Воспоминания о жестоких родителях

Луиза Ульрика Прусская была выдана замуж за российского императора Ивана VI без учёта собственного мнения и по итогам переговоров, которые от лица Пруссии вёл старший брат Луизы, король Фридрих II. Тогда, в 1742 году, Фридрих выиграл войну против Австрии за контроль над Силезией, но, полагая, что Австрия не смирится с потерей Силезии и наверняка ещё нападёт на Пруссию, залечив раны, решил породниться с императором весьма мощной страны в лице Российской империи. Фридрих считал, что лучший способ влиять на российского императора и подорвать традиционный для России русско-австрийский союз это стать императору родственником, а кто, как не младшая сестрёнка, милая Луиза могла это обеспечить? Иван VI или, как он был склонен себя именовать, Иван Фёдорович как раз не был женат при том, что ему уже четвёртый десяток был, и был заинтересован в почётном для себя браке. Как следствие, Фридрих посчитал, что брачный союз Ивана и Луизы это как раз то, что обеспечит военный союз России и Пруссии, который будет действительно существовать, иметься, в отличие от того, что был оговорён в Санкт-Петербургском договоре 1740 года. В результате Луиза, поучив некоторое время русский язык и услышав от брата, что Иван в случае чего свободно владеет немецким, и общаться с ним будет нетрудно, отправилась в Россию, которая в её глазах была чем-то совершенно неизведанным, загадочным и непредсказуемым. Отправилась не одна, а с тройкой близких подруг-фрейлин, всякой обслугой и ещё группой прусских военных, плыли же на прусском военном корабле. В свете того, что Россия тогда вела войну со Швецией, и потому имелась угроза оказаться посреди морского побоища между русским и шведским флотами прямо посреди Балтийского моря и по пути в Петербург, капитану прусского корабля было приказано открыть по необходимости огонь по шведам. Впрочем, до Петербурга удалось добраться благополучно и миновав шведов. Произошло это 3 августа 1742-го. По прибытии в совершенно неизвестный, незнакомый и чужой ей Петербург Луизе Ульрике было дано 5 дней, чтобы отдохнуть и как-то относительно обосноваться в императорском дворце посреди этого северного города. Иван Фёдорович быстро продемонстрировал себя человеком быстрым во всём, с какой-то спешкой и ещё нелюбовью к каким бы то ни было излишествам, будь то излишества в повседневных блюдах или излишества на балу. В случае с венчанием и обручением он говорил о важности провести всё поскорее и по-лютерански скромно. Так, собственно, и произошло - уже 8 августа Луизу Ульрику быстро, хотя и с соблюдением всех необходимых ритуалов и обрядов, крестили из лютеранства в православие, заодно дали более русское имя - Елизавета Фёдоровна. Тайно, в присутствии только Елизаветы Фёдоровны, Иван Фёдорович сказал ей по-немецки, что при желании она может тайно, осторожно, подальше от ненужного внимания видеться с живущими в Петербурге лютеранскими пасторами и даже совсем незаметно и в одиночестве молиться по-лютерански, но так, чтобы никто из русских ничего такого не заметил. - В России императрицу неправославной веры не примут, а мне уж хватило одного бунта против моего правления, - сказал Иван Фёдорович на сухом или даже холодном каком-то немецком. Некоторые разрешения касательно привычного Елизавете Фёдоровне лютеранства, родной её веры, и, кажется, терпимость Ивана Фёдоровича к лютеранству приятно впечатлили молодую 22-летнюю пруссачку, но все эти и иные положительные поступки и качества Ивана портили и немало его почти всегда сухо-холодный, вроде бы спокойный, но как будто неживой какой-то тон общения, почти неизменно холодный взгляд тёмных его, как туннели глаза, который словно был проверкой на прочность, и не самый красивый внешний вид - Иван был и не низенький, и не высокий, как какой-нибудь приятный по виду гренадер, стройный, а то и худой, с едва бежеватым или даже нездорово-сероватым цветом лица, которое само было довольно вытянутое и утончённое, с крючковатым носом, ртом заметно ниже него, как-то резко заканчивавшимся подбородком, вытянутыми, но как будто узкими и кривыми ушами. Волосы у Ивана были чёрные, и он убирал их в тонкую, но длинную косичку сзади, которая была повязана одним чёрным бантиком вверху и ещё одним чёрным бантиком внизу. Конечно, судить Ивана только по внешности было бы неверно, но он ведь не раз уже показал эту свою сухость, а то и холодность. В Пруссии о нём сообщали как о прилично образованном и весьма европейски ориентированном, уважающем немцев императоре, французы же, и во Франции, и в Берлине при прусском королевском дворе изображали Ивана чуть ли не кровожадным диким варваром, не пощадившим разнесчастную, дескать, Елизавету Петровну, дочь самого царя Петра I, дегенератом, который, дескать, и править-то не может без фаворитов из числа немцев... Кому верить, Елизавета Фёдоровна не знала, а потому делала, как велел Фридрих - уважать Ивана и, побольше узнав его, постараться расположить к себе и при возникновении благоприятного момента начать влиять на него так, чтобы он склонился к союзу с Пруссией вместо союза с Австрией. Уважать Ивана было нетрудно, тем более, что с его стороны какое-никакое уважение тоже имелось, а вот расположить к себе… Это было бы дело долгое и тяжёлое. Между тем уже 9 августа состоялось обручение в соответствии с тем, как это делается у православных, Елизавета Фёдоровна сильнее всего запомнила слова, которые сказал ей Иван по-немецки, когда они впервые легли спать вместе, он тогда сухо сказал: - Я не склонен к похоти и разврату, тем более, что вы наверняка весьма устали и предпочли бы просто лечь спать. В детях я пока что не нуждаюсь, хотя в дальнейшем они, конечно, нужны будут. Наконец, нас с вами пока только обручили, а не венчали, и никакие акты, даже акты мастурбации, сейчас недопустимы, будут восприняты как непотребные, а мне это ни к чему. В свете этого Елизавета Фёдоровна могла быть уверена, по крайней мере, в том, что Иван не так развратен, как французский король Людовик XV, а то и вообще не развратен. К тому же, как к тому моменту уже заметила Елизавета Фёдоровна, у Ивана не было никакой фаворитки, тогда как Людовик XV вполне имел, и не одну, и даже не скрывал никак их наличие, наоборот гордился тем, что всякая красивая и хорошая собой французская дама легко может оказаться подвластной ему. Это создавало впечатление об Иване как о человеке, возможно, и холодном, с неприятным взглядом, который словно впивался в глаза окружающих, но порядочном, человеке каких-то принципов. 10 августа праздновался его день рождения, сам он холодно распорядился, чтобы каждый участник соответствующего бала, банкета и всего остального, будь то мужчина или женщина, отдал хотя бы 1 рубль из имеющихся личных средств на нужды русской армии, «ведь им сейчас в Финляндии и вполовину не так хорошо, как здесь присутствующим». По окончании всех торжеств, в ночь с 10 на 11 августа, Иван, будучи наедине с Елизаветой Фёдоровной, сказал ей, всё так же сухо и по-немецки: - Я так думаю, нам обоим нужен отдых после целых двух дней торжеств, банкетов и всякого веселья. Между тем было бы неверно, даже опасно откладывать наше с вами венчание, а потому оно состоится 19 августа, и вы, и я к тому моменту отдохнём, и достаточно. Всей здешней гвардии, армии, тайным осведомителям, всем будет приказано не спускать глаз с жителей Петербурга, ведь я не намерен рисковать вашей безопасностью. Между тем я вынужден буду не только провести венчание, но и как-то показать вас людям Петербурга, народу. Это не моё желание, скорее необходимость и почитание старых русских традиций, которыми просто нельзя пренебречь, ведь люди должны видеть свою императрицу, не то она будет в их глазах совершенно чужой, а мне это ни к чему. Кстати сказать, я и так много сделал наперекор старым традициям, решил не везти вас в Москву, в страшную даль, хотя все императоры и императрицы России должны короноваться там, да и венчаться тоже… - Почему же вы пренебрегли необходимостью сделать всё нужное в Москве? - спросила Елизавета Фёдоровна по-немецки, набравшись смелости. - А вам к чему ехать в Москву? - задал Иван встречный вопрос. - Обручение, венчание… Всё это вполне можно провести и здесь, и быстро, ведь церквей, соборов, попов… всего этого и в Петербурге хватает. К тому же я уже бывал в Москве в прошлом году, когда надо было короноваться. Вы будете венчаны и коронованы здесь, в Петербурге, потому что всем так будем легче, в том числе и вам. Или что, предпочтёте проехать добрую половину России только чтобы побыть в Москве не больше недели, а потом назад? Глупость, разве нет? - Глупость. - Вот и я о том же, тем более, что оставлять Петербург крайне опасно - всё тут без меня покатится ко всем чертям, уж я-то знаю. В декабре прошлого года тут, в Петербурге, и при моём-то присутствии устроили бунт, а что же будет при моём отсутствии? И предположить страшно. Как бы то ни было, вы станете третьей в истории России императрицей и первой императрицей-консортом, и для этого совсем необязательно ездить в Москву. Ездить в Москву, которая очень далеко от Петербурга, пока что даже нельзя, это станет возможным только по окончании войны со шведами. В случае если вам угодно будет посетить Москву, никакого препятствия вам в этом не будет, но по наступлении более безопасных времён, это важно, понимаете? - Да, верно. - Хорошо, что мы оба это понимаем. В итоге венчание состоялось 19 августа. Все соответствующие православные обряды и ритуалы были соблюдены, тогда как церемонию возложения специально изготовленной короны на голову императрицы-консорта император провёл по-своему - это он всё сам продумывал. И венчание, и достаточно скромное, простое коронование Елизаветы Фёдоровны было проведено в Соборе святых Петра и Павла, это был высоченный, но как будто больше лютеранский, нежели православный храм, и самый высокий и в Петербурге, и в России. Было много поповского пения, и басистого, и более мягкого, Елизавета Фёдоровна, пока что весьма плохо знавшая русский, не понимала и половины, хотя всю церемонию держалась уверенно, выпрямившись во весь рост и демонстрируя стойкость. В свете венчания прибывшие с Елизаветой Фёдоровной прусские подданные и сама Елизавета Фёдоровна были удостоены некоторых подарков - Елизавета Фёдоровна получила из рук самого Ивана Фёдоровича длиннющую шпагу, причём непростую, а выкованную весьма своеобразно и с мелко прописанным по-русски именем императрицы-консорта, капитану корабля, на котором Елизавету Фёдоровну привезли, выдали 1000 рублей монетами, как и сопровождавшему Елизавету Фёдоровну полковнику прусской армии Максимилиану Вирсу, фрейлинам Елизаветы Фёдоровны - по 500 рублей каждой, что было не очень большой суммой, но как бы и не валявшейся на дороге. Какие бы то ни было крайние излишества Иван, в отличие от матери, императрицы Анны Иоанновны, не допустил - не было, например, любимых Анной Иоанновной слонов, из хоботов которых струилось нечто горящее и воспламенявшееся. На банкете различных блюд было много, и самых разных, но Иван Фёдорович впивался своими холодными глазами во всякого, кто слишком увлекался и ел не в меру. Был, однако, допущен яркий и продолжительный салют, накрывший, кажется, весь Петербург, и видный всякому его жителю. Что касается явления Елизаветы Фёдоровны жителям Петербурга, народу, собственно говоря, то ей довелось проехаться с мужем на конях, тем более, что наездниками они оба были уверенными. При этом они, будучи императором и императрицей, ехали не впереди всех - впереди было немало наездников-гвардейцев, как и слева, справа, сзади… У всего сопровождения были ушки на макушке, все были насторожены, поскольку опасались каких-то беспорядков или покушений на императора и императрицу. Сами император и императрица на время езды вообще были в военной форме, чуть более торжественной, чем у остальных военных. Проехали немалый путь от Собора Петра и Павла до Зимнего дворца Анны Иоанновны, у которого немного постояли, чтобы горожане видели, в самом же дворце был как раз банкет. В свете столь торжественного и радостного события был проведён обряд исцеления больных оспой, Иван Фёдорович помиловал нескольких человек, которые до того или сидели в тюрьме с длиннющим сроком, или вообще без суда, Петербург был несколько торжественно украшен, допущены были народные гуляния в первую очередь с распитием пива. В общем, всему Петербургу был устроен праздник, хотя и недолгий, ведь уже 20 августа всех веселий и торжеств, как не бывало, тогда как Иван Фёдорович, встав в 6 часов поутру, почти сразу же взялся за бесчисленные государственные дела. В последующие несколько дней он всегда просыпался именно в 6 часов поутру, Елизавета же Фёдоровна могла спать, сколько хочет, и просыпаться сама. Спали они, кстати, без каких-либо горячестей и возбуждённостей, в пижамных белых одеждах и только сухо желая друг другу спокойной ночи перед сном. 25 августа Иван Фёдорович, желая то ли отдохнуть, то ли сблизиться с Елизаветой Фёдоровной, позволил себе проспать столько же, сколько она, то есть, до 10 часов поутру. Позволив себе и совместный завтрак с супругой, хотя до того им, как правило, доводилось только ужинать совместно, ведь Иван был очень занятой и сетовал на то, что из-за государственных дел и гор всяких бумаг ему некогда хоть немного позаниматься приятным ему делом, а именно изготовлением шпаг. Но сейчас Иван не побежал в свой рабочий кабинет, а спокойно, неторопливо встал, да и завтракал потом тоже неторопливо, перед этим помолившись по-немецки и выпив за здоровье Елизаветы Фёдоровны и короля Фридриха II. Из блюд, которые поочерёдно приносили мужчины в коротких париках и красных мундирах, были нарезанный белый хлеб, некоторые виды прекрасно известных Елизавете Фёдоровне сосисок и колбасок, тонкий и длинный лук, который Иван Фёдорович ел, даже не морщась, тщательно прожаренная курица, пирамида из мелких прожаренных воробьёв и ещё пирамида из ярко-красных яблок, пили же, как заметила Елизавета Фёдоровна, обычную воду. - Вы пьёте обычную воду, - сказала в один момент Елизавета Фёдоровна по-немецки. - Да, - сухо ответил Иван Фёдорович, тоже по-немецки, - вино же пью только по праздникам, на торжествах каких-то или на поминках, тогда как повседневно себе это не позволяю - на пьяную голову никакие дела не делаются, к тому же печальный опыт моего отца, герцога Фридриха Вильгельма Курляндского… Он как раз не знал меру. - Я сожалею о его смерти. - Спасибо, хотя особого значения это не имеет, ведь я его совершенно не знал и не могу даже судить его как хорошего отца или же плохого. Воробьи… Это правда, что в Пруссии едят жареных воробьёв? - Да, даже королевская семья их ест. - Лютеранская скромность или отсутствие более жирных и более вкусных птиц? - И то, и то. С детства ела во многом их. - Я заметил, что вы уверенно тогда надели военную форму, как будто даже охотно. Доводилось? - Да. - И в военном деле разбираетесь? - Да, к примеру, в стрельбе по тем же воробьям, всегда удавалось быть весьма меткой, полковник Вирс может подтвердить. - Личное увлечение? - По-другому никак, если отец - король-солдат, воинственный король, который армией во многом и жил. - Король Фридрих Вильгельм I? - Он самый. - Сколько помню, он выступал союзником Петра I и за счёт этого получил в пользу Пруссии часть шведской Померании со Штеттином. - Да, верно. - Фридрих Вильгельм I… Каким вы его запомнили, будучи его дочерью? Этот вопрос Елизавету Фёдоровну неприятно впечатлил, это было очевидно по выражению светлого её, здорово-бежевого, плавного, стройного лица с вроде бы тонкими, но заметными чёрными бровями, живыми, бодрыми, как и сама Елизавета Фёдоровна, карими глазами, прямым носом и небольшими бледно-розовыми губами, ниже которых был небольшой подбородок, в то время как волосы Елизаветы Фёдоровны были достаточно длинные и каштановые (по прибытии в Россию её весьма удивило какое-то пренебрежительное отношение к парикам и весьма нечастое их ношение всякими чиновниками; император вообще всегда был без парика, тогда как Елизавете Фёдоровне сказал, что ему было бы куда приятнее видеть прекрасные её волосы, нежели какой-то парик; пришлось это принять и перестать носить парик, тем более, что полковник Вирс почему-то тоже стал пренебрегать ношением этой обязательной в Европе вещи). И всё-таки Елизавета Фёдоровна сухо сказала: - Я предпочла бы, чтобы со мной не заводили разговор о нём, мне, правду сказать, неприятно от такого рода воспоминаний. - Понимаю, - ответил Иван Фёдорович. - Неужели? - спросила Елизавета Фёдоровна как-то скептично. - Мне доводилось быть свидетелем весьма неприятных, даже жестоких действий со стороны матушки, императрицы Анны Иоанновны, невольным, пожалуй, свидетелем. - Что же она на вас, если позволите, руку поднимала? - Руку? Нет, вовсе нет, меня она никогда не била, ни разу в жизни и слова худого обо мне не сказала, зато могла быть весьма жестокой к другим людям, и я этому бывал свидетелем. Неприятно, весьма неприятно… - Что… Что именно происходило? - Вы уверены, что хотите знать об этом? - Взамен я могла бы, хоть и неохотно, рассказать об отце, каким я его запомнила, если… Если нужно. - Что ж, вы умеете быть настойчивой. Хорошо, если вам и вправду хочется… Голицын… Был в России такой князь, Михаил Алексеевич Голицын. Со смертью первой жены он уехал за границу, кажется, куда-то в Италию, и принял там римскую, католическую веру, и ещё женился на какой-то итальянке. Он думал, от перехода в католицизм никакой беды не будет, и зря. Зря и считал, что покинуть Россию православным, а вернуться католиком неопасно. - Он вернулся? - Да, 10 лет назад, кажется, и с итальянкой этой, и с дочерью, которая у них родилась. Узнав, что Анна Иоанновна не выносит тех, кто меняет веру, он поселился тайно в Москве среди иностранцев и скрывал ото всех и то, что на итальянке женат, и исповедание католицизма. Это ему удавалось довольно долго, но однажды, уже в 40-м году, в январе, кажется, на него донесли, тогда как ему было приказано приехать в Петербург. Как приехал, его брак объявили незаконным, итальянку выгнали из России в 3 шеи, а его сперва в тюрьму засадили, после чего Анна Иоанновна вознамерилась сделать его шутом, чтобы он развлекал её со всякими убогими и карликами-уродцами. Хотела ещё женить Голицына на одной уродливой шутихе, для чего уже готов был большой дворец изо льда и ещё большая клетка, прибитая к слону. Голицын, вне всякого сомнения, старый дурак, что сперва принял чужую веру, а потом вернулся в Россию, наивно полагая, что никакой беды не будет, но я ни в коем случае не желал ему зла и не хотел, чтобы его достоинство было унижено превращением в шута. Я знал о намерениях матушки, был при ней, когда Голицына приволокли, и когда ему уже хотели было объявить, что он теперь шут… - Что… Что вы сделали? - Я вступился за него, но осторожно, сделал всё, что мог, но так, чтобы не показаться слишком мягким посреди весьма жестоких людей. - Так что вы сделали? - Я сказал, что его тоже надо гнать из России в 3 шеи, куда итальянку, туда и его… Он был изгнан с запретом возвращаться, не то казнят, как изменника… Это лучшее, что я мог для него сделать. Он, по крайней мере, там, за границей, и, наверно, не мучается, может, даже счастлив там… Как узнал о моём воцарении, прислал письмо, в котором написал, что молится день и ночь за моё здравие, пускай и так, как это делается у католиков, помнит, что я его пощадил тогда, спас от жуткой участи… Впрочем, при матушке были вещи и хуже, нежели такие изощрённые издевательства. - Но что может быть хуже? - Казни, и не быстрые, чтобы только отрубить человеку голову и, если так подумать, весьма быстро прекратить его страдания, а медленные, изощрённые… В ноябре 39-го года казнили четырёх Долгоруких, они были неугодны матушке тем, что, согласно доносам, сквернословили о ней, один ещё был в сговоре со всякими знатными людьми и пытался ей ещё в 30-м году навязать какие-то кондиции, с принятием которых она бы не имела никакой власти, а в России наступило бы правление, подобное польскому или шведскому. Сквернословия, покушения на власть… Этого матушка никогда никому не прощала, а карала за это показательно жестоко, чтобы остальные боялись. Этих Долгоруких, а их было четверо, казнили в Новгороде четвертованием, расчленением, а я за всем наблюдал - матушка специально послала меня проследить за казнью, дабы никто не пожалел Долгоруких, не проявил к ним какой-то гуманизм… Один из Долгоруких, Иван, которому был, кажется, 31 год, проявил невероятное самообладание - не кричал, хотя ему… Только молитвы проговаривал. - Мой Бог, какой ужас! - Что ещё хуже, я и сам вынужден приговаривать к смерти множество людей, хотя и велю казнить их только через отрубание головы или же повешение. Но выбора нет - или я этих людей умертвлю, или они меня умертвят, те же мятежники, которые в том году хотели свергнуть меня, а императрицей поставить Елизавету Петровну… Французы любят об этом вспоминать, выставляя меня кровавым тираном и варваром, так ведь? - Да, французы, послы французские известили о вашей расправе над Елизаветой Петровной всех в Европе, до кого только можно было дописаться. - Расправе? Это Елизавета хотела расправиться и отдать моё тело мятежным гвардейцам, которые бы в пьяном угаре это тело пинали. Она исполняла волю французов, которые хотели ослабления России в угоду Швеции, хотели, чтобы Елизавета отдала шведам всё то, что её отец приобрёл когда-то.... Лесток, её близкий друг и лекарь, выдал всё, мерзавца даже пытать не пришлось - выдал каждого сообщника по своей воле только чтобы остаться в живых. И я оставил его в живых, разве что приказав замуровать во дворце из льда, где он томился, пока не умер. Елизавета была просто казнена, хотя заслуживала пребывания во дворце изо льда не меньше. Я был вынужден… Тот же французский король едва ли простил бы заговор против себя, как и всякий другой европейский король. При этом кровавым тираном и варваром они выставляют только меня… Как-то я увлёкся. Наверно, зря я об этом заговорил… - Это уже не имеет значения. Мой отец… Угодно вам узнать о нём побольше? - Если вам тяжко вспоминать и говорить о нём, я не настаиваю. - Я всё же вспомню и скажу. Отец, он… Он бил меня, и не раз, бил яростно, жутко вопя, с лицом, которое до жути краснело и покрывалось в некоторых местах ярко-красными пятнами всякий раз, когда у отца начинался припадок. Это могло случиться когда угодно, и никто никогда не знал, когда именно он опять вспыхнет, разъярится… - Как мог он поднимать руку на собственную дочь, столь прекрасного, совершенно безвинного вида? - А он в таком состоянии не вполне соображал, что делает, может, даже и вовсе не соображал… Когда он разъярялся, для него ничто не имело значения - мог даже собственную супругу, собственную королеву ударить. Глаза его, обычно маленькие и голубые, вмиг увеличивались и становились прямо безумными, с безграничной ненавистью к окружающим… Яростно бил всякого встречного, который якобы был нерадив или же ленив, Фридриха однажды приказал арестовать… Припадок каждый раз резко сменялся отходом, и отец, отходя от гнева, каждый раз быстро начинал плакать, падал на колени, закрывал вплотную глаза руками и восклицал, что никогда больше не поднимет руку на кого-либо из собственной семьи, что в здравом уме он никогда бы так не поступил… В том-то и беда, что здравый ум то и дело покидал его. Мне не было спасения от его гнева и кулаков, как и остальным, но будучи в здравом уме, он хвалил меня за интерес к военному делу, говорил, что, может быть, выйдет так, что я, хоть и девушка, наведу ещё страх на многих мужчин из числа военных, прусских и иностранных… Каждый раз после припадка он обещал, клялся, что никогда больше не поднимет руку на кого-либо из нас, даже молил о прощении, но потом всё повторялось. Когда в мае 40-го года он умирал, то признал в нашем присутствии, что он злой человек, очень вспыльчивый, старый человеческий мучитель… Что ж, это было самое честное признание с его стороны, какое мне доводилось от него слышать, одно худо - это никак не отменяло всё то, что он устраивал до этого, до своей смерти, все равно мы помнили каждый его припадок, каждое его рукоприкладство… Удивительной была реакция на этот рассказ со стороны Ивана - всегда холодные его глаза, непробиваемые, словно лучшие европейские крепости, в какой-то момент сделались несколько… печальными. Да, Иван, как оказалось, был на это способен, хотя все равно старался держаться уверенно, а слабость не демонстрировать. В один момент он как-то менее уверенно, чем до этого, сказал всё так же по-немецки: - Мы всегда помним о жестокостях родителей, хотим ли мы того или нет, а они… Они быстро забывают, словно ничего плохого и не произошло. На это Елизавета Фёдоровна ничего не ответила, хотя слова Ивана её задели, как-то впечатлили. Иван тем временем сказал после некоторого молчания: - В наших силах это помнить, чтобы не быть такими же жестокими, чтобы наши собственные дети ничего такого не познали… Ничего подобного дети не должны испытывать никогда. В наших силах быть добрее, гуманнее, цивилизованнее, чтобы и наши дети были добрыми, гуманными, цивилизованными, насколько это возможно… Должно быть какое-то соответствие нашему времени. Услышав это, Елизавета Фёдоровна прослезилась и при этом нешироко улыбнулась, тогда как Иван не улыбнулся, но, казалось, попытался это сделать…