердце продолжает в ушах громыхать.       Татьяна Михайловна тихо прикрывает дверь.       И уходит.       Конечно, она не обязана ему ничего говорить и утешать. Её задача – просто проверить, убедиться, жив ли Лёша вообще, позвать психолога или врача. Но всё равно обидно.       Словно Макаров – часть мусора на полу.       Надо бы убрать, поэтому она зовёт того, кто с этим разберётся лучше.       Зато есть один, совсем малюсенький плюсик – мусор в школу не ходит. Уже почти неделю и до этого дней десять в сумме.       Правда, за этот плюсик в итоге придётся расплачиваться: по нескольким предметам Лёша в первой четверти будет не аттестован. Пусть оценки с десятого класса ставят по полугодиям, шанс исправить ситуацию к зиме испаряется на глазах. Если всё становится хуже, будет ли Макаров вообще посещать школу через несколько месяцев?       Может, ему скажут переходить на домашнее обучение. Но Лёше этот исход не нравится – школа изредка помогала отвлечься от мыслей о Лизе. Там он иногда смеялся над шутками друзей и гонялся за мячиком со всеми на физкультуре, переживал о контрольных и самостоятельных, а не за жизнь сестры. Правда, сейчас казалось, что он больше никогда не сможет отвлечь себя от тянущих в кошмар мыслей.       Татьяна Михайловна возвращается через десять минут с тарелкой каши и чаем. Она аккуратно отодвигает в сторону канцелярию на столе и оставляет на нём еду. Лёша не отрывает от женщины рассеянного взгляда. Она оценивает хаос в комнате, с которым Макаров обещал разобраться, но ничего осудительного не говорит. Только подходит к нему и присаживается рядом.       Лёша чувствует резь в глазах. Нет, не плачет. Ему просто становится невыносимо концентрировать свой взгляд на чём-то. Как же у него на самом деле всё болит – особенно ладони, слегка отёкшие после вчерашнего, голова и желудок. Но боль эта нисколько не помогает избавиться от ноющего чувства внутри. Внутри, в душе – как говорят все – оно ядовитым сиропом растекается.       – Лёш, надо покушать, – шепчет Татьяна Михайловна, поглаживая по плечу. – Потом придёт Вероника Дмитриевна.       – Вчера же приходила.       Татьяна Михайловна поджимает губы и отводит взгляд.       – Она решила, что ей стоит видеться с тобой почаще.       Блеск.       Хуже новости быть не может.       Вероника Дмитриевна – прекрасная женщина. В первую очередь она – прекрасный психолог, способный накапатт на мозги так, что любой проговорится.       Лёше вестись на её размеренную речь нельзя. Ему хватило целой ночи, чтобы прокрутить в голове сотни сценариев: от самых худших, где Гречкин его сливает со всеми самыми ужасными вариантами последствий, до абсолютно невероятных, где тот разбивается насмерть по пьяни, унося секрет Макарова с собой на тот свет.       Это Лёшина несбыточная мечта теперь – смерть Кирилла.       Не особо важно – быстрая или медленная. Это не месть, а что-то практичное.       Хорошо, что Татьяна Михайловна не может читать мысли. Ему и самому от них страшно. Макаров никогда не хотел чьей-то смерти. Он пацифист, «хороший и добрый мальчик» по заключению школьного психолога. Впрочем, школьные психологи часто ошибаются.       Лёша чувствует тревожный взгляд на себе, медленно поднимается с пола и по стянутому с кровати пледу проходит к столу.       – Поешь пока на кровати, – просит Татьяна Михайловна, выпрямляясь и продолжая наблюдать за Макаровым.       Тот даже не кивает, просто берёт тарелку с манкой, по которой противным жёлтым пятном расплывается масло.       Жёлтое пятно.       Ярко-жёлотое.       Лёша быстро вмешивает масло в кашу и опускается на кровать, ставя тарелку на колени. Внизу живота неприятно сводит. Всё больнее и больнее, словно завязывая кишечник в узел. Макаров кривит губы и заставляет себя не думать об этом. Всего лишь последствия его вчерашнего голодания. Поест – и станет лучше.       Хотя его почему-то подташнивает от сливочного запаха.       Он зачерпывает побольше каши ложкой и, игнорируя глухую тревогу, скребущую в груди, отправляет её в рот. Проглатывает разом, даже не распробовав, и через секунду живот простреливает болью. Резко, словно ножом разрезая кожу под пупком.       Больно настолько, что в ушах шумно и глаза наполняются слезами. Живот громко урчит. Кажется, что желудок превращается в какого-то монстра внутри. Колючего и кусающего, готового из живота вырваться в любой момент. Лёшу скручивает, а с губ срывается хриплый крик, больше напоминающий стон.       Татьяна Михайловна зовёт его по имени, обхватывает ладонями похолодевшие щёки.       Может, в каше что-то было? Что-то острое, игла или лезвие.       Может, Макаров сейчас в том самом плохом сне, которого, как казалось, он избежал.       Боль отступает через минуту, и Лёша снова может нормально вдохнуть и пошевелиться. Он снова слышит нормально, без звона, но взволнованного голоса воспитательницы не узнаёт.       Её лицо искажает страх.       – Лёша, что такое?       – В животе больно, – честно признаётся он и с опаской косится на кашу, перемешивая её слегка погнутой ложкой.       – Господи... Ты точно вчера обедал?       Плечи дрожат, поднимаются выше, выдавая Макарова. Прошлым вечером он соврал, чтобы не идти на ужин. Не хотелось сталкиваться с остальными воспитанниками, говорить с ними и выслушивать однотипные слова поддержки и сплетни. Было грустно видеть Лизиных друзей – это совсем малыши, которые каждый раз, когда видели Лёшу, спрашивали, скоро ли их подруга поправится.       Лёша, скрипя зубами, кивал и обещал сказать, когда ей станет лучше. Однако лучше Лизе стало лишь единожды, после реанимации, когда девочка пришла в сознание. А дальше всё замерло. Не могли помочь даже в платной клинике, куда Макарову посоветовали отправить сестру. Он доверчиво согласился. И доверчиво кивал каждый раз, когда лечащий врач Лизы объяснял, почему той не становится лучше даже с «новейшим оборудованием». Доверчиво Лёша отгонял от себя параноидальные мысли о том, что его разводят.       Чужая ладонь гладит аккуратно щёки – Лёшу выбрасывает из потока мыслей. Татьяна Михайловна с уставшими глазами, следящими за изменениями в Лёшином лице. А тот невольно ловит себя на мысли, что женщина стала выглядеть заметно старше в последние месяцы.       В этом тоже вина Лёши.       – Обедал.       Татьяна Михайловна хмурит брови, точно не верит в очевидную ложь, но молчит и лишь опускает взгляд на злосчастную кашу. Аккуратно вытягивает тарелку из Лёшиных истерзанных вечерним срывом рук.       – Я попрошу сделать тебе салат и принесу воды, – сухо сообщает она, поворачиваясь к двери.       Лёше стыдно. Правда. Ему не нравится врать, но иногда это уже происходит само собой. Это становится рефлексом для самозащиты. Но Макарову ужасно стыдно. Стыдно, что ложь вырывается сама собой, хотя мозг даже не успевает её обдумать. И самое страшное – Лёша не уверен, что вся его ложь теперь во благо.       Он медленно ложится на кровать и прижимает колени к груди, скручиваяясь в маленький клубок. Джинсовая ткань неудобная и от неё немного несёт улицей с сигаретами, но переодеваться сил нет. Лёша постоянно вспоминает правило о том, что нужно решать проблемы по мере их поступления, но сейчас даже единственная проблема, с которой он может разобраться, оказывается слишком сложной.

***

      Лёша переживает утро. Переживает пресный салат, два часа молчания перед Вероникой Дмитриевной, уборку в комнате и сообщение от Анны – юриста студии. Одной из двух. Всё же команда бегала по хрупкому льду российского закона на тонких каблуках. А от несовершеннолетнего Макарова пошла первая трещина.       Оказалось, его документы готовы. Поддельный паспорт, о котором говорили давно, но, видимо, занялись его созданием только вчера.       анна: Будет лежать на студии, чтобы ты с ним не попался. Саша всё расскажет.       Макаров только ставит на сообщение реакцию пальца вверх на её сообщение и даже не хочет думать, что ответить. Анна казалась строгой и холодной, где-то даже высокомерной. Лёша был уверен, что она одним лишь взглядом могла бы расколоть любого преступника в суде, однако выбрала не совсем законное дело подруги. На её с Романом плечах держится вся безопасность студии, и это определённо вызывает уважение.       Но вместе с тем холодные серые глаза и строгий прищур отчего-то заставляют мурашки бежать по спине.       Анна к тому же до последнего была абсолютно против его трансляций, и Макаров лишь чудом смог надавить на жалость остальной команды и Александры Константиновны, чтобы остаться.       Если, конечно, давлением на жалость можно назвать угрозы полицией и майором Громом – персонально. На эмоциях, но тогда пойманный на лжи о возрасте Лёша не видел иного решения. Вебкам приносил достаточно денег за относительное бездействие. Десятка за день без образования и двенадцатичасовых смен. Это не изнурительная работа на ногах за пятьдесят тысяч – в лучшем случае – в месяц, которых Лизе бы с трудом хватило на пару анализов. И были в этом свои плюсы, ради которых Макаров и мог бы повести себя по-мудачески.       Хотя он искренне продолжал верить, что это инстинкт самосохранения.       Макаров стал огромной проблемой для студии. И Анна – женщина, которая должна эти проблемы решать и пресекать, – смотрела на него соответствующе.       Лёша старается не думать, нужен ли ему поддельный паспорт теперь. Имеет ли смысл притворяться другим, совершеннолетним человеком, когда почти весь Питер знает Макарова в лицо после суда? Может, не знает его возраста, но догадаться несложно – он всё ещё воспитанник детского дома, который только перешёл в десятый.       Суд собрал слишком много внимания. Он наверняка прошёл бы тише, не будь придурок Гречкин придурком Гречкиным. Кирилла судили за то, что тот чуть не убил ребёнка, а он устроил из этого шоу в своих социальных сетях.       Каждая новость – о нём.       Каждая картинка в новостных каналах – с ним.       Лёша ждал окончания суда хотя бы для того, чтобы реже видеть Гречкина, но сейчас сам ищет его страницу во Vmeste. Вдруг всё же слил? Вдруг в истории, в комментариях или в альбоме лежит скрин с трансляции? Но нет. Последний пост за вчера со ссылкой, а она ведёт на пятиминутное интервью.       «Всеволод Гречкин об оправдательном приговоре сына».       Лёша хмурится и зачем-то нажимает на стрелочку, которая запускает видео.       Заставка.       Макаров пропускает.       Вступление.       Лёша отматывает сразу на середину и видит на экране полного, лысеющего мужчину, развалившегося в кресле. Его костюм хорошо сидит, но расплывшиеся щёки всё равно делают его образ отвратительным. Что-то в чертах его лица напоминает Кирилла. Хотя скорее Кирилл напоминает своего отца и в будущем станет таким же противным стариком.       – Мальчика жалко, конечно. Сестру его жалко, – хрипит мужчина. – Но врать нельзя. Не по-людски это – желать невиновного человека за решётку отправить. Или что он там сказал? – Лёша плотно закрывает глаза и задерживает дыхание, вспоминая свои выплески эмоций после суда. – Деньги? Ну... Может, он и специально. Если так, пацан умный, знает, у кого в этом городе деньги есть.       Его хриплый смех прерывается звуком удара. Кинутый Лёшей телефон отскакивает от стены и закатывается под стол, отключаясь.       Макаров ошарашенно смотрит на свои дрожащие руки, а потом на пошедшее трещинами защитное стекло. Случившееся – снова что-то бездумное. Почти рефлекторное. Лёша, когда бросал, отчёта себе не отдавал, и у него не было даже секунды на то, чтобы передумать. А он бы передумал – сейчас нет денег даже на то, чтобы покупать новое стекло, а о ремонте и речи быть не может.       Подняв телефон, Лёша зажимает кнопку включения, но экран остаётся чёрным.       – Блять... Придурок, нахуй, – шипит он на самого себя и подключает телефон к зарядке. Пробует снова.       И снова.       Так, пока на экране всё же не появляется знакомый логотип.       – Продолжишь психовать – будешь деревяшкой кнопочной пользоваться, – шепчет сам себе Макаров, ожидая слишком долгой загрузки. – Как Гром, – с нервным смехом вырывается.       Скоро появляется привычный экран блокировки с фотографией сестры. Среди друзей Лёшу стебали мамочкой в декрете из-за этого. Раньше. Сейчас не стебут. Сейчас Лёша не то чтобы много с кем-то общается, а если и приходится, он обычно слышит неловкую поддержку.       «Держись там»...       Лёша держится за работу в вебкаме и рассыпающуюся надежду на то, что всё это не зря.       На экране потоком появляются уведомления, скрывая Лизино лицо под собой. Письма на почте, реклама и быстро текущая переписка одноклассников, от которой Макарова отвлекает личное сообщение. Оно сразу опускается ниже, но Макаров рефлекторно нажимает на него, узнав ник «qq qq». Почти такой же, как у одного из зрителей на трансляциях.       Как у Гречкина.       qq qq: че каво сегодня будет?       Лёша перечитывает сообщение, не сразу понимая его суть.       Может, это совпадение? Никакой это не Кирилл?       qq qq: только не говори, что я аккаунтом ошибся, зай       Больше похоже на Кирилла. Из-за «зай». Но парочки ведь называют так друг друга.       Лёша нервно сглатывает и пытается попасть по клавиатуре дрожащими пальцами.       Вы: Это ты?       qq qq: а есть кто-то ещё, кто знает твой секрет?       Лёша кривит лицо и на секунду отворачивает от себя экран, словно переписка – это ещё одна галлюцинация, которую надо прогнать. Но она не пропадает.       Появляется новое сообщение.       qq qq: через час сможешь       Знака вопроса нет. Не факт, что Гречкин вообще хотел что-то спрашивать. Это просто условие, а не предложение. И Макаров не особо хочет читать, чем ему грозит отказ. Он удивительно понятлив для человека, который не спал третий день и ел утром только пресный салат.       До студии на автобусе двадцать минут. Разговор с Александрой Константиновной не займёт больше десяти, а Настя синяки под глазами и сбитые костяшки будет замазывать как раз ещё где-то полчаса. Ровно-ровно.       qq qq: жду крч       Кирилл выходит из сети, а Лёша оставляет телефон на зарядке и начинает торопливо собираться. Школьные брюки вместо отправившихся в стирку джинсов, поверх домашней футболки попавшаяся под руку толстовка.       Отвращение к её цвету уходит под грузом тревожных мыслей.

***

      У студии было несколько офисов. Не таких офисов, как в одноимённом сериале, который смотрели некоторые воспитатели в качестве акта ностальгии, и не как в фильмах. Это были простые многокомнатные квартиры в новостройках, раскиданных по окраине города. Лёша уже по памяти идёт от автобусной остановки до нужного дома. Рядом с новенькой Пятёрочкой, через новенькую детскую площадку и маленький новенький сквер, по которому гуляют мамочки с колясками, что на Макарова каждый раз смотрят подозрительно. А сегодня ещё и разворачиваются на сто восемьдесят, стоит им оценить его внешний вид и зацепиться взглядом за сбитые костяшки. Лёша стыдливо прячет их в карманы джинсовки, но уже поздно.       Хотя должно быть всё равно.       Какое ему дело до незнакомых людей?       Местные наверняка даже не догадываются, зачем сюда приезжает Лёша три-четыре раза в неделю, он мог бы чаще, если бы не расписание. Местные не подозревают, что парочка квартир здесь куплена для приватных, часто очень откровенных стримов. И ремонт несколько месяцев назад шёл не косметический перед переездом, а капитальный, превративший две трёшки в соседних домах в полностью оборудованные для трансляций квартиры с ещё двумя дополнительными комнатами. Лёша как раз занимал одну из частей бывшей большой спальни, которую пополам разделила стена. Места меньше, чем в комнате в детском доме. Его хватает только на компьютерный стол со всем оборудованием, небольшую прикроватную тумбу и полутораспальную кровать. По крайней мере, закреплённая за Макаровым комната именно настолько маленькая. Но большего ему и не надо. Даже проходить какую-то порнографическую новеллу, сидя на углу кровати, было так же удобно, как и на жёсткой табуретке с тем лишь отличием, что табуретка не вмещалась в проход между кроватью и компьютерным столом.       Лёша последний раз появлялся на студии почти неделю назад. Десятый этаж, налево по светлому подъезду, последняя дверь без звонка.       У каждого работника свой ключ. Макаров, скинув палёные, уничтоженные питерской осенью конверсы, искренне надеется проскочить в ванную замеченным лишь камерой на входе, но его тормозит собственное любопытство, когда он слышит знакомые голоса с кухни, смежной с залом. Обычно там собираются модели, готовятся к трансляциям или отдыхают после них, но сейчас помимо едва знакомых голосов девушек, Лёша слышит Свету – психолога, закреплённого за двумя квартирами в этом микрорайоне, – и неожиданно Александру Константиновну.       – Ещё раз, как вы меня назвали? – её строгий голос заставляет вздрогнуть. – Саша? Я старше вас лет на пять минимум, так что имейте уважение.       – Но... Даня вас так называет.       Так – это без отчества и даже не на «вы». Лёша закатывает глаза с абсолютной уверенностью, что то же самое сделала и Александра Константиновна.       – Даня в студенческие годы закрывал мне пропуски. А от вас пока даже дохода нет, так что ротики закрыли и либо работать, либо вон со студии.       Макаров выглядывает из-за угла и осматривает просторную комнату. Светлая, с редкими яркими пятнами личных кружек и брошенной одежды она условно делится на островки: кухонная зона, на которой только холодильник, микроволновка, кофемашина и небольшая тумба с раковиной, гардероб – огромный, заполненный вещами шкаф-купе, встроенный в стену, – и столовая, служащая вместе с тем и зоной отдыха. На столе редко когда бывает еда, в основном там лежит одежда, документы или ещё какие-то бумаги, стоит Настин ноутбук с открытыми непонятными программами. Беспорядок перетекает на большой бежевый диван, который уже никто не расчищает – выбирают один из трёх стульев или кресло-мешок у окна. Телевизор на стене над диваном всегда работает без звука на каком-то канале, полном рекламы. Настя, которая чаще всего занимает кухню, иногда включает Гарри Поттера или Вальтрона, но сейчас её нет.       Сейчас там две девушки – Лера и Вика, если Лёша помнит правильно, – неловко жмутся у раковины, а Александра Константиновна за столом на них даже не смотрит, что-то быстро пролистывая на своём телефоне. Женщина в светло-сером костюме и с собранными в высокий хвост мягкими на вид волосами, производит впечатление главной в этой квартире. В каждой, что принадлежит студии, а, соответственно, ей. Генеральный директор. Действительно генерал, у которой дисциплина на первом месте даже в делах на грани законности. Она из семьи полицейских, отец её к тому же военный. И характер его отражается в дочери. То, как жёстко она относится к встроенной ей иерархии, требует обращаться к себе по имени-отчеству, в то время, как остальным из её окружения и «первого состава» плевать – даже строгой на первый взгляд Анне. Хорошо, что для Лёши это никогда не было проблемой.       Света – смуглая азиатка – сидит в полоборота к Лёше. Она бы могла заметить его боковым зрением, но слишком сосредоточенно следит за Викой и Лерой, держа ситуацию под своим тихим контролем. Лёша догадывается, что дело не только в том, как они обратились к Александре Константиновне, но и в чём-то ещё. В чём-то, что Лёши не касается, поэтому он старается не вслушиваться, не думать, что у женщины в телефоне, но и отойти не может.       Света хороший психолог. Когда-то Даня говорил, что на уровне она держит моральное состояние не только здешних моделей, но и основной команды. В том числе Александры Константиновны. Раньше общение с ней помогало Лёше относиться проще к своим первым трансляциям, суду и даже к состоянию Лизы. Его тянет зайти на кухню и нажаловаться на всё: на проигрыш, деньги, интервью Всеволода Гречкина и на Кирилла.       Макаров себя отдёргивает пугающими мыслями, не перестающими преследовать с самого утра, и уже собирается скрыться в ванной комнате, но не успевает даже обернуться, как его окликает ещё один знакомый голос:       – Ты что здесь забыл?       Настя – администратор – поджимает губы и прищуривается, пробегаясь взглядом по Лёше. Вниз. Вверх. Остановка на костяшках.       Да сколько можно?       – Меня неделю не было, – пожимает плечами Лёша, надеясь, что Насте на него будет плевать, и натягивает рукава толстовки на ладони. – Отрабатывать буду.       Женщина будто теряется на долю секунды. Она удивлённо вскидывает брови и заправляет за ухо прядь светлых волос, а затем опускает ладонь на Лёшин лоб. Тот резко отшатывается.       – У тебя температура, кажется, – заключает Настя, пресекая его попытку убежать.       – Просто кажется, – Лёша пытается обогнуть её с другой стороны, но она решительно выставляет руку перед ним.       – Лёш, у тебя вчера был суд, – зачем-то напоминает она, виновато опуская карие глаза. – Мы не изверги. Тебе не нужно отрабатывать. Особенно сейчас, – тут словно спотыкается о свои мысли и зажмуривается. – Слушай, по тебе видно, в каком ты состоянии. Ты не заработаешь, если будешь выглядеть, как труп. Возможно, сделаешь только хуже, – говорит медленно, подбирает слова. – Ты же знаешь, Саша бы не согласилась тебя оставлять, если бы ты не пообещал, что не будешь работать во вред себе.       – И если бы я не стал угрожать, что сдам вас, – Лёша нервно дёргает плечами, пытаясь изобразить безразличие.       Но точно выдаёт себя где-то в мимике или во взгляде. Ведь за то, что он наговорил в день, когда все узнали его настоящий возраст, всё ещё стыдно. Словно он стал невыносимым бременем и для команды, и для себя. Несколько месяцев назад стали появляться новости с ним, с его фотографиями, на которых лицо не всегда замазывали. Так для команды вскрылась правда и о том, что Макаров – не студент СПбГЭУ, а воспитанник детского дома, у которого умирает сестра. Этого он боялся больше всего, ведь знал, что лишится прибыльной работы. Неприятной, тревожной, вынуждающей подчиняться, но действительно прибыльной за действительно минимальную отдачу – особенно если привыкнуть.       Ему с первой зарплаты хватило на анализы для Лизы и даже на оплату частной клиники, которую советовал врач.       В государственной клинике её вряд ли на ноги поставят. Сам понимаешь... А там шанс есть.       Вскрылась тогда _вся_ Лёшина ситуация. СМИ не переставали писать о громком ДТП. В заголовках он был «ребёнком, борющимся с несправедливостью за жизнь сестры». Ребёнком. Александра Константиновна хоть и старалась скрыть страх за злостью, но была вся бледная от новостей и Лёшиных угроз, на которые он сорвался из сильной паники.       Ему нужны деньги.       Любые. Любым путём.       Он поэтому всё ещё здесь.       Макаров уже не помнит тот день почти. Урывками в его голове появляется Роман, стоящий поодаль от Александры Константиновны, но постоянно её касающийся в попытках успокоить. Затем разочарованный взгляд Анны, который она отводит в сторону, когда Лёша упоминает Грома. И Света, которая тогда поразила Лёшу своим спокойствием. Только тогда он понял, что имеют в виду, когда говорят о её золотом похуизме.       Тогда психолог неожиданно встала на его сторону, вместе с тем нагрузив противным чувством ответственности. В ситуациях, когда ты абсолютно не прав, проще быть одному против всех, чем тянуть за собой кого-то ещё. Но почему-то именно Свету послушали, а после Лёша стал догадываться, что им сманипулировали, ведь никакому Грому он даже намёка не дал и на трансляциях стал вести себя осторожнее. Даже о случае с мастурбацией он никому так и не сказал. Лёша понял, что Света, Настя, Александра Константиновна и все работники студии – это последние люди, которым он бы желал проблем.       Особенно когда они начали решать и его проблемы с тем же паспортом.       Именно поэтому он сам пугается своих слов и со временем его безразличие сменяется стыдливо поджатыми плечам.       – Саша... – Настя спотыкается и недовольно закатывает глаза на какие-то собственные мысли. – Александра Константиновна попросила не выписывать тебе штрафы за пропуски, – она опирается на стену. – Все её поддерживают.       Лёша невольно кривится от нового противного чувства, скребущего рёбра. Беспомощности. Снова он обуза, от которой проще избавиться, но все её тянут. Ему не нравится. Ему неприятно быть таким, поэтому он игнорирует Настины слова и саму Настю, смотря куда-то в сторону.       Коридор маленький, пустой. В нём только шкаф, куда наспех скидывали верхнюю одежду зимой или хранили что-то не особо нужное. Лёша знал, что там мог случайно найти вообще что угодно: от анальных пробок до машинного масла.       – Комната свободна?       В ответ молчание.       – Если нет, я займу одну из свободных.       Теперь усталый вздох.       Он позволяет Насте сжать своё запястье и раскрыть не особо тайные раны на костяшках. Та изучает их пристальным взглядом с минуту, но быстро понимает то, что Лёша понял уже давно: тоналкой ничего перекрыть не выйдет – есть риск оторвать только образовавшуюся корочку.       – Едь домой, – спокойно, но требовательно говорит она, отпуская дрогнувшую ладонь.       По спине бегут противные мурашки, освобождая место для прилипшего к позвоночнику страха.       Он и так задержался достаточно. И неизвестно, что сделает с его фотографиями человек, которому в целом плевать. Вообще на всё.       – Нет, – Лёша пятится назад.       Будто хрупкая Настя сможет вытолкать его из квартиры. Впрочем, её упрямство недооценивать нельзя – это Лёша быстро понял из рассказов той же Светы, которая будто знала подругу всю жизнь, а не с университета.       Только сейчас Настя не пытается даже схватить его. Лишь вскидывает брови и одним взглядом требует: «Поясни».       О, у Лёши теперь пояснение одно. Почти официальное – даже в новостях напечатали. Даже старший Гречкин прокомментировал.       И никакой правды, никакого младшего Гречкина. По крайней мере, для остальных.       – Мне нужны деньги, – сколько раз он это говорил за последние два дня? – Не хотите давать штраф – накиньте тогда сверху несколько тысяч за то, что я сейчас проведу. Лизе точно лишними не будут.       Женщина подозрительно щурит карие глаза и скрещивает руки поперёк груди. Лёша снова это видит: совесть не даёт покоя. С ней вся команда заключила сделку, когда поняла, что он в Маке на лечение Лизы не заработает и найдёт иной вариант испачкать себя. Наркотики, воровство, проституция. Александра Константиновна сказала тогда, что врагу бы этого не пожелала, а Лёша...       Ребёнок.       И его жалко.       Макаров не сразу осознал, что оставили его на студии и выкатили целый свод правил, чтобы защитить.       Только Лёша нарушает все.       – За это я не отвечаю, но Саша мне сказала контролировать тебя. Уделять особое внимание твоему состоянию, – строго объясняет Настя. – И я не думаю, что тебе сейчас будет полезно начинать трансляцию.       – Да какая разница? – выкрикивает Лёша, на эмоциях взмахивая рукой и привлекая к себе внимание с кухни. – Я лучше знаю, что мне полезно, а что нет. Знаешь, что мне не будет полезно? Если Лизе...       – Лёша, – строгий голос Александры Константиновны холодом на него выплёскивается – и уже как-то совсем не хочется ругаться и что-то доказывать.       Дыхание перехватывает. Ему не хватает только доказывать что-то перед руководством – знает, что не выиграет.       Лёша оборачивается, понимает, что не только повысил голос, выдав себя, но и вышел из своего укрытия. Заметила его и Саша, и Света, и Лера с Викой, удивлённо хлопающие глазами. Макаров старается на глаза другим работникам студии не попадаться. Всё же они знают о Лёше из новостей, знают, что он несовершеннолетний, но во все тонкости Александра Константиновна их не посвящает. Впрочем, не факт, что они сами хотят что-то знать.       Женщина что-то тихо говорит Свете и поднимается, направляясь к Лёше и Насте. Она пахнет просто, почти неуловимо чем-то слегка сладким и сдержанным. Лёша уверен, что так пахнет сибирская строгость. Удивительно, но рассерженной Александра Константиновна выглядит, смотрит на Макарова лишь с какой-то тревогой и... нежностью? По-матерински, хотя ей такое сравнение точно не понравится. Да и Лёше тоже не нравится совсем.       – Ты как? Зачем приехал?       – Он хочет вести трансляцию, – вместо него отвечает Настя.       Теперь в чужом взгляде остаётся только тревога. Александра Константиновна смотрит на него долго и тяжело. Не опуская глаза вниз, не концентрируясь на сбитых костяшках. Она смотрит только в глаза и ждёт объяснений. Видит его стыд, читает по языку тела, и это хочется ещё сильнее спрятать за любыми другими эмоциями.       – Мне не станет легче, если я буду бессмысленно лежать в комнате, – тихо говорит Макаров, стараясь выдержать безразличную интонацию.       Женщина реагирует на это скептическим взглядом, но не обрывает.       – Ты сама писала, что мы поговорим на студии.       – Не на следующий же день.       – А когда? Меня неделю не было.       – Трансляция-то каким боком к нашему разговору привязалась? Почему вообще не написал, что сегодня приедешь? – она смотрит свысока, хотя Лёша её на несколько сантиметров в росте обходит.       Но она умеет свысока смотреть на всех, когда унимает свои эмоции и начинает изучать эмоции других.       Макаров стыдливо прячет глаза. Ложь совсем не идёт. Она формируется в голове, но застревает в горле липким комом. Лёша сглатывает его и тупо плечами жмёт.       Неловко. Прям до скручивающихся внутри органов.       – Что-то с Лизой? – нерешительно предполагает Настя, и Макаров сразу хватается за новую возможность соврать.       Он быстро кивает и смотрит на сочувственно заламывающую брови женщину.       – Я попрошу бухгалтерию перевести тебе зарплату раньше, – выдыхает Александра Константиновна и собирается вернуться на кухню, решив, что разговор окончен.       – Я могу провести трансляцию? – Лёша слышит свой голос будто со стороны и не узнаёт его. Прокашливается и выпрямляется в спине в попытке изобразить уверенность. – Я... – И вдруг глупая, но неожиданно подходящая ложь выходит сама собой: – Хочу поиграть. И... Я ничего не буду делать, даже чат читать. Просто отвлекусь от всего и заработаю деньги.       Александра Константиновна с непониманием смаргивает и переводит взгляд на Настю, к которой поворачивается и Лёша. Он знает, что у той огромная коллекция игр в Стиме, а потому надеется на её поддержку, но встречается с неизменным подозрением в глазах.       – Лёш, ты странно себя ведёшь, – только говорит она.       – Я всегда так себя вёл. Мне и сейчас, и раньше нужны были деньги, а сегодня мне правда хочется вести трансляцию. Или я должен ненавидеть то, чем мне приходится заниматься? Для вашего душевного спокойствия? – обвинения выходят потоком. – Не волнуйтесь, до шлюхи мне ещё далеко, – говорит с ядовитой иронией, не чтобы успокоить, а чтобы снова попасть по больному.       Они все волнуются. Волнуются слишком сильно за почти незнакомого парня, а Лёша из-за этого только сильнее чувствует себя проблемой, которую пытаются сохранить в здоровом уме, а не решить.       Команда относится к нему не как к простому работнику. О нём заботятся. Как он заботится о Лизе – и это плохо. Это делает Лёшу бременем, которым он вынужден и не хочет быть одновременно.       Настя стискивает пальцами свои локти и отводит обиженный взгляд в сторону, а через секунду вовсе отталкивается от стены, направляясь на кухню. Она игнорирует прилипший к ней взгляд Лёши и скоро скрывается за углом.       Александра Константиновна лишь долго молчит, подбирая слова, но так ничего и не говорит. Не успевает, потому что входная дверь распахивается и на пороге появляются юристы студии. Сразу двое. Анна и Роман, которые при виде Лёши замолкают, с непониманием бросая взгляды то на него, то на генерального директора рядом.       Это уже странно.       Света, Александра Константиновна, Анна, Роман. Обычно на месте была только Настя и, возможно, Света или Микель, но вся команда собиралась редко.       – Что-то произошло? – тихо спрашивает Лёша, но Александра Константиновна одаривает его таким взглядом, что он сразу затыкается.       – Тебя это не касается, – сухо говорит она. – Делай что хочешь, но, если остаёшься, не думай подслушивать, как сейчас, – Лёша чувствует укол совести. Не за то, что подслушивал, а за то, что спалился. Вероятно, сразу. – И я попрошу Свету с тобой поговорить.       Макаров хочет возразить, но женщина жестом приказывает ему заткнуться, а потом элегантным взмахом руки отправляет в ванную.       В груди неприятно скребёт. Будто от обиды на себя самого.       Он ведь мог уже давно запустить трансляцию.

***

      Лёша натягивает маску с мордочкой до самых глаз и прячет раны на ладонях под найденными на полке в ванной митенками. Обычно Настя приводит его в порядок: замазывает синяки, впившиеся в кожу под глазами после бессонных ночей, следит, чтобы одежда была чистой и смотрелась приемлемо, а для последнего стрима она вовсе помогла полностью подготовить косплей. Студия сотрудничает с несколькими платформами, каждая из них имеет высокие требования к качеству звука, картинки, внешнему виду моделей и комнат. В том числе и rabbit, который Александра Константиновна считает самым лучшим и безопасным – если так можно говорить о чём-то, что не всегда получается найти даже целенаправленно, – сайтом. Но вместе с тем у него целый список правил и обязанностей для моделей, большую часть из которых забирает на себя студия: внешность, интерьер, звук, видео. Почти всё. Оказывается, действительно домашние трансляции ведут только состоятельные модели, так как могут сами себе обустроить студию в квартире. Лёшу это поражало раньше, когда он только начинал погружаться в этот мир.       А сейчас, спустя месяцы, понял суть. И уже справляется самостоятельно. Включает подсветку на фоне, настраивает камеру и софтбокс по уже привычному принципу, видит себя на экране второго монитора, на котором открыт сайт со всеми необходимыми настройками, и понимает, насколько нездоровое впечатление производит. Начиная от почти полностью скрытого лица и лезущей в глаза чёлки и заканчивая помятой толстовкой, которую Макаров перед самым началом всё же решает стянуть. Футболка с выцветшим принтом всё же выглядит совсем немного получше.       Может, Александре Константиновне и не прилетит от платформы за то, в каком одна из её моделей виде ведёт трансляцию. За то, что модель эта замирает перед экраном, следя за тем, как счётчик зрителей медленно достигает десяти, а в чате появляются первые сообщения. Некоторые ники Макаров не узнаёт, известным кивает на «Hi», немного успокаивается, когда не видит qqqq, зато получает поток комплиментов, но уже через секунду покрывается холодным потом из-за первых вопросов о том, где он пропадал. Непонятно отчего, ведь врать об этом он умеет хорошо. Команда ему продумала целую фальшивую биографию, которую он выучил наизусть. Даже то, где он учится в якобы колледже и какое у него там расписание с экзаменами. Микель скрупулёзно относился к каждой детали его вымышленной биографии.       Но сейчас Макаров вдруг понимает, что ни слова на английском не помнит. Вроде, перевести что-то в своей голове может, а ответить – нет. Он невнятно мычит себе под нос на полуанглийском и, стараясь выглядеть спокойным, заходит во вкладку со стимом, собираясь отвлечь зрителей игрой, которую так и не прошёл на прошлых трансляциях.       И в тот же момент ему приходит приглашение в приватку.       Лёше ровно секунду этот запрос кажется спасительным, пока он не принимает и не слышит чужой голос.       – Долго ты, – от насмешливой и вместе с тем властной интонации Кирилла под кожей растекается холод.       Интерфейс сайта меняется: основным цветом становится не розовый, а чёрный с красными вкраплениями, на кролике справа в углу экрана появляется маска. Пропадает общий чат с счётчиком зрителей. Зато открывается новый, с единственным сообщением: «salvatore accepted an invitation to a private broadcast from qqqq». В углу слева на долю секунды появляется тёмно-серое окошко – видимо, Кирилл случайно чуть не включил свою вебку, но успел её закрыть.       – Ты тоже, – Лёша пытается с вызовом, но выходит совсем тихо и жалко.       Короткая фраза словно режет горло. Макаров сдерживает порыв кашля, но понимает, что больше не хочет и звука издавать.       – Прости, не мог выбрать, какую твою фотографию выложить первой, – весело говорит Кирилл. – Ты вообще-то на полчаса опоздал. Хотелось тебя проучить, но ладно. Прощаю на первый раз, – издевательски смеётся. – Ну-ка, зайка, скажи «спасибо».       Лёшу передёргивает от отвращения. Плечи сами собой поднимаются, как перед ударом, когда надо защитить голову. Но удара нет. Есть только молчание на той стороне и нарастающее чувство тревоги, подкрепляемое осознанием. Ярким и чётким. Кирилл имеет над ним огромную власть. И просить он может всё, что ему взбредёт в его прокуренный, избалованный мозг. Макаров не хочет даже представлять, насколько ужасные идеи носит там Кирилл.       Кирилл Гречкин, который маньячно улыбался на суде и пил лимонад.       Кирилл Гречкин, которому плевать на каждую жизнь, что он разрушил.       Кирилл Гречкин, которого уже однажды обвиняли в изнасиловании. Конечно, «ложно».       В голове не укладывается, как в подобное можно загнать себя. Всё пошло не так, когда Макаров согласился подрочить на камеру? Когда откликнулся на вакансию модели «без портфолио»? Когда отвлёкся на несколько секунд, пока гулял с Лизой в мае?       – Ты вообще живой? – Кирилл щёлкает мышкой, а Лёша боязливо ёжится. – Выполняй.       Обычно у него не было проблем с тем, что он не видит того, с кем находится в приватке. Когда Макаров только начинал, проводивший вводный инструктаж Даня говорил, что многие модели испытывают панику от подобного. Лёша не понимал. Сейчас понимает.       Его видно. Кирилл может сканировать каждое его движение, каждый вдох и взгляд. Лёша же не знает ничего. Гречкин может сидеть в компании друзей или журналистов. Может мастурбировать или лежать в кровати со своей очередной девушкой. Чувство, будто Лёша хотя бы немного держит ситуацию в руках, пропадает окончательно. Гречкин контролирует всё, а Макаров способен только угождать ему, чтобы невидимый ошейник контроля не сдавил шею до хруста.       – Спасибо, – хрипит Лёша безжизненно, снова чувствуя резь.       Собственный голос звучит где-то далеко, зато голос Кирилла будто оказывается прямо в его голове.       – Понятно, – хмыкает он.       А затем – тишина, которая пугает сильнее ненавистного голоса. Тишина гнетущая и слишком долгая. Она нагоняет панику, заставляет искать подтекст в одном слове, которое звучало так, словно Гречкин изучает. Ставит эксперимент, проверяет работоспособность. Макаров вдруг чувствует себя не реальным человеком, а персонажем из игры по типу говорящего Тома.       – Ты здесь? – шепчет Лёша, уперевшись безучастным взглядом в монитор.       – Здесь-здесь, не парься, – довольно усмехается Гречкин. – Раздевайся.       Бессонные ночи дают о себе знать, и Лёша вдруг понимает, что очень медленно обрабатывает информацию. Понимает не сразу смысл чужих слов, забывает значения. Не осознаёт, что это был приказ. Не воспринимает интонацию. А может, это просто защита его перенапряжённого мозга? Попытка спрятаться от стресса, отправив в сон вымученный организм?       Макаров смаргивает и трёт глаза кулаками, пытаясь отогнать чувство потерянности хотя бы на десять минут.       – Маску тоже снимай.       Чувство тревоги соразмерно Лёшиным мыслительным способностям медленно нарастает в груди и вдруг взрывается, вызывая приступ скребущего горло кашля. Снять одежду – ладно, уже было. Было под влиянием комплиментов. Перед тем же Гречкиным, с которым те комплименты всё никак не вяжутся. Было. Но маску... Маску нельзя. Ему строго это запрещали, да и Лёша сам понимал, к чему подобное приведёт на обычной трансляции. Его легко могли бы найти в СМИ. Его даже мог бы кто-то узнать. Лёша никогда бы не согласился на подобное, как бы сильно он ни доверял клиенту и кто бы что ему ни писал.       Но выбора у него больше нет.       Выбирает Кирилл, перед которым Макаров уже спалился очень давно.       Лёша быстрее мотает головой, обнимая самого себя за плечи. Гречкин смеётся.       – Кончай выёбываться. Я сижу на порнушном сайте, а тебе капают бабки за приват, – его интонация меняется прямо в процессе, от насмешливой до агрессивной. – Мои, блять, бабки. Либо выполняешь, либо пизда тебе и твоей инвалидке.       Ком застревает в горле и не даёт дышать. Лёше искренне становится плевать на себя, когда он слышит о сестре. Он ёжится от мерзкого прозвища, данного Гречкиным, и с трудом сдерживает слёзы. Всё тело пробивает дрожью, пальцы немеют и никак не могут подцепить край футболки, чтобы всё же исполнить чужой приказ.       – Маску, – жёстко останавливает его Кирилл.       Макаров шарахается и поднимает на экран взгляд. Картинка плывёт, и глаза колет.       Не хватает только расплакаться перед Гречкиным. Снова.       – Снимай сначала маску.       Макаров громко сглатывает и опускает взгляд на дрожащие ладони.       Он вспоминает Лизу. Лизу на дороге и в больнице, слова врачей, чужие соболезнования, пытается убедить себя в том, что ради сестры даже не так страшно. Лёша в ловушке, так что нет никакого смысла загонять в ловушку единственного родного человека, который у него остался.       Каждое движение даётся с трудом. Тело ощущается тяжёлым, словно в него залили свинец, и руки всё ещё немеют от нарастающей паники. Макарову не сразу удаётся подцепить маску, но всё же скоро она оказывается в его ладони. Слегка влажная от слёз, которые Лёша не смог сдержать.       На щеках оседает приятная прохлада, которая совсем немного успокаивает. Лёша закрывает глаза и глубоко вдыхает, ощущая слегка уловимый сладковатый запах. Его он обычно не ощущал из-за маски.       Гречкин не издаёт ни звука. Теперь тишина не кажется гнетущей, наоборот, даёт несколько секунд на передышку. Даже позволяет на мгновение забыть о существовании Кирилла.       Впрочем, тот скоро напоминает о себе сам.       – Ты бы ещё в шубе сидел, – недовольно цокает. – А раньше раздевался охотнее. И не только раздевался, – издевается, растягивая слова.       Лёша кривится, вспоминая сделанную Гречкиным запись, и стискивает маску в руках. Никак не может отпустить, хватается, как за сдувающийся круг, который только чудом продолжает держать его на плаву.       – Ну, чё застыл? – бросает Гречкин и точно лыбится широко, как на фотографиях после суда. – Снимай всё давай.       Лёша судорожно вдыхает и откладывает маску в сторону, разглаживая пальцами чёрную ткань. Задержав дыхание, прикусывает нижнюю губу и стягивает футболку через голову. Приятный холод ложится на плечи.       Кирилл молчит, но Лёша чувствует его взгляд на себе. Почти физически. Он оставляет за собой невидимый след, который хочется стереть смятой футболкой. Но Макаров просто кладёт её на маску и медленно снимает митенки, чувствуя, как корочка на костяшках цепляется за ткань. Больно. Но совсем немного. Лёше даже нравится ненадолго отвлекать себя лёгкой болью.       – Ого, – насмешливо выдыхает Гречкин, – ты мазохист что ли?       Этот уёбок мысли читает?       Макаров хмурится и молча тянется к ремню. Быстро справляется с пряжкой и ширинкой, привстаёт, стягивая брюки до колен.       – Как-то ты ускорился, – хищно тянет Кирилл.       – Тебе же это и надо, – Лёша снова звучит тихо и безжизненно.       – Ну... – Кирилл словно действительно задумывается над ответом. – Я ждал, что ты будешь ломаться. Но, видимо, тебе не привыкать?       Слова ощущаются камнем, брошенным в Лёшу. Это бессмысленное обвинение, но как же мерзко, что Гречкин имеет на него полное право – Макаров действительно перед ним разделся однажды. И теперь мерзко ему от себя.       – Я не раздеваюсь обычно, – зачем-то пытается оправдаться. – Ко мне приходят не за этим.       – Да, конечно. Сам в это веришь? – снова смеётся Гречкин. – Просто ищут, как тебя прогреть. И, оказывается, это очень просто.       Макаров прикусывает нижнюю губу, запрещая себе отвечать, с наигранной безразличностью жмёт плечами и неловко спинывает брюки на пол, оставаясь в одних трусах. В животе словно узел закручивается от тревоги. Лёше кажется, что он каменеет, превращается в памятник, и от этого осознания ему становится легче. Безжизненную вещь не могут шантажировать, она не интересна никому, и ей не нужно о ком-то заботиться.       Но единственный памятник, к которому Лёша близок, – это могильная плита на кладбище рядом с матерью. Только если Макаров окажется там, скоро умрёт и Лиза.       – Снимать? – набравшись сил, тихо спрашивает Лёша и поднимает взгляд на монитор, но снова видит лишь себя.       Чуть покосившегося в сторону, сгорбленного, бледного и со сбитыми костяшками, которые действительно слишком бросаются в глаза контрастно-красным на бледной коже. Удивительно, что Лёша может выглядеть даже хуже, чем в начале стрима. Без маски видеть себя непривычно и страшно, словно это конечная точка: Лёша раскрыл этому сайту всего себя, подписал негласный контракт, и теперь обратного пути нет.       Вместе с тем он окончательно осознаёт себя таким. До этого мозг будто все месяцы выстраивал психологическую защитную стену, но теперь она дала трещину. И вот Лёша наконец-то понимает: он действительно здесь. Не Лёша из другой вселенной и не Лёша в каком-то страшном сне. Не Лёша со стороны. Он сам – этот Лёша перед камерой.       И тошно вдруг становится ещё и от того, что сейчас на счёт Макарова поступают деньги от Гречкина. Именно от него и именно так. Не через суд, как было бы правильно, и не от какого-то неизвестного богатенького старика из Европы, донатами которого было не так стыдно оплачивать содержание сестры.       Деньги от Гречкина грязные.       Несправедливые.       Унижающие.       Гречкин чуть не убил Лизу, а сейчас измывается над Макаровым.       – Снимай, – весело разрешает Кирилл.       Снова передёргивает. От голоса, интонации. От Кирилла в целом и всего, что он из себя представляет.       Передёргивает от самого себя, потому что Макаров насильно становится частью этого мира. Клоуном, развлекающим единственного зрителя за неимением альтернатив.       От себя становится мерзко. И настолько мерзко не было даже в самом начале, когда Лёша вдруг оказался перед камерой на тестовой трансляции.       Макаров скусывает кожицу с нижней губы и, преодолевая внутреннее сопротивление, стягивает бельё до колен. Дальше замирает. Дальше не может, хотя уже грань пройдена и обратного пути нет. Кирилл видит его всего. Он победил. Снова. И справедливости не существует. Даже той, о которой Лёша мечтал вчера. От одного удара, скользнувшего по чужому лицу, ему не стало справедливее. От снесённой дверки шкафа в комнате и изувеченных кистей рук – тоже.       Это только фарс.       – Мне вот интересно... – Хитро фыркает Гречкин. – В детском доме ведь не такие комнаты. Да и камера у тебя явно не от той херни, которая у тебя за мобилку отвечает...       Паника вновь накрывает волной. Она приходит вместе с мыслями, с воспоминаниями и догадками. Со страшным осознанием, что Лёша – это действительно проблема. Он тянет за собой вереницу страшных последствий для каждого дорогого человека. Словно проклятие. Для воспитателей, сестры, студии.       Кирилл следил за ним несколько трансляций, отправлял донаты и сидел с ним в приватке. Он попал на rabbit, который не выдаётся по привычному запросу «вебкам». А в России к нему даже нет доступа без обходников. Это не было случайностью. Кирилл точно знает достаточно, чтобы отличить обычную спальню от декораций для порно в прямом эфире.       И сейчас он понимает, что дрожащий Лёша с бегающим взглядом находится в декорации, где даже его попытки закрыться выглядят, как сценарий.       – Что ты имеешь в виду? – сипит Макаров, сгорбившись.       – Я имею в виду, что кто-то, какая-то студия, взяла малолетку в вебкам.       Лёша поджимает губы, стискивая в ладонях мягкое покрывало. Всё он понимает ещё с самого начала, но слышать обвинение – это совсем другое. От команды всегда оно звучало уклончиво, Саша называла возможное задержание «проблемкой», а Анна на подобное только закатывала глаза. Но по-настоящему никто не боялся. Даже Лёшу преследовала уверенность, что его защитили со всех сторон. Однако все ошиблись.       – Прямо так? – Гречкин разочарованно хмыкает. – Не думал, что сайт пропускает несовершеннолетних.       Лёша медленно промаргивается и снова поднимает взгляд на экран монитора. Прошло меньше десяти минут от всей трансляции – а по ощущениям уже час.       – Не пропускает. Я соврал, – Макаров не знает, зачем рассказывает об этом, зачем вытягивает в это всё ещё и команду. – А дальше... Они узнали, но я уговорил их и... Лиза просто зависит от денег, им стало её жаль. И меня тоже... – Дышать становится тяжело, будто в лёгких начинает скапливаться вода. А молчать теперь страшно. Страшно, что скажет Кирилл. – Они... знают, что иначе всё станет хуже. Они пытаются помочь и защитить меня. Я не раздеваюсь, потому что они сказали этого не делать. Сказали не делать... ничего сомнительного, и с трудом разрешили ему стримить взрослые игры. – Сказали не снимать маску. Не разговаривать на русском.       – Очаровательно. Справляешься ты ужасно, – хохочет Гречкин. – И почему ты передо мной голый сидишь уже второй раз?       – Потому что ты меня шантажируешь, – ответ очевиден настолько, что срывается с губ Лёши сам.       – А ты дрочил перед незнакомцем, – хмыкает Гречкин, а Лёши беспомощно сжимается. – Даже не за лишний донат, просто за комплименты, которые инвалидке твоей точно не помогут. Ты точно «не раздеваешься»? Тебе точно сказали не делать «ничего сомнительного»? Просто сейчас больше похоже на то, что тебя поёбывает ещё и на студии кто-то за лишние копейки. Или даже за место в комнате. Жаль, ведь девственность можно было бы и подороже продать даже мне.       Макаров закашливается, ощущая липкий ком в горле, который поднимается вверх отвратительной смесью салата и пресного чая. Тошнит почти так же, как вчера или этим утром. Лёша закрывает рот рукой и сквозь шум в ушах слышит чужой смех. Гречкину этот жест кажется подтверждающим собственную догадку, а Лёша не может и не хочет приплетать студию дальше. Не может даже сказать о том, что генеральный директор – женщина. И почти вся команда – женщины, которые смотрят на него, как на младшего брата.       Противно от себя. От того, что по его вине чужая забота, забота Александры Константиновны, Насти, Светы или кого бы то ни было ещё превратилась в это. Только в глазах Гречкина, но так даже хуже.       Гречкин не должен был знать о существовании студии вообще.       – Окей, я точно не зря тебя не слил. Типа, это как порнофильм с сюжетом, а я главный зритель... – Кирилл хмыкает. – И чем ты развлекаешь в приватке?       Лёша глупо моргает, собирая свои мысли, чувства и всего себя по кусочкам. Тема сменяется слишком быстро – он не успевает отойти от шока, поэтому видит подвох там, где его нет. Чем он ещё занимается наедине с клиентами, помимо создания компромата на себя самого?       Ничего в голову не приходит.       Лёша правда чувствует себя разобранным конструктором. Отделённым от того себя, которым он был вчера, месяц или даже год назад.       – Просто общаюсь, – он нелепо дёргает плечами. – Иногда играю в игры, которые меня просят. Или...       – Даже не пизди, – перебивает Кирилл, – что тебя просят об этой скучной херне.       – Я серьёзно.       – Ещё скажи, что ты девственник.       – Девственник, – Лёша не кивает, скорее дёргается, как от удара током.       – Да ладно, ты уже спалился со своим боссом, – с удовольствием тянет Гречкин.       – Это просто твоя... идиотская выдумка.       Гречкин загадочно хмыкает и оставляет Лёшу в тишине на долгие десять секунд. Снова давит ей, словно ожидая от Лёши признания. Но признаваться ему не в чем.       – Ты выглядишь, как жертва изнасилования, – неожиданно заключает Кирилл. – Не хочешь признаваться – мне плевать. Но не строй из себя Деву Марию, пока сидишь на подобном сайте.       Лёша хмурится, стараясь навязать себе безразличие:       – Я ничего не строю. Ты просто не знаешь всего.       – Так расскажи, – с вызовом бросает Гречкин.       Макаров рефлекторно сжимается, спасаясь от очередного морального удара, и отводит взгляд в сторону, к своей неаккуратно смятой одежде. В комнате всегда бесшумно работал кондиционер, который спасал Макарова от долгих часов, что он сидел в маске. Но теперь его немного морозит.       Или всё его просто трясёт от страха.       – Не буду, – шепчет он, поджимая ноги под себя.       Комната снова погружается в тишину. Лёша перебирает ткань покрывала пальцами. Глупая привычка, проявившаяся после первых знакомств в приватке.       Макарова озаряет, но сил не хватает даже на то, чтобы поднять взгляд.       – Ты следил за мной. И ты знаешь, что я не раздеваюсь.       – Как раз благодаря этому я знаю, что ты раздеваешься, – Кирилл слово пытается интонацией каждое слово вбить в Лёшу.       – Один раз, – шёпотом перебивает Макаров. – Ты был на нескольких моих трансляциях, но разделся я один раз. У тебя нет доказательств, что я делал это ещё когда-то.       – При мне – больше нет. Но ты хочешь, чтобы я написал твоим фанатам? – смеётся Гречкин. – Устроим суд в прямом эфире! Шлюха ли мальчик с сайта для шлюх?       Противный ком в горле становится таким большим, что Лёша не может дышать. Он беспомощно вжимает голову в плечи и зажмуривается. Чужой смех пробивается через мысли прямо в голову и звучит так громко, будто это единственный звук в маленьком мире Лёши Макарова.       – Зай, а что сейчас? – Гречкин тянет каждое слово – чужая паника приносит ему особое удовольствие. – Ты голый. И я это прекрасно вижу. Ты раздеваешься за мои деньги. Ты меня слушаешь. Ты шлюха, – каждое обвинение он вбивает в Лёшу, как колья. С особой грубостью – и это работает.       Потому что сам Лёша не уверен в своей чистоте. Он не был уверен никогда, но всегда закрывался мыслями, что совершает подобное ради сестры, что его не поймают – никто даже не будет пытаться.       Но он всегда понимал, к чему придёт.       Наверное, понимала даже Александра Константиновна, но верила в свою удачу и своих юристов.       У Лёши дрожит нижняя губа, как у Лизы, когда она готовится расплакаться. Как у него в детстве, лет десять назад. Он шумно выдыхает, стараясь пробить сдавливающий горло ком, и невольно всхлипывает.       – И раз уж мы разобрались, давай начнём постепенно. Раз у тебя образ девственника, я кинематографично всю твою невинность разъебу.       Макаров издаёт какой-то непонятный звук. В нём нет никаких эмоций: ни удивления, ни отчаяния, ни возмущения. Этот звук – просто подтверждение того, что Лёша ещё жив и может функционировать. Хоть как-то. Хотя бы до того дня, пока Лизе не станет лучше.       Кирилл молчит. У Лёши не много опыта в ведении трансляций, с ним редко общаются в голосовом чате, предпочитая сообщения, но это молчание ощущается таким выраженным и понятным. Гречкин не ждёт чего-то. Он думает, а Макаров даже сквозь экран ощущает его пристальный взгляд на себе.       Он думает, как лучше написать сценарий.       – Встань, – приказ звучит спокойно.       Лёша вздрагивает и медленно сползает с кровати, становясь перед компьютерным столом.       – Нет, прямо на кровать.       Слова доходят не сразу. Лёша искреннее не понимает, чего от него хочет Кирилл. Сначала он просто возвращается на кровать и нервно ощупывает мягкую ткань под руками. Потом нерешительно поднимает взгляд к потолку и наконец-то взбирается на покрывало с ногами. Встаёт, наблюдая за собой с монитора. Камера не захватывает его лицо, видно только тело, и Лёшу слегка мутит снова от осознания.       Он правда это сделал. Он, блять, сделал это на ёбаном вебкам-сайте.       – Окей, – Гречкин кажется сосредоточенным. Лёша из-за этого чувствует себя роботом, которого пытаются настроить по инструкции. – Покрутись.       Макаров выполняет. Пару раз запинается о покрывало, но удерживает равновесие на мягком матрасе. Его тело ощущается ватой, наполненной водой – неудобно, неловко, тяжело. И нет никаких сил с этим справляться. Остаётся только терпеть.       – Наклонись вперёд, – говорит Кирилл. – Вбок, – сразу, как Лёша выполняет второй приказ.       Он совсем не понимает, чего от него хочет Кирилл, но радуется хотя бы тому, что Гречкин пока просто проверяет Лёшу, играется с собственной властью и унижает ею. Действительно постепенно. Макаров выполняет ещё несколько простых приказов, в какой-то момент переставая их хоть как-то анализировать. Поднять руку, встать боком, присесть и снова выпрямиться.       – Подрочи себе, – звучит как и любой другой приказ.       Рука Лёши тянется почти рефлекторно, по привычке, но через долю секунды он себя отдёргивает и сжимает ладони в кулаки.       Гречкин молчит. И это молчание теперь выжидающее.       – Что ты хочешь? – сухим шёпотом, который снова болезненно скребёт горло.       – Я уже сказал, – Кирилл усмехается.       По спине бежит противный холодок. Лёша слегка ёжится и стыдливо опускает взгляд, смыкая руки за спиной. Он борется с желанием закрыться. Завернуться в покрывало или просто прикрыть пах ладонями. Он никогда не испытывал такого стыда за своё тело. Не за отдельную его часть, не за отсутствие ярко выраженных мышц, а в целом за то, что оно существует и кто-то видит его.       – Я не буду.       Гречкин с раздражением выдыхает.       – Не тебе решать, – снова с той интонацией, из-за которой Лёша не может сказать ничего против. Он и пошевелиться не может от осознания, что попытки сопротивляться ни к чему не приведут. – Ты уже без одежды, уже снял эту тупую маску. Так что сложного? Боишься, что у тебя встанет при мне?       Лёша не уверен, что у него встанет теперь хоть когда-то. Чувство возбуждения вчера смешалось со страхом, с раскрытием ужасной тайны, растоптанным доверием и опасностью, а сегодня эта смесь закрепилась. Макаров боится не просто снова ощутить тянущее чувство внизу живота. Он боится к себе прикоснуться и чувствует ужасную панику, когда опять видит себя полностью голым, ощущает холод на голых щеках.       – Зачем тебе это? – хрипит Лёша, чувствуя слабость в ногах и под её давлением опускаясь на кровать.       – Даже не знаю, – Кирилл в ответ язвит. – Может, хочу проверить, насколько ты понятлив?       Чувство тревоги давит на плечи Лёши. Он беспомощно поджимает губы и снова стискивает в ладонях покрывало в попытке справиться с дрожью. В мыслях только одно: «Скорее бы это закончилось». И за этой мыслью наступает страх, что всё закончится, потому что Макаров не знает, что будет потом, кроме беспокойного ожидания следующего стрима, на котором всё повторится. Или станет даже хуже.       – Ты знаешь условия: если будешь делать то, что я скажу, никто не узнает ни одной твоей грязной тайны.       Лёша сомневается в этом всё больше. Сомневается в том числе и в себе, ведь по-детски хочет выплакаться кому-то и понадеяться, что взрослые решат все его проблемы, а его пожалеют. Отнесутся, как к несмышлёному ребёнку.       – Ты можешь просить вообще всё?       Может ли это зайти так далеко, что Гречкин, избегающий ответственности за все свои отвратительные поступки, скажет ему убить человека? Или навредить себе? Попробовать наркотики?       – Тебе лучше не искать границы, – советует Кирилл. – В отличие от тебя, мне ничего не будет.       Макаров неопределённо качает головой и кривится, ощущая противную сухость во рту. Зато перед глазами плывёт. Лёша сам не понимает, почему. Кирилл говорил более страшные вещи до этого, но получалось держаться. Казалось, будто слёзы закончились ещё вчера. Просто вытекли все. Но вот глаза опять мокнут из-за того, что у Лёши слишком хорошо работает фантазия. Он слишком хорошо представляет те самые границы Гречкина, и чего они могут стоить Лёше.       – Думай о сестре, – добавляет Кирилл, и этот его совет, сказанный даже без издёвки, без «инвалидки», почему-то добивает Лёшу.       Кирилл знает куда давить. И как это давление сделать опаснее. У Лизы переломано тело – коснёшься любого участка и причинишь боль. Лёша переломан морально – с ним работает так же. Кирилл не просто касается. Он впивается грязными пальцами в рану. И это похоже на пытку из «Могил» (те же «Я плюю на ваши могилы»).       – Я думаю о ней постоянно, – выдыхает Макаров.       – Её жизнь полностью зависит от тебя, – Лёшу передёргивает от того, с каким спокойствием Гречкин говорит об этом. – Держи это в голове и делай то, что я говорю. Вперёд. Я хочу, чтобы ты сейчас возбудился.       – Я не могу, – Лёша всхлипывапет и быстро стирает слёзы с глаз. – Пожалуйста, давай закончим.       – Нет, – Гречкин даже не думает. – Хватит ныть, серьёзно. Мы даже не начали, чтобы что-то заканчивать.       – Я не могу, – сдавленно повторяет Лёша, впиваясь пальцами в своё лицо.       Кирилл молчит. Лёша не понимает, какое это молчание. Он вообще не хочет ничего понимать, слышать и думать даже о Лизе. Он хочет, чтобы всё остановилось, чтобы мир на несколько секунд перестал существовать и оставил Макарова в покое. Ему бы хватило нескольких секунд пустоты, чтобы взять себя в руки и в итоге выполнить приказ Гречкина.       Но он не может. В комнате работает компьютер и кондиционер. В голове слишком шумно, словно что-то там поломалось, мыслей стало так много, что они превратились в бессвязные звуки, от которых невозможно спастись.       Это почти как вчера за тем лишь исключением, что разбивать кулаки о стены не хочется. Хочется наоборот максимально тихо залезть под кровать и сидеть там, пока всё не закончится.       – Заканчивай, – сквозь шум прорывается приказ Кирилла.       Лёша быстро качает головой, впиваясь в свои щёки ногтями.       – Я серьёзно. Если собираешься дальше ныть, я отключаюсь.       – Вперёд, – Лёша звучит истерично, слишком громко. В голове ни единой мысли о том, что его может кто-то услышать с кухни.       – Ты тупой?       – Отстань, – Лёша неловко сползает с кровати и сжимает мышку дрожащими пальцами. – Просто отстань от меня.       Он не совсем понимает, что делает, но ему это надо. Надо тупо в моменте, но намного сильнее чего бы то ни было ещё.       Макаров резко, так, что становится больно, набирает в грудь воздух. И выдыхает так же истерично, когда на мониторе снова видит себя. С красными, раздражёнными от слёз щеками и царапина на них. Со взглядом загнанного в угол бездомного щенка. Его трясёт сильнее, чем он ощущает это сам. Чувство, как от кошмара, но почему-то сон не заканчивается.       Кирилл говорит что-то ещё, но шум в голове становится слишком громким.       Лёша клацает на «завершить трансляцию» и, когда окончательно осознаёт, что сделал, видит главную страницу rabbit, вкладку с которой тут же закрывает, безвольно оседает на кровать, срываясь на рыдание.       Шум в голове не стихает.

***

      Это не было похоже на истерику. Лёша быстро унял слёзы и просто лежал на кровати, сжавшись в комок, накинув на голову плед, находя в мягкой ткани хоть какую-то защиту. Он безучастно смотрел на стену, по которой тянулись провода. И так, пока не почувствовал, что скоро уснёт. Потом переключился на «автомат» и стал убираться в комнате, старательно игнорируя телефон, лежащий рядом с клавиатурой.       Мозг после выплеснутых эмоций отвечал удивительным безразличием на все домыслы о том, что ждёт Лёшу за пределами этой маленькой комнатки. Может, Александра Константиновна в панике мерит кухню шагами. Может, в квартиру готовится ворваться полиция во главе с Громом. Может, одноклассники перекидывают записи по школьным чатам.       Лёша, конечно, думал об этом. Мысленно мирился, но за дверью его ждала та же картина, что и всегда. Модели за разговорами готовятся, их наряды красивые, пёстрые, иногда почти театральные. Им помогает Настя. Анна спешно собирается, разговаривая по телефону с мужем. И где-то на кухне снова голос Светы и Александры Константиновны.       Настя единственная замечает Лёшу. Хмурится, давая понять, что от серьёзного разговора не отвертится. Пусть разговор этот и будет не с ней и совсем не о том, о чём Макаров подозревал.       Он останавливается перед кухней. Опирается на косяк двери, не решаясь пройти дальше, и даже дышит так тихо, что Света и Александра Константиновна, с каким-то странным напряжением следящие за новостным выпуском по телевизору, не сразу его замечают.       – Выглядишь ещё хуже, – Александра Константиновна снова отключает звук и осматривает Лёшу с ног до головы. – Ты плакал?       – Катку проиграли, – тут же врёт Лёша, с натянутым спокойствием пожимая плечами.       – Проиграли? С кем играл?       – Там на рандом тиммейтов дают, – объясняет Лёша и немного напрягается, когда Александра Константиновна тяжело вздыхает. – В кс скучно играть с ботами.       – А плакать не скучно.       Теперь тяжело вздыхает Лёша, демонстративно закатывая глаза, хотя чужая ирония не сильно злит. Скорее наоборот – Лёше уютно в перебранке, которая напоминала семейную.       – Я не плакал. Просто расстроился. И немного разозлился.       – Как скажешь, – Сдаётся женщина и переводит взгляд на Свету, которая продолжает следить за событиями на экране телевизора.       Лёша сравнивает это с чем-то вроде «делай, что хочешь» от родителей. В «Радуге» такое не говорят – постоянно сменяющие друг друга воспитатели не имеют для детей из детского дома какого-то авторитета. Там просто запрет. Прямой. Наверное, поэтому слова Александры Константиновны должного эффекта не производят.       – Итак, кратко, – женщина прокашливается и достаёт из файлика паспорт в красной обложке. – Теперь ты у нас Илья Макарович.       Она передаёт его Лёше уже раскрытым. Та же фотография, сделанная ещё в четырнадцать. Те же даты, Лёшина подпись. Но в остальном всё совсем другое: дата рождения, прописка, имя.       – Запомнил?       Лёша кивает, хотя даже не успевает рассмотреть нормально – Александра Константиновна забирает паспорт и снова закидывает его в файлик.       – В этом вообще есть смысл? – Макаров хмурится, вспоминая свою фотографию. С четырнадцати лет его лицо стало более резким, но в нём читался тот же Лёша Макаров, а не какой-то Макарович.       – В некоторых ситуациях сайт может затребовать подтверждение возраста. Но, вообще... Нам это на удачу. Новая волна облав на студии началась.       – В нашу уже приходили. Но на другом конце города, – вклинивается в разговор Света, сохраняя абсолютное спокойствие на лице.       – Отвертелись – и ладно. В общем, мы пока закрываем набор моделей и шифруемся, Кристина и Мика пока без толком работы, – объясняет Александра Константиновна. – Если повезёт, то менты больше вообще не придут. Если совсем не повезёт – придут сюда. И полная жопа, если в это время будет твой стрим. Раньше паспорт бы помог, но сейчас... сам знаешь с этими новостями.       Лёша кивает, уводя взгляд на экран телевизора. Местные новости. Что-то о погоде, но больше Лёшу привлекают новости, идущие снизу титром. А точнее мелькающее в них «Гречкин». Макаров вздрагивает, как от удара и снова смотрит на Александру Константиновну.       – Не нагнетай, – отмахивается Света. – У нас хорошие юристы, а паспорт от оригинала не отличить. Если и будут докапываться, то не сразу.       – Мало ли в Питере похожих людей, – нерешительно подхватывает Лёша в попытке успокоить и женщин, и себя.       Света прыскает от смеха и наконец-то отвлекается от телевизора.       – Мало. Но у тебя считай личный двойник.       – Вообще не смешно, – хмурится Александра Константиновна и прячет паспорт в своей сумке. – Короче, Лёш, трансляции веди аккуратно, никакого намёка на то, что ты русский и тем более на свой возраст, – про маску она даже не говорит, думая, что с этим точно нет проблем. – Если облава будет, не рассчитывай на паспорт. Прячься – и всё. Вдруг пронесёт.       Она смотрит пристально на Макарова, ищет в его выражении лица и взгляде что-то, выдающее его страх или потерянность, и находит.       – Если не пронесёт, решим. Я в тюрьму не собираюсь, – она нервно посмеивается, вскидывая подбородок. – Так, мне там с ещё одной девочкой поговорить надо, потом я могу тебя до «Радуги» подбросить. Скажу, чтобы вам никто не мешал и сюда не заходил.       – В смысле?       Макаров промаргивается, провожая Александру Константиновну непонимающим взглядом, а Света аккуратно тянет его за руку, вынуждая сесть за стол.       – У тебя экстренная психологическая помощь.       – Меня буквально сегодня уже загоняли к психологу.       – Это, конечно, не профессионально, но я ни за что не поверю, что ты ей можешь рассказать хоть часть от того, что тебя беспокоит.       Лёша прикусывает язык, понимая, что женщина абсолютно права. С Вероникой Дмитриевной Макаров мог поделиться только переживаниями о суде и сестре. Суд уже прошёл. С сестрой всё стабильно плохо. Психолог, конечно, пыталась увести разговор в работу, но Лёша отвечал заученными фразами, или учёбу, о которой совсем нечего говорить. Ещё неделя прогулов – и лица одноклассников рискуют пропасть из памяти вовсе. Впрочем, это не казалось чем-то важным.       Со Светой было свободнее. До вчерашнего дня Лёша мог обсудить с ней практически всё: работу и странных мемберов, игры и фильмы, комплексы и страхи. Получить советы и поддержку, которая реально была нужна. Но сейчас он вдруг начинает ощущать, будто оказывается в той же ситуации, что и с Вероникой Дмитриевной. Разговор в своей голове он строит заранее, чтобы не сказать лишнего, выбирает из всех тревожащих его тем самую безопасную, хотя мысли у него возвращаются к одному.       Гречкин.       – Я сделаю чай. Думай пока, о чём хочешь поговорить, – Света поддерживающе хлопает Лёшу по плечу и отходит к кухонной тумбе.       Макаров пользуется возможностью незаметно залезть в свой телефон. Неужели Кирилл не вкинул ничего, о чём сразу бы узнали бывшие журналисты, следящие за новостными потоками уже по привычке? Неужели вообще ничего подозрительного? Лёша сразу заходит на его страницу – ни одного нового поста и «был в сети в 13:43». Хочет проверить подписки, но сверху появляется три уведомления.       qq qq: ответь       qq qq: мне       qq qq: быстро       От страха перед глазами на секунду темнеет. Лёша нажимает на уведомление, но даже не читает чат, сразу переходит в профиль. Пусто. То есть, пусто совсем: ни фотографий, ни личной информации, ни слитого Макарова. Это типичный фейк.       qq qq: ты тупой?       Новое уведомление. Лёша нажимает на него и возвращается в чат. Двадцать пропущенных сообщений летят вверх, в них Макаров даже не всматривается.       Вы: Я тут       qq qq: что это за хуйня была?       Вы: Проблемы с интернетом       Лёша не знает, что ещё говорить кроме очевидной лжи. И он не знает, зачём врёт, ведь всё и так очевидно. Может, по привычке, а может, чувство гордости снова являет себя там, где не надо.       qq qq: не пизди       И снова «печатает...» под его ником. Бесконечное, лишь периодически пропадающее, чтобы своим возвращением вызвать новый маленький приступ паники. Лёша уверен, что это намеренно. Гречкину абсолютно точно доставляет удовольствие мысль о том, что он пускает по телу Лёши мерзкий холодок одним напоминанием о своём существовании.       qq qq: слушай, я могу быть, как отец, и тогда ты попадёшь в персональный ад       qq qq: то что сейчас просто проба       qq qq: у меня есть записи и фотки с твоим лицом       qq qq: дальше только слава в интернете       qq qq: и уж поверь, до того, как ты попытаешься спрятаться от этой славы, я пущу тебя по кругу с теми, для кого ты всё это время вёл трансляции       Макаров забывает, как дышать, а в горле не просто сухо – там словно песок, противно скребущий стенки.       qq qq: у меня для этого достаточно средств и связей       qq qq: я напишу, когда будет следующая трансляция       Позади что-то символически звонко разбивается, и Света шипит тихими ругательствами.