Условия контракта

Тишина после полуночи Самое страшное в «Freddy Fazbear's Pizza» — не скрипы в вентиляции и не пустые, залитые статикой экраны камер наблюдения. Не хриплое бормотание, доносящееся из-за сцены, когда аниматроники якобы «спят». Самое страшное здесь — это тишина. Та самая, что опускается после полуночи, когда двери на замке и ты остаешься один на один с этим местом. Тишина, которую нарушает только гул холодильников и собственное неровное дыхание. Майк Шмидт ненавидел эту тишину. Но теперь он научился бояться еще одного звука — тяжелых, размеренных шагов по коридору. Шестая ночная смена подходила к концу. Руки автоматически вытирали уже чистую стойку, взгляд раз в пять секунд метался к дверце подсобки. Всё было нормально. А значит, скоро всё будет плохо. Звук сдвигаемого засова прозвучал, как выстрел. Майк вздрогнул, уронив тряпку. В проеме, залитом мертвенным светом флуоресцентной лампы, стоял он. Майкл Афтон. Он не был в униформе. Темная, обтягивающая футболка подчеркивала рельеф мощных плеч и груди, джинсы сидели так, будто были вторым слоем кожи. На лице — привычная, ничего не значащая полуулыбка. Он вошел, не спеша, и дверь с тихим щелчком закрылась за его спиной. Звук этот для Майка стал звуком ловушки, захлопнувшейся. — Смена удалась? — спросил Майкл. Его голос был низким, бархатным, но Майк уже научился слышать в нем скрежет стали. — Да. Всё спокойно, — торопливо пробормотал Майк, отводя глаза к мониторам. На них уже несколько часов была лишь рябь. — «Спокойно», — повторил Майкл, растягивая слово. Он медленно прошелся по периметру комнаты, его пальцы скользнули по краю стола, по корпусу древнего компьютера. — Интересное слово. Оно значит, что ты ничего не заметил. Ни про заклинившую дверь в подсобке В, ни про сбой в логе движения в Восточном зале. Сердце Майка упало. Он проверял. Он клялся, что проверял. Но с Майклом спорить было бесполезно. Он всегда знал лучше. Он всегда находил изъян. — Я… Я, наверное, проглядел… — Наверное, — легко согласился Майкл, внезапно оказавшись в паре шагов от него. Запах ударил в нос — бензин, озон от паяльника, под всем этим — едкий, лекарственный шлейф. — Знаешь, что бывает с невнимательными охранниками здесь, Майк? Тот попятился, наткнувшись спиной на стену. Пути к отступлению не было. — Они… они не выходят на связь утром, — прошептал Майк. — Очень верно, — кивнул Майкл. Его рука молниеносно взметнулась. Не для удара. Пальцы вцепились в волосы Майка, резко и болезненно запрокидывая его голову. Майк ахнул от неожиданности, слезы выступили на глазах. — Но есть и другая участь. Для тех, кому дают шанс. Кто соглашается… исправлять свои ошибки. Особым способом. Вторая рука схватила его за ремень, резким движением стянув пряжку. Звяканье метала прозвучало оглушительно громко. — Нет, Майкл, пожалуйста… — Майк попытался вырваться, но хватка в волосах только усилилась, заставляя его согнуться в неестественной позе. — «Пожалуйста» что? — Майкл наклонился, его губы почти коснулись уха Майка. Голос стал тише, интимнее и от этого в сто раз страшнее. — Умолять — бесполезно. Я принимаю только действия. Или бездействие. Выбирай. Он рванул вниз, и грубые джинсы вместе с трусами сползли до колен. Прохладный воздух пиццерии обжег кожу. Майкл не стал раздеваться. Он лишь расстегнул ширинку, и Майк, всё еще согнутый пополам, увидел то, что окончательно лишило его воли к сопротивлению. Это было не желание. Это был акт агрессии. — На колени, — прозвучал мягкий, не терпящий возражения приказ. Майк попытался выпрямиться, но удар коленом в грудь снова согнул его, и он грубо рухнул на линолеум. Колени больно ударились о холодный пол. Майкл шагнул вперед, навис над ним. Его пальцы снова впились в волосы, направляя, не оставляя выбора. — Открывай, — скомандовал он. Майк зажмурился, его тело сотрясала дрожь. — Я сказал, открывай. И смотри. Заставив себя поднять веки, Майк увидел только смутный силуэт на фоне яркого света. И затем ему не дали времени на раздумье. Грубо, без предупреждения, Майкл двинул бедрами вперед, заставив его принять себя глубоко в горло. Майк подавился, захлебнулся, пытаясь отстраниться, но рука в его волосах была как тиски. Майкл диктовал ритм — медленный, неумолимый, унизительный. Он стонал сверху, низкий, довольный звук, наблюдая, как слезы текут по лицу Майка, как тот давится, как его тело дергается в бесполезных попытках вырваться. — Вот так, — хрипло проговорил Майкл, ускоряясь. — Вот для чего ты на самом деле здесь. Не для камер. Для этого. Чтобы быть полезным. Спазмы в горле Майка, его тихие хрипы, казалось, только распаляли Майкла. Его движения стали резче, глубже, он намеренно давил на корень языка, вызывая новые рвотные позывы. Наконец, с низким стоном, он замер, и Майк почувствовал горькую, соленую жидкость, заполняющую его рот. Приказ был краток: — Глотай. И Майк, захлебываясь, послушался. Это было проще, чем сопротивляться. Проще, чем думать. Но на этом не закончилось. Ослабевшая хватка в волосах вновь стала железной. Майкл потянул его на ноги, развернул и с силой швырнул грудью на стол. Край столешницы больно впился в ребра. Бумаги полетели на пол. — Нет… хватит… — выдавил Майк, но его лицо уже было прижато щекой к холодному, липкому пластику. — Молчи, — прозвучало у самого уха, и в этом одном слове была такая ледяная угроза, что Майк замолк. Майкл одним движением стащил с него джинсы до щиколоток. Воздух обжег обнаженную кожу. Он не стал ничего искать, не стал готовить. Просто плюнул себе в ладонь, смазал себя, а затем плюнул прямо между его ягодиц. Холодная влага заставила Майка содрогнуться. Проникновение было одним долгим, разрывающим движением. Майк вскрикнул, но крик приглушила поверхность стола. Боль была ослепительной, белой и жгучей. Он извивался, пытаясь вырваться, но вес Майкла, его мощь, придавили его, как прессом. — Двигайся! — рявкнул Майкл, вгоняя в него себя до конца. — Ты думал, я позволю тебе просто лежать? Работай. Зарабатывай свою безопасность. И он начал двигаться. Грубо, глубоко, без ритма, только яростные, вышибающие душу толчки. Каждый удар вгонял тело Майка в острый край стола. Боль сменялась оцепенением, оцепенение — новой волной боли. Он плакал, бессильно, захлебываясь слезами и слюной, его пальцы скребли по пластику, не находя опоры. Майкл наклонился, прижался всем телом, его зубы сомкнулись на шее Майка, не кусая, но оставляя обещание синяка. Голос был хриплым от напряжения и наслаждения: — Чувствуешь? Вот кто здесь главный. Я. Каждую ночь. Это твоя плата. Твоя страховка от того, что ждет в темноте. Пока я трахаю тебя в этой конуре, они не тронут тебя. Потому что ты мой. Помеченный. Понял? Ты — мой ночной выброс. Мое право. Он ускорился, став еще более безжалостным. Майк уже не чувствовал ничего, кроме глухой, разлитой по всему телу боли и всепроникающего, липкого стыда. Майкл рычал, его дыхание сбилось, движения стали хаотичными, живот Майка терся о шершавую поверхность стола. С последним, особенно сильным толчком, Майкл замер, извергаясь внутрь с низким, сдавленным рыком. Он продержался так несколько секунд, всем весом прижимая Майка к столу, затем резко вышел. Майк без сил сполз на пол, как развязанная кукла. Его тело было разбитым, использованным. Внутри все горело. Липкая, отвратительная влага вытекала по его бедрам на холодный линолеум. Он лежал, свернувшись калачиком, и просто пытался дышать, зарывшись лицом в сгиб локтя. Но Майкл еще не закончил. Сильная рука снова впилась в его волосы, заставив перевернуться на спину. Майк, ослепленный слезами, ничего не видел, только смутные пятна света. — Открой глаза, — скомандовал Майкл, уже стоя над ним на коленях. Его дыхание еще не успокоилось. — Смотри. Майк, повинуясь тону, полному животного страха, заставил себя поднять веки. Он увидел размытое лицо Майкла, его темные глаза, полные последней, самой унизительной прихоти. Майкл провел рукой по своему животу, собрал с кожи смесь их тел и грубо, почти с ненавистью, размазал по щеке Майка. Теплая, липкая и отвратительно пахнущая субстанция. Майк зажмурился, сглотнув рвотный позыв. — Я сказал, смотри, — повторил Майкл, и в его голосе прозвучала опасная нетерпеливость. Майк снова открыл глаза, и в ту же секунду вторая, густая и еще более обильная волна ударила ему прямо в лицо. Теплота и вязкость попали на веки, на щеки, на губы, затекая в нос и в уголки рта. Соленый, горький вкус. Майк закашлялся, пытаясь отвернуться, но рука в его волосах держала крепко, заставляя принять всё до последней капли. Наконец, его отпустили. Майкл поднялся на ноги с легким стоном удовлетворения. Он привел себя в порядок с пугающей, будничной быстротой. Застегнул ширинку, поправил футболку. Майк лежал неподвижно. Его лицо и тело были покрыты смесью слюны, слез, пота и семени. Он чувствовал себя не человеком, а использованной, выброшенной тряпкой. Майкл подошел к раковине, смочил бумажное полотенце. Он не стал помогать Майку. Он просто бросил мокрый комок ему на грудь. — Приберись, — сказал он абсолютно ровным, деловым тоном, как будто говорил о замене лампочки. — И чтобы отчет на столе был безупречным. К четырем утра. Иначе завтра, — он сделал паузу, дав словам проникнуть в сознание, — мы начнем с самого начала. И закончим… еще более основательно. Он развернулся и вышел из подсобки, оставив дверь открытой. Из темноты главного зала донесся долгий, скрипучий звук — будто что-то тяжелое и металлическое медленно, с натугой повернуло голову в сторону света. Майк содрогнулся всем телом. Он лежал, не в силах пошевелиться, чувствуя, как по его бедру медленно стекает вязкая дорожка. Он смотрел в потолок, уставленный паутиной, и слушал. Слушал тишину после полуночи. Тишину, которую теперь навсегда нарушал звук этих шагов. Шагов Майкла Афтона. Его взгляд медленно, с нечеловеческим усилием переместился к чистому бланку отчета, валявшемуся на полу рядом с ручкой. Он должен был писать. Потому что через двадцать четыре часа снова наступит ночь. И его ночная смена начнется снова.