Клетчатая рубашка

Зелёная, в клетку. В ней он был в тот самый день. В ней впервые протянул ему руку: — Я Генри. Генри Эмили, — чётко расслышал Уильям. Почувствовал лёгкий мандраж, когда чужие тёплые пальцы сомкнулись на его собственных, холодных и костлявых. Генри редко когда расставался с этой вещью. Ходил в колледж исключительно в этой зелёной клетчатой рубашке, создавал в ней свои великие, удивительные творения. Оттого пропахла она машинным маслом, железом и кофе. Эмили часто пил кофе. И нередко в компании Уильяма. Однажды в жаркий, сухой день, в который лекции в душных аудиториях длились непростительно долго, после колледжа Афтон с Генри зашли в местную забегаловку. Как сейчас Уилл помнил, что тогда заказал один только чёрный чай, а товарищ — пончик (какая прелесть) и крепкий кофе с молоком. За те жалкие полчаса, что они провели внутри здания, небосвод затянули свинцовые тучи. Закрапал дождь, постепенно усиливая напор. К тому моменту, как Уильям и Генри перекусили, ливень начался жуткий. Народ повалил с улицы в забегаловку. Стало внутри тесно, чересчур тесно. Уильям ненавидел этот людской сброд. Особенно в таких маленьких заведениях. И через минуту-другую терпение его лопнуло. — Пошли отсюда. Генри изумлённо покосился на друга. Карие испуганные глаза его засверкали, что Афтон находил слишком очаровательным. — Ты видел вообще, что на улице творится?.. — И что? — Мы промокнем. Особенно ты, — Генри показательно взмахнул загорелой кистью вверх-вниз, демонстрируя фантомному наблюдателю внешний вид Афтона. — На тебе совсем ничего нет... — И что? — повторил безразлично Уильям. Был он лишь в светлой мятой футболке и потёртых джинсах. Генри тоже, конечно, не наряжался в майский будний день во сто одёжек. Но висела на нём летняя тёмная, коричневая куртка, в которой он ходил вне четырёх стен неизменно, даже в жару. — Простынешь ведь потом, Уилл, — слова, срывающиеся с уст Эмили, сочились беспокойством и тревогой. — Меня холод не берёт. Нечего мудрить! — Всё равно. Ты промокнешь, а потом будешь в вещах этих ходить. Сушиться их повесить забудешь — я тебя знаю! Застудишь себе что-нибудь... Так дело не пойдёт. Со смешанным чувством Уильям наблюдал, как Эмили стаскивает с себя куртку. — А сам-то? Меня в капусту наряжать собрался, а сам будешь под дождём голышом бегать? — Ну, не голышом, — привычным образом восприняв колкость Афтона всерьёз, вымолвил товарищ. — И курткой я буду от ливня прикрываться. А тебе вот, — сказал он, расстёгивая пуговицы зелёной клетчатой рубашки. Протянул её Уиллу, оставаясь в майке, а куртку накинув себе на плечи. — Вот её возьми. Уильяму хотелось возразить, да не стал он. Понял, что бесполезно: в подобных заботливых жестах Генри Эмили был непреклонен. Молча приняв рубашку, Уильям накрыл ею макушку и спину сверху. Дождь правда шёл сильный. В тот день они промокли насквозь, до нитки. Генри промок. И Уильям, но того вопреки сырости и холоду грело что-то в области груди. Странное, неизведанное тепло. После прогулки под проливным дождём ему было тяжело расстаться с клетчатой рубашкой друга. Вечно Эмили таскался с ней. С утра, перед сном, в обед и ужин. Во время работы и отдыха. «Ты родился в ней, да?» — спросил Афтон в свойственной ему саркастичной манере. — Ну, умру я точно не в ней, — посмеялся приятель. — Выберу что-нибудь более стильное. А так она удобная. Мне комфортно. Как и тебе в этом дурацком пурпурном тряпье, — кивнул он на одеяния Уильяма. В ответ тот усмехнулся. И больше ничего. Он бы не подумал, что клетчатая рубашка этого придурка спасёт ему жизнь. Один раз в поздний вечер Генри и Уильям маялись с грёбаным прототипом Фредбера. В данный час возня тащилась с руками. Пытались закрепить пружины, а те не слушались. Когда, вроде бы, задача была выполнена, Уильям нетерпеливо прикрутил недостающую деталь, а следом бесцеремонно поднял механизм лап и плеча медведя. — Надо протестировать. Отвлёкшийся от расчётов Генри поднял тонкие брови. — Не рано ли? — Мало ли туда даже человеческая рука не пролезет. На кой ляд тогда функция костюма вообще нужна будет? — Мои расчёты точны. Не руби с плеча. Сперва поквитаемся с фиксаторами, перепроверим всё... Не слушая дальше, Уилл всунул руку внутрь механической конечности костюма, просовывая её вперёд до тех пор, пока та не показалась снаружи с другой стороны «предплечья». — Вроде не жмёт, — доложил он, то сгибая руку в костюме, то разгибая. — Вытащи её! — с неподдельным испугом воскликнул Эмили, явно не ожидавший оперативности товарища. — Уильям, вытащи. Не надо рисковать. — Брось, умник. Всё нормально, — встряхнув рукой, произнёс Афтон, скалясь едва ли не азартно. А потом в глазах потемнело. Намного раньше, чем он понял, что именно произошло. За мраком последовал отвратительные скрежет, приглушаемый хлюпаньем человеческой плоти. И появилось оно — чудовищное ощущение разрыва сухожилий. Губы Уильяма побледнели. — Д-... Дерьмо... — прохрипел Афтон. Ему хотелось кричать, но голоса не было. Боль в руке сдавила голосовые связки. Он моргнул, обратив внимание, что Эмили нет рядом. Вернее, пришёл в себя Уильям уже после того, как Генри осознал, что произошло. И теперь тот во всю метался по комнате. — Чёрт! Чёрт... Чёрт, сука, — не голосящий, на удивление, от паники, Генри блуждал взглядом по полкам, лихорадочно открывал ящики. — Пиздец, блять! Уилл... — подоспел он к другу, на лице которого проступали бледные пятна. И который нераспознаваемо хрипел, вцепившись в предплечье конечности аниматроника. — Уилл, Уи-... Смотри на меня, хорошо?.. Смотри на меня. Уильям старался смотреть, но мутная пелена вставала перед глазами, и краски сгущались от адской боли. Кожу обожгла кровь, которой пропитывались острые штыри. Он не помнил, как удалось Эмили закрепить фиксаторы, раскрыть металлические створки и снять часть костюма, повредившего предплечье. — Дерьмо... Дерьмо, эй... Ничего, ничего... Всё... Всё хорошо, Уилл. Слышишь? Всё нормально. Сейчас... — Генри шокированно охнул. Цветные точки рассеялись, и взор Афтона цеплялся в чёткие черты реальности. Уильям опустил голову, чтобы увидеть море крови, что струилась из ран. Много. Её было много. Окровавленными пальцами Эмили скользил в коридоре по кнопкам телефона. Говорил. Сбивчиво говорил. То кому-то на другом конце провода — скорой, наверное, — то пострадавшему другу. Затем Генри вновь возник перед Уиллом. — Сейчас... — Он трепетал, судорожно скидывая с себя зелёную клетчатую рубашку. — Сейчас, приятель... — От потрясения он, видимо, забыл о существовании повязок и бинтов. Или, быть может, на поиск их потребовалось бы дохрена драгоценного времени. Рукавами Эмили туго перетянул наиболее кровоточащие раны; разными её концами в панике перематывал остальные «дырки» в шкуре товарища. Давил, пытаясь остановить тёмно-бордовую жидкость. — Скоро приедут... Они скоро приедут, Уилл, слышишь?.. — Хен... — сглотнув, проронил Афтон. — Хен, я люблю тебя. «Блять, к чему я это...?» — пронеслась прыткая, зыбкая мысль. На дрожащих губах друга рассыпалась надтреснутая, дёргающаяся улыбка. — Я тоже тебя люблю, Уильям... — проговорил Генри, туже затягивая на чужом предплечье ткань клетчатой рубашки. В ней он был на всех праздниках. Надевал на свидания с Розой. Ох, она ненавидела эту несчастную рубашку. А Уильям ненавидел её. Ненависть зародилась почти из ниоткуда, но не отпускала Афтона целые десятилетия. Из-за чего? Из-за ревности, презрения? Потому что при ней Эмили начинал натягивать на себя личину твёрдого, несокрушимого парня, которого усмирить может лишь его девушка? Девушка, которой нужен был самодостаточный партнёр и которой глубоко насрать на грёбаную зелёную рубашку. Уильям злился. Уильям раздражался. Он дорожил настоящим Генри Эмили и этим блядским клетчатым тряпьем больше, чем кто-либо. И когда Афтон видел, какой дискомфорт товарищ испытывает, ходя в строгих, узких жакетах, его корёжило от гнева. — Зачем ты позволяешь этой суке тобой руководить?! Где твоё чувство собственного достоинства?.. — Не смей! — отрезал Генри. — Не смей, Уилл. Никто никем не руководит. Не смей называть её так. — Да ей плевать на тебя, Эмили, — разгорячённо лепетал Афтон. — На настоящего тебя. На тебя как такового. Она хочет слепить из тебя чёрт знает что потому, что ей хочется. Ты вообще не замечаешь?.. — Единственное, что я замечаю, — это твой хренов эгоизм, — обрубил товарищ. — Тебя заботит только твой комфорт. Твои чувства и твои хотелки. — Конечно. Конечно! Именно! А тебя заботит что угодно, кроме меня, Хен, — процедил сквозь зубы Уильям. — Что угодно. Ты притворяешься, угождаешь, потакаешь её желаниям. Возишься с ней, напрочь забыв о нас. О нас. — Уилл, она моя девушка. — А мы? — Мы друзья, чёрт тебя подери. Друзья! — Год назад ты говорил иначе. — Год назад — это год назад. Он прошёл уже, Афтон. За это время много чего переменилось. — И что дальше?! Предлагаешь мне забыть? — Предлагаю отпустить. — Генри неожиданно подступился к нему, положив руку на плечо. — Серьёзно, Уильям. Мы выросли. Мы больше не те пылкие первокурсники. Через месяц мы выпускаемся. Всё! Взрослая жизнь. А в ней не бывает исключительно так, как тебе хочется. Правда не очень приятная, знаю. Я дорожу тобой, — сказал он, смяв под своим кулаком ткань фиолетовой рубашки Уильяма. — И Розой дорожу. Но надо отойти от трепета по прошлому. Нужно жить сегодняшним днём и думать о будущем. Понимаешь? — Не понимаю нихуя, — злобно брякнул Уилл. Внутренности его скрутило узлами от отвращения. К этим словам, к этому притворщику, к этой дряни, которая забрала у него его Генри. — Тебе не нравится зелёный... — вдруг произнёс Генри, на Уильяма не смотря. Тот содрогнулся, ведь из монохромных ароматов алкогольной дряни бара его и Эмили опрокинуло в вонь выхлопных газов на одинокой холодной улице. Ночь сгустилась над ними двумя, становясь невольным слушателем разборок. — Но... если тебе так проще. И если хочется чувствовать наше единство, как тогда. Ну или хотя бы как сейчас. Вот, — достал товарищ из сумки свёрнутую клетчатую рубашку. — Забери. В ушах зашумело. Ярость затопила Уильяма. Пролезла под кожу. Кто из них блядский эгоист, если Эмили сейчас отдавал ему вещь, с которой связано всё самое светлое в его, Афтона, убогом существовании?! «...надо отойти от трепета по прошлому». Как?! Как, если в этой рубашке его запах, его тепло и он сам?.. — За что ты так ненавидишь меня? — прошептал Уильям. — Потому что лицезреть твою нынешнюю пассию мне противно? Потому что я импульсивен, потому что вспыльчив? И зачем это? — отчаянно воскликнул он, тряся клетчатой зелёной рубашкой перед физиономией Эмили. — Не из добрых побуждений. Тебе хочется избавиться от того, что связано со мной. А на ней мой запах, да? Мой запах, мой пот, моя, блять, кровь, ага?! — Эй... Прекрати. — Ты просто трус. Боишься признаться себе, кто ты есть. Неужто ты реально хочешь её? Хочешь в постели, в душе, на столе?.. Как меня, год назад, Хен? — Я же сказал: отныне всё иначе. Тебе тоже пора бы повзрослеть. Забудь ты... Это было увлечение. — Вот как, — выдавил Афтон. — Что ж, удачи! Играй дальше в заботливого бойфренда. Дальше покупай ей бесполезную хуйню. Дальше носи на себе её жакеты. Дальше пялься на грудь этой шлю-... Генри отвесил ему мощную затрещину, и Уильям покачнулся, схватившись за покрасневшую горевшую щеку. — Да что, мать твою, с тобой такое?! — вцепившись в грудки рубахи Афтона, Эмили подтянул того к себе. — Что ты творишь? Приди в себя, проснись, блять, Уилл!.. Проснись! — Он встряхнул Уильяма, который всё ещё стискивал пальцами рубашку друга. — Люди расстаются! Люди меняются! Вникаешь, нет?! Я изменился. Я вырос. То, что мы больше не встречаемся — это не моя вина. Не твоя вина. И уж точно не вина Розы. Это обстоятельства. Это человеческая суть, вот и всё. Хватит себя доводить... мне парить мозги... На Розу, чёрт возьми, срываться. Вылезай ты из скорлупы. Признай, что не всегда что-то бывает таким, как нам хотелось бы. И что нам свойственно ошибаться. Мы обычные люди. — Мы не обычные люди, Генри, — проскрипел Афтон. — Мы отбросы. Мы фрики. Мы «неправильные». Тебе всего лишь надоело быть фриком. Ты захотел, чтоб было проще... Чтоб не терзаться, да? Не бояться в люди выходить. Не лгать, смотря предкам в лицо. — Да, я захотел лучшей жизни для себя, — бесстрастно отозвался Эмили. — А ты вновь доказываешь, что являешься эгоистом. Самым что ни на есть обыкновенным эгоцентричным выродком. — Пусть так, — ответили ему. Уилл помолчал и повторил: — Пусть так. В прохладную ночь в столь накалённой обстановке стало нечем дышать. Перед глазами маячили разноцветные пятна. Слёз не было. Уильям накинул на себя чужую клетчатую рубашку. — Я верну её, — с дури выпалил он, отвернувшись. — Верну, когда тебе будет так же больно, как мне сегодня. Ты понял? Затем, ничего не говоря, Уильям сорвался едва ли не бегом, убираясь подальше от этого проклятого места. От этого дня, от этой минуты, до краёв наполненной жидкой ложью. От Генри, от себя. От здравого смысла. От ясных, светлых идей. Навстречу безумию. Потом, через неделю, через месяц, а потом и через год они не вспомнят. Они не обсудят это вновь. Не поговорят о том, что было сказано в ту ночь. Они забудут. Или, по крайней мере, сделают вид, что забыли. После колледжа началась пора перемен и метаморфоз. Генри работал над аниматрониками, устройство и образ которых был доведён Эмили и Афтоном до ума. Потихоньку они начали развивать это дело. Показывали сперва аниматронных кукол на выставках, на фестивалях. Арендовали скромное здание в один этаж и привели в нормальное состояние. Куча бумаг, встречи с юристами, поездки по городам, бесконечное количество часов, проведённых в общей мастерской. Генри перетруждался и нервничал. Уильям работал, работал подобно запрограммированному роботу — на автомате, механически точно, безэмоционально. Конечно, бывали поводы для радости. Когда их проект выигрывал на очередном показе. Когда окончательно завершилась работа над пружинными Фредбером и Бонни. Когда он, Уильям, деловито разодетый, созерцал, как на глазах дюжины горожан Генри разрезает красную ленту. В общем и целом, когда тема касалась работы и бизнеса, можно было уверенно сказать, что дела в алгоритме их деятельности шли в гору. Обида на Генри пылилась. Порой отдаваясь шевелением в груди, она назойливо въелась с корнями в сердце Уилла. Но череда побед заглушала её. Он по-прежнему ненавидел Розу, по-прежнему злился на детей Эмили за их существование. По-прежнему был безразличен к Кларе, пускай и испытывал в некоторой степени жалость к этой несчастной женщине. Видел в ней себя. Но пока Генри оставался рядом с Уильямом, тот ощущал себя почти что нормально. И обида тлела. И зелёная клетчатая рубашка валялась в шкафу под слоями одежды. Однако вскоре Клара умерла. Он не до конца понял, что произошло. Потрясения смерть миссис Афтон не вызвала. Разумеется, Уильям был раздосадован. Был, безусловно, подавлен, но тем, как им же позже выяснилось, являлось преумноженное втрое раздражение — теперь три отпрыска, особой привязанности к которым у Афтона так и не появилось, сели ему на шею. Нет матери, которая будет возиться с ними. Есть дорогой отец, любимый папочка, не помнящий даже, какая там у треклятого Майкла мечта на будущее, или какой любимый цвет у Элизабет, или когда у сопляка Эвана день рождения. На протяжении нескольких лет всё шло через одно место. Всё нервировало, угнетало и мучило. Постоянная бумажная рутина, недовольные сотрудники, проказы Майкла, слёзы Эвана, неусидчивость Элизабет. Его бесили шумные дети. Бесили озабоченные родители. Но что бесило больше, так это чёртова семейка Эмили. Пока он старался держаться на плаву хоть как-то, с бизнесом и тремя детьми, они складывали о себе впечатление простодушного, но слаженного семейства. Генри, Роза. Шарлотта, Сэмми. Беспечные и счастливые. Уильям перестал наведываться к ним в гости, а Эмили-старший в скором времени прекратил ходить на ужин к Афтонам. Чем это было — простым совпадением или негативными общими мыслями, что переплелись в спутанный клубок — Уилл понятия не имел. Но знал он одно: с каждым годом Генри отдалялся. Медленно, но верно. В 83-м году умер Эван. Опустошённый Майк — виновник произошедшего, — убитая горем Элизабет насыщали дом красками безнадёги. Они тонули, и Уильям, который окончательно забылся в своём безумии, тонул вместе с ними. В какой-то мере Афтон-старший был благодарен Эвану: после его смерти Генри вдруг вспомнил о старом друге. Уилл прятался за маской морально уничтоженного отца, лишь бы Эмили подольше оставался с ним. Засиживался с ним на час-другой в своём кабинете, ходил с Уильямом в бар, зависал с другом подольше в мастерской. Но стоило Генри отстраниться хоть на день от несчастья коллеги и повернуться к нему спиной в заботах о собственной семье, Уильям начинал раздражаться, и древняя, разросшаяся слоями обида гноилась у него под сердцем и начинала смердеть. И тухли ссоры. Ссоры, ссоры. Сплошные ссоры. — Как Майки? И Лиззи? — однажды спросил Эмили, когда они вдвоём пили чай в кабинете Афтона. — Заинтересовался ими? С чего бы? — повёл бровью Уильям, сохранявший враждебный настрой. В последние несколько дней настроение было паршивым. Он влез в долги, постоянно пил, а вдобавок Майкл учудил дома дурь. — Да я всегда о них спрашиваю... Ты чего, Уилл? — Нечасто ты к нам заглядываешь. Особенно сейчас. — Если б успевал, ей-богу, то непременно зашёл бы к вам на ужин, — смущённый взгляд карих глаз подозрительно потемнел. — А был повод? Уильям отхлебнул чай из кружки. — Майкл пытался прошлым вечером вены вскрыть. У Генри кровь отлила от лица. — Вчера...? — обомлел он, и губы его побелели. Почти вскочил со стула. — Чёрт, почему?.. Что... Что у вас случилось? — Он сам по себе случился, — брякнул Афтон. — Случился и теперь морочит мне голову всю свою жизнь. — Ты хоть слышишь, что говоришь, Уилл? — ужаснувшись, задал вопрос Эмили. — Он твой сын! Что это за отношение?! И что же... — Он потупил взгляд. — И ты после такого оставил его дома? Одного? — Почему? Он с Элизабет. Если не удрал, как он любит делать... — Уильям! — рявкнул Генри. — Ты совсем уже?! Что ты мелешь тут?! Какого хрена тебе настолько насрать?.. — Мне насрать настолько же, насколько тебе на меня, Эмили. Глаза Генри походили на монеты и норовили вылезти из орбит. — Ах, так получается, я виноват, да? В этом дерьме я виноват! Тебе в конец крышу снесло, мать твою?! Выходит, это из-за меня умерла Клара... Это я допустил смерть Эвана. Это я по-скотски относился к Майклу, доведя его до такого состояния! Что, может, я ещё в чём-то виноват? В слезах Элизабет, в твоих проблемах с бухлом?.. Не поделишься, чем...? Чем я опять провинился?! Вместо ответа Уильям рассмеялся. Тихо, практически беззвучно, прыская в кулак; он низко опустил голову, пытаясь скрыть дерганную улыбку. — Ты как ребёнок, — выдохнул Генри дрогнувшим голосом. Уилл глянул исподлобья, обнаружив на чужих бледных щеках дорожки от слёз. — Вредный, инфантильный ребёнок. Они не виноваты в твоих бедах с башкой. Они дети, слышишь?.. Ты не должен портить их существование из личных капризов. Уилл... — начал было он, как только товарищ поднялся с кресла. — Мне насрать. Вот и вся загадка. Счастливо оставаться, — бросил тот, громко хлопнув дверью. Через год погибла Элизабет. И Генри лишился бы рассудка, если бы узнал, что Уильям играл в этом не последнюю роль. Он убил её. Создал то, что убило её, его малышку. Эмили был разбит, особенно тогда, когда на похоронах дочери Афтон не проронил ни слезинки. После погребения проходил ужин в доме погибшей. В середине мёртвой трапезы Уильям встал из-за стола и удалился. Не вернувшись ни через десять, ни через двадцать минут. Пока гости ели и обменивались краткими фразами, Генри поспешил незаметно покинуть кухню. Постучался в дверь. И опять, чуть громче, но в спальне ничего не было слышно. Ни каких-либо шорохов, ни ровного «Входите». Потеряв терпение, мужчина открыл её. Он увидел Уильяма, ничком лежавшего на краю кровати спиной к выходу из комнаты. Пиджак валялся на противоположной стороне матраса, белая рубашка на Афтоне-старшем смялась, тёмно-бордовый галстук безвольно мотался на шее. — Ты как? — прикрыв дверь, спросил Генри озабоченно. — Держишься? Ожидал, что горе-отец повернётся к нему с пеленой слёз на серых глазах. С дёргающимися губами и безысходностью во взоре. Ожидал, что Уильям разрыдается, закричит, вцепится себе в волосы, рухнет Генри в ноги, умоляя не оставлять его наедине с трагедией. Но он не двигался. Эмили обогнул постель, столкнувшись с пустым и никакущим взглядом. — Уилл? Товарищ пробормотал что-то, не сводя с Генри пронзительного взгляда. Только сейчас тот осознал, что в руках Уильям сжимал свёрнутую клетчатую рубашку зелёного цвета. — Ты чего здесь...? — не понимая ничего, спросил Эмили. Вместо ответа друг мечтательно улыбнулся. Широко, неестественно; напел мелодичным мычанием себе какую-то задорную песню, уткнувшись носом в подушку. Присев рядом, Генри похлопал приятеля по боку. — Побыть тут с тобой? Никакого ответа. Уилл вроде бы и слышал, и взирал на него осознанно. Но не отвечал. — Хей. Я буду рядом, хорошо? Я не брошу тебя. — Слишком поздно, Хен, — произнёс тихонько Афтон, наконец перестав цепляться невидимыми серебристыми лезвиями за мягкие черты Эмили. — Тебе нужно поспать. Синяки на пол-рожи. — Мне ничего не нужно. — Нужно, — напирал Генри. — Ты должен бороться, слышишь? Ты обязан не бросать Майка. Как он без тебя?.. Можешь представить?.. Один на один с враждебным миром. Мы с Розой, Шарлоттой и Сэмом не сможем помогать ему держаться на плаву всю жизнь. Ты должен бороться, иначе он пропадёт без тебя. — Майклу я нахер не сдался, — возразил Уильям. — Он прекрасно справляется с бытом и без меня. Ему осталось лишь работу найти — и вуаля. Среднестатистический житель Америки готов. — Да что ты... — Слов не подобрать, насколько сильно Генри тогда разозлился на Уильяма. Как можно существовать с таким ублюдским эгоизмом к другим? — Ты отвратительно себя ведёшь. — В отношении кого? — Майка, меня, Розы, Элиза-... да всех, блять! Всех вокруг! Что с тобой происходит? — подсел он ближе. — Что?.. В чём дело? — Я фрик, — выдал Уильям даже с некоторым сожалением. — Неправильный. Отброс. Нечего тебе было связываться с таким отбросом, Эмили. Порви со мной уж окончательно, если тебе противно. — Что ты имеешь в виду? — Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Я не хочу жить ради Майкла, — нежданно проговорил Афтон. — Никаких родственных чувств я к нему не испытываю. Не могу испытывать, и не надо спрашивать почему. Если б я знал, не умалчивал бы. Хочу жить ради тебя, Генри. Ради тебя одного, — сказал он с придыханием. — Разрешишь? Наступившее безмолвие между ними нарушалось разве что скрипом вилок и ложек на первом этаже. В спальне же было по-мёртвому тихо. Эмили перевёл дух. «Ради тебя одного». — Что бы ты там себе ни надумал, – прошелестел он. — скажу, что ты мне дорог. Правда. Дорожу тобой несмотря ни на что. Но я не люблю тебя. Больше нет. Не терзай себя этим, прекрати, Уилл, пожалуйста. Отпусти. Я не брошу ни тебя, ни Майка. Но я не хочу воображать себе то, чего нет. Тем более в такой ситуации, когда каждый из нас на взводе. Перестань прятаться за этими чувствами. — Легко сказать, — буркнул Уильям. — Постарайся, пожалуйста. Попробуй ради ме-...ради нас. Нас всех. Ладно?.. Он медлил. Тянул, насупившись. Смотрел на Генри, но как бы сквозь него. Тикали часы. И скрипели снизу вилки. — Ладно, — дёрнув бровями, сказал Уилл. Сказал и зажмурился, потирая виски. Поза и выражение его физиономии намекали, что нихера не ладно, но у Генри просто не было сил на то, чтобы убеждать, молить и расшибаться в лепёшку. — Тебе нужно поспать, — повторил он своё замечание. — Я могу попозже выпроводить гостей. В этот раз Уильям слабо кивнул, опрокидываясь щекой на подушку. Генри вытащил из его цепкой хватки клетчатую рубаху и накинул ту на Афтона-старшего вместо покрывала. Уильям выглядел вполне удовлетворённым.

***

Тогда была поздняя ночь. Майкл бесшумно торчал в личной комнате, на кухне и в гостиной горел свет. Капли моросящего на улице дождя стекали по стеклу окон, стучали по крыше. Гроза уже успела стихнуть, и стояла снаружи дома живая, густая темнота, в которой пробивался тусклый свет фонарей. Уилл курил, сидя во мраке столовой. Рядом шипело радио, воспроизводя едва слышную песню. И слов, правда, было не разобрать. Но музыка хорошо возвращала в реальность. А между тем старший Афтон балансировал на грани, как канатоходец. Лениво покачиваясь, он мысленно трогал материю окружающей его черноты. Свет из кухни не доползал до Уильяма. И оттого ничего не было видно. Как и в ближайшем будущем. Нихуя не видно. В радио зазвучало деловое: «Это новости сегодняшнего дня...» — так что Уильям выключил радио к ёбанной матери. Зачем, если он знает эти новости наперёд? В гостиной было несомненно удобней. Развалившись на диване, Уилл взглянул на руки. На облезшую кожу, на язвы, возникшие вследствие долгого раздирания поверхности ладоней под струёй воды. Уильям запрокинул голову, припоминая, куда положил вымытый, прежде окровавленный нож, и прикрыл веки. Через четыре часа произошло то, что и должно было произойти. Раздался звонок в дверь, разбудивший прикумарившего Афтона. Он сполз с дивана и доплёлся до прихожей. Между тем по виду из окна стало ясно, что дождь вновь усилил свой напор. Погода ненастная. На пороге имения Афтонов стоял Эмили. Промокший до нитки, всклоченный и растрепанный, он невидяще таращился на товарища. Уильям изобразил движением губ смятение. — Что такое, Генри? — Я... она... — пролепетал Генри, еле воротя языком. Глаза блестели от слёз. А те текли. Текли, смешиваясь с дождевой водой. — Я не знаю, Уилл... Я ничего... н-ничего... — Что? — холодно спросил Уильям, пока внутри него разгоралось злорадное чувство. — Что, Хен? — Ш-Шарлотта, Уилл... Шарлотта, Чарли... — сдерживая рыдания, просипел он, хватаясь за грудь. — Я ничего не понимаю, Уилл... У пиццерии. Я ничего... Ничего не п-понимаю. Затрещало по швам ощущение реальности. Он разревелся. Жалобно, как мальчишка. Истошно вопя и безудержно плача, Генри рухнул в объятия Уильяма, трясясь, задыхаясь и содрогаясь от надрывающегося горла. Старый друг закрыл его собой от дождя, от убогого мира и от душевного горя, которое переживал сейчас глава семейства Эмили. — Она мертва, Уилл, — всхлипнул Генри. Афтон едва мог разобрать, что он мямлит. — Моя девочка... Она м-мертва. Мертва, мертва, мертва, мертва... — Ш-ш-ш. Тише, тише, Хен, — забормотал Уильям, стискивая друга в своих руках. Которыми несколько часов назад удерживал и душил Шарлотту. Которыми наносил глубокие удары ножом ей в живот. Которые полчаса отмывал в ванной от крови. — Я с тобой, Генри, слышишь? Я с тобой. Я рядом. С тех пор краски иссякли. Лились чёрной вязкой рекой. За мёртвых, близких и любимых. Не зная, чем заглушить эту распирающую грудь и голосовые связки боль, Генри запирался по ночам в кабинете и рыдал. Рыдал и рыдал, пока не кончились слёзы. Пока не истлели силы и не застыли восковой маской на нём изнеможение и отчаяние. Уилл был рядом. Конечно, он не мог не быть рядом с тем, кого растоптал. Жалел, утешал по вечерам в опустевшей пиццерии, готовый прилипнуть к нему, лишь бы Генри не уходил. Не бросал его. Уильям таскался за ним, разделял с мучеником судьбы горечь и скорбь от столь крупной утраты. Лелеял и душу, и сердце, горазд был отдать этому рыжеволосому болвану себя целиком — и ту часть себя, что заплесневела. Сгнила. Совершенно незаинтересованный желанием Эмили. Розы с убивающимся мужем не было. Разумеется. Уильям от неё иного не ожидал. Эту суку заботило лишь её, личное, собственное. И жалела она исключительно себя. После смерти Шарлотты женщина вместо терзаний и глубокой тоски напрочь забыла и о прошлом, и о настоящем, и о будущем. Предалась заботе о единственном сыне. Берегла Сэмми как зеницу ока. С ней у Генри совсем незаладилось после семейной потери. Они препирались, собачились по вечерам. Роза названивала супругу на работу, если тот сильно задерживался. Возникала мысль прирезать и её, но Уилл быстро пришёл к решению, что не стоит. Больно много чести. Эта тварь не заслуживала того, чтобы на её персоне зацикливались. — Она предложила подать на развод, — одним днём рассказал Генри, пока курил с Уиллом под навесом вывески пиццерии у Фредди. Со дня смерти Шарлотты прошёл год. — Правда? — нарочито изумлённо осведомился Афтон. — Когда?.. — Сказала вчера. А так, по её словам, она думала об этом давно, с того самого месяца, как случилось... то, что случилось. — Значит, пускай так оно и будет, — бесцеремонно изрёк Уильям, повернувшись к товарищу. — Да? — Ну, — приобнял он его за плечи. — Вы наносите друг другу больше ран. Ломаете то, что и без того расхерачено. Надо отпускать, Генри. Помнишь? Ты говорил мне. Надо отпускать. Генри молчал, пуская клубы дыма. — Как считаешь? — поинтересовался Афтон. — Я уже не считаю... ничего. — прохрипел Генри, ссутулившись. — Мне уже насрать. — Всё будет хорошо, эй... Дай руку, — Генри послушно дал Уильяму обхватить его дрожащую ладонь и погладить тыльную её сторону большим пальцем. — Ты не один, ладно? Ты не один. — Не один, — кивнул Эмили, чуть-чуть приободрившись. — Не один, да. Спасибо, Уилл. — Можно тебя поцеловать? Удивлённый и застопорившийся, Генри взглянул на товарища, который тревожно пялился на него, долго и непристойно. Хотелось спросить, что значил его вопрос. Это, по крайней мере, здоровая реакция, да?.. Спросить, уточнить... Но ведь плевать, с другой стороны. Нет, пожалуй, смысла в том, чтобы лишний раз баламутить воду. Он молча зажмурился, позволяя Уильяму медленно коснуться губами уголка его рта. Напряжённо. Затем расслабленней. Уверенней. Поцеловать мокро, как оно было за пределами ресторана. Афтон зарыл руку в рыжие волосы, поглаживая, лаская. Они прижались друг к другу, пока лил дождь, как тогда.

***

Казалось, большего и не требовалось. Вот он, сломленный, опустошенный и покинутый. Роза с Сэмом уехали из Харрикейна, и Генри остался один в огромном доме, в котором высыхали радость и любовь. Ему не к кому было обратиться, кроме старого друга. Вместе они ходили напиваться, вместе курили травку, к которой Уильям питал очевидную слабость. Они оставались друг с другом, вместе, связанные верным и преданным чувством. И никто им не мешал. Никто. Первое время. Уильям стал замечать, что товарищ больно заметно закрывается внутри. Что недоговаривает, прячется от него. И ищет утешение не только в Уилле, но и в тех, вокруг кого была прежде сосредоточена жизнь Генри Эмили — детях. Сопляках, выродках, шумных и надоедливых. Ещё с того момента, как зародилась идея о создании Закусочной Фредбера и пиццерии у Фредди, Генри признавался, что стремился осуществить задуманное не ради признания, или денег, или того, чтобы претворить что-либо из своих фантазий в реальность. И даже не ради более тесного сотрудничества с Уильямом. Генри хотел делать счастливыми детей. Маленьких людей, невинных и задорных. А Афтон их на дух не переносил. Сумасшествие, в коем он погряз, влезло Уильяму Афтону под кожу. Текло по венам вместо крови. Разъедало плоть и просачивалось в каждую клеточку организма. Он Его. Его Генри, который должен был дорожить лишь своим преданным и честным другом. Никем больше. Поэтому Уильям Афтон отказал себе в том, чтобы остановиться. Первой была Сьюзи. Белокурая кудрявая девчонка; поганая крыса, что пеклась о своей долбанной псине. Которая весьма быстро согласилась пойти с ним, поскольку милый жёлтый кролик обещал ей её щенка, живого и здорового. Жёлтый кролик беспощадно растерзал Сьюзи. Перерезал горло, оставив на правой щеке девочки разодранную в мясо рану. Заперев душу в подсобном помещении, а труп — в одном из костюмов. С Габриэлем, Джереми и Фрицем тоже не пришлось заморачиваться. Поссорившись с именинником, они сразу же откликнулись на предложение следовать за жёлтым кроликом, который обещал им целый ящик сладостей в «Секретной комнате». С Кэссиди дела обстояли чуть иначе. Она упрямо отпиралась, явно что-то подозревая. Но Уилл нашёл слабую точку. И убил несносную девчонку. После пропажи пятерых детей на ресторан ополчилась полиция. Добившись получения ордера, фигуры порядка приступили к бдительным поискам на предполагаемом месте преступления. Детей нашли скоро. Довольно оперативно. Спрятанные в подсобной комнате, о которой не были в курсе и некоторые сотрудники в том числе, засунутые в костюмы аниматроников, они увядали. Они гнили, разлагаясь, и относительная прохлада в помещении не заглушала тот смрад, впитавшийся в стены. Пиццерия у Фредди закрылась. Её работников допросили. Владельцев продержали несколько суток под стражей. Никаких улик. Уильям подходил тщательно к избавлению от лишней грязи и странных вещей, когда стирал с лица земли следы совершенных убийств. Через полгода, не добившись каких-либо результатов, расследование приостановилось. Течение событий в Харрикейне пошло своим чередом. Никаких потрясений. Никаких трагедий. Отныне. Уильям не мог продолжить кровавые похождения. Он стал ещё более нервным, чем раньше. Чем когда-либо. К бытовым заботам прибавилась проблема, заключавшаяся в вечном ожидании чего-то плохого, гнусного, страшного. Вне дома ему то и дело чудилось, что за ним идут. Что крадутся по пятам, дыша в спину; что знают. Состояние это доводило до дурноты. А когда и Майкл покинул его, вспорхнув в вольный, не менее трудный полёт, тревога начала своё наступление. Одиночество сжирало изнутри. Закипала паника. Зудело в груди и кистях, шрамы от конечности прототипа Фредбера словно снова были вспороты. И увиливания за Генри изо дня в день, чтобы скрыться от этих недугов, становилось, сука, мало. — Это ты виноват, — скрежетал голос Уильяма, пока тот, скрипя зубами, осколком разбитой его же усилиями бутылки из-под виски хотел пырнуть себя в шею. — Ты виноват. Всё ты. Ты! Ты, Эмили!.. В ту ночь он так и не покончил с собой. На следующий день в дверь дома Эмили постучали. Заспанный Генри обнаружил на пороге Уильяма. Чуть дальше стоял припаркованный фиолетовый автомобиль. — Уилл, что... — сонно проронил он. — Что ты здесь забыл?.. Друг пожал плечами, и только в этот миг Генри обратил внимание на то, что на Уильяме висела, как на тонкой палке, его зелёная клетчатая рубашка. А на плечо была закинута сумка. — Давай чай заварю, что ли... Эй, а сумка?.. Зачем тебе сумка? — Я уезжаю, Генри, — произнёс Уильям не громко и не тихо. И никак. Эмили непонимающе нахмурился. — Что, прости? — Я уезжаю. — К-...Куда, позволь спросить? Куда ты... — Устал я, Хен, — гадким хрипом выдавил Афтон, смерив собеседника каким-то презрительным взглядом. — Устал от этой жары, от этого проклятого города. От пустующего дома, от знакомых рож на улице. От себя устал, Генри. От всего. Всего... Уилл на долю секунды замолк, приклонив макушку и не смотря на товарища. Который продолжал в немую недоумевать. — Хочу побыть один. И чтоб подальше отсюда. Заехал попрощаться. Генри сглотнул вязкую слюну, шагнув ближе. — Но... Зачем так радикально? И куда ты... собрался? В какой Штат? В какой город? — В душе не чаю, — отрезал Уильям. — Куда занесёт. Сам пока не определился. Испуганно моргая, Эмили потупился в край дверного косяка и отступил в дом, пытаясь подобрать обходительные выражения. Стараясь говорить спокойно. — Давай ты зайдёшь?.. Посидим вместе. Поговорим... Обсудим хоть эту твою затею. — Я всё уже решил. — прервал Афтон. — Я всё решил. — Да нет же... Ты не м-можешь... так просто. Ты не можешь!.. — Уверен? Генри в отчаянии взмахнул руками. — Зайди. Зайди, пожалуйста. Поговори со мной, Уилл. Поговори, умоляю. Тот закатил глаза, но в дом зашёл. И прикрыл входную дверь. — Что тут можно обсуждать? — Н-ну, не знаю, например моё чёртово мнение по этому поводу?.. — издав истерический смешок, выпалил Эмили. — Что, если я не хочу тебя никуда отпускать?! — Почему же? — дёрнув уголком губ, поинтересовался Уильям. — Наверное потому, что я нихера не знаю, куда ты намылился?.. Не знаю, с какими помыслами, с каким настроем, с какими целями. Или хотя бы потому, что переживаю за тебя?.. За то, что с тобой может что-нибудь случиться, раз ты сам не понимаешь, что тебе надо?! Или это несущественные причины?! — А чего ты хочешь тогда? Чтобы я остался здесь, в городке без толкового будущего? Разлагался в громадном, но паршивом месте, что называют домом? Чтоб загнивал, да? Сидя перед телевизором в упругом кресле. В обнимку с банкой пива. Хорошая перспектива, правда? Уж прости, но для меня она нелицеприятна. — И?.. — едва совладав с бураном эмоций, выдал Генри. — Что, ч-что дальше? Что ты теперь будешь делать, Уилл? Всё бросив... оставив то, чего ты добивался кровью и потом. Оставив те беды, последствия которых нам придётся расхлёбывать вместе, так или иначе?.. Оставив хоть что-то нормальное, родное, постоянное? И оставив тех, — голос Эмили надломился. — к-кто дорожит тобой?..Ты хочешь бросить всё это?.. — А по-твоему лучше, если я останусь? Да, я захотел лучшей жизни для себя, Генри Эмили, — отпарировал Уильям, которого пробрала дрожь от им же сказанного. Зашевелились волосы на затылке. — Кто из нас, выходит, эгоист? Я? Но ведь и тебе насрать, Хен. На меня насрать, на мою суть, на мои желания, потребности, нужду. Ты хочешь, чтоб я остался ради тебя. Ради тебя одного. Вот, что тебе нужно. И что же, разве это не эгоизм? Знойный день щипал веки. Уильям замолчал, зачарованный безысходностью в карих глазах Генри. В свою очередь тот, отвернувшись от собеседника, снял очки и шатко шагнул вперёд. Тяжело осел на вторую ступень лестницы, ведущей на второй этаж. Где-то тикали часы. Тик-так, тик-так, тик-так. Немного погодя, и Уилл опустился на край первой скрипучей ступени, сидя к другу в пол-оборота. — Я не хочу, чтобы ты уезжал, — пробормотал Генри. — А чтобы я медленно терял рассудок. Чтобы страдал? Хочешь? Генри в ответ отрицательно промычал, на товарища не взирая. Он согнулся над коленями, спрятав лицо. Тик-так, тик-так, тик-так... Лампочка замерцала, за пределами дома подул, просачиваясь в дверные щели, сухой ветер, а в прихожей воздух давно застоялся. Отдавал затхлостью. Пересев на ступень, на которой скрючился Генри, Уильям качнулся к нему, похлопав отчаявшегося по спине. — Ничего... Ничего, Хен. Я же вернусь. Ты же знаешь, что я вернусь. Я всегда возвращаюсь. Какими бы отстойными ни были обстоятельства. — Не бросай меня... — просипел под нос согнувшийся пополам Эмили. Следом вздёрнулся, приглушённо зашмыгав носом. — Прошу тебя, не б-бросай... Не бросай меня. Не оставляй меня здесь одного, — слёзно и сорванно залепетал он, впившись ногтями в зелёную клетчатую рубаху на Уильяме. — Умоляю, пожалуйста, Уилл... Уи-... Уилл... Пожалуйста, пожалуйста. Не бросай меня. Не оставляй и ты. Пожалуйста, — Генри выскреб эту мольбу из глубин горла. По кусочкам, ложку за ложкой, раздирая глотку изнутри. — Не бросай, не бросай, нет, нет, нет-нет-нет, не-... нет, — через слово всхлипывая, Генри уткнулся в любезно подставленное плечо, бессвязно бормоча что-то. Погладив друга по потускневшим за годы рыжим волосам, Уильям успокаивающе шипел и держал его в своих руках, жалея, что придётся отпустить. — Мне пора, Хен. — Н-нет! Ты не можешь... не м-можешь... — Всё-всё-всё, хватит, тссс. — Уильям будто опомнился, вставая со ступени. Глядя на заплаканную мину Генри, Афтон стащил с себя зелёную клетчатую рубашку, накинув её аккуратным, трепетным движением на возлюбленного. И чужие очи в миг засверкали. С непониманием и в ступоре. После — почернели. В этой безысходной черноте можно было утонуть, и Уилл бы с радостью, со всеобъемлющим обожанием утопился в ней, да не тот случай был. Не то мгновение. Не те, как выражался Генри, обстоятельства. Оставляя старого друга, развалившегося на лестнице, исступлённо рыдать, он поправил тяжеленную сумку и, даже не обернувшись напоследок, покинул, навалившись на шатавшуюся дверь, имение Эмили, не рассчитывая возвращаться сюда когда-либо...

***

... но он вернулся. Конечно. Разумеется. Он ведь всегда возвращается. За пролетевшие три года Харрикейн ни черта не изменился. Такой же серый, невзрачный и пустой. Любопытства ради прокатившись по нему, Афтон не нашёл хоть каких-то намёков на существование в столь прегадком городишке такого восьмого чуда света как заведение с причудливыми аниматронными куклами. Харрикейн стёр эту эпоху, как если бы та была неудачным рисунком. Ничего. Ничего больше нет. Потому-то и пустой. Пус-той. Ничего собой не представляет. И люди здесь глупейшие, противные, убогие. Дышалось тут трудно. Духота, от которой он успел отвыкнуть, прилипла со всех сторон слоями пота. Отчего-то чесались глаза. Имение Афтонов стояло нетронутым. Такое же зловещее, мрачное и... скверное. Поверить сложно. Он провёл в этом городе — и в этом доме соответственно — большую часть своей жизни. И ничего не испытывал. Ничего. Почти. Ведь есть место, которое в чересчур странный период его существования стало настоящим домом. И жители житель этого дома был единственным. Одним на миллион. Был семьёй. Уильям не писал Генри письма на протяжении всех трёх лет. Стыдился ли... или, вероятно, боялся. При том снова и снова находил способы контролировать давнего товарища. Отправлял телеграммы его сестре. Если сталкивался с теми, кто каким-то образом бывал накануне в Харрикейне, Афтон расспрашивал, когда они там были и как долго. Спрашивал, случалось ли нечто шокирующее в городе за минувшие три года? Незнакомцы только пожимали плечами. А сейчас он здесь. Словно этих трёх лет не было вовсе. Обман, фальшивка. Мираж. Вот, чем являлось ускользнувшее бытие. Но скоро станет как прежде. Не понимая, почему эмоции и чувства неустанно скребли в груди по прутьям рёбер, Уилл ещё раз объехал город и перекусил. К тому моменту сумерки опустились на улицы и подкрался вечер. Скрылось палящее солнце. Через час фиолетовый автомобиль припарковался у знакомого домишко с белыми стенами, чёрной крышей и с небольшим, не особо выделявшимся гаражом. Скромно и симпатично. Подобная простота определённо чем-то притягивала. Дом. «Я дома». — подумал Уильям. Стук во входную дверь зазвенел в ушах. Пролетела минута. Посыпалась вторая. Ему не открыли. Он постучал повторно. Нажал дважды на звонок. Ответа нет. В оторопи мужчина глянул в окно прихожей. А там никого. «Отлучился?» — спросил Уильям сам у себя. Рванул в горячем раздражении дверную ручку, а та вдруг взяла и поддалась. Нутро организма имений Эмили встретило незваного гостя мёртвой тишиной. Половицы стонали. Бледно-жёлтые обои блекли; прям на глазах, пока Уильям неторопливо брёл по коридору. — Генри? — позвал он. Очутился в гостиной. На узком диванчике валялся, свисая, скомканный плед. Криво лежала подушка. Новости или развлекательные передачи не мельтешили яркими картинками на экране телевизора. Там был один лишь белый шум. Кухня безмолвна. Второй этаж оставлен. Брошен. Кинут. В остальной части дома, представляющей собой ванную, сортир, прачечную и подвал, свет не горел. — Хен?.. — повторно окликнул Уильям. Ответа нет. По-прежнему. Он вернулся от форточки, ведущей на задний двор, обратно в прихожую. Порыскал взглядом и задержался на плотно захлопнутой двери. Двери в гараж. Чёрт, почему Афтон сразу не сообразил насчёт него? Генри торчит в гараже, оборудованном под мастерскую, внушительную часть своего трудового досуга. Уилл поначалу замешкался: мол, заперто наверняка. Не выбивать же дверь? Но хватило единственного толчка и веса своего тела, чтобы отворить её. Погружённый в полумрак, гараж выглядел зловеще. Тускло светила настольная лампа, углы помещения пожирала тьма. Размеренный «тик-так» заполнял собой этот личный мирок Генри Эмили, сидевшего здесь и сейчас за широким столом. Мирок, из которого он — особенно после случившегося с Шарлоттой и другими детьми — горазд был не вылезать целую вечность. Он прятался. Воображал себе, что всё хорошо. Что всё нормально. С ним, с Розой. С Харрикейном и Уильямом, мать его, Афтоном. Чем такой слабак лучше эгоцентричного выродка?.. Довольно быстро гость отвлёкся от этих муторных рассуждений. Еле ползущий до него свет лампы блеснул на какой-то поверхности, рассекая на секунду материю черноты. Свет отражало что-то, что было Уильяму где-то по грудь. Вслепую он нашарил пристроенную шурупами деталь, потом створки каркаса. Аниматроник. Это аниматроник. Блестело, словно мерцая, что-то инородное... Рука робота? Конечность, вытянутая вперёд? Да. Уильям нащупал механическую кисть. Скрипящие кукольные пальцы, стискивающие... ... что стискивающие? Холодное. Острое. Неправильное. — Генри, — обратился Афтон, вытаскивая из ледяных пальцев машины кухонный нож. — Генри, что происходит? Генри не отвечал, сидя за столом. Ошарашенный Уильям просеменил, озираясь на аниматроника (точнее, на его эндоскелет), к рабочему месту друга и воззрился на знакомую, прелестную физиономию, пускай бледно-серую и осунувшуюся. Нетерпеливо Уилл подступился к нему, с отчётливой грубостью отодвигая стул, на котором восседал мужчина, от стола. — Это я. Это я, Хе-... нож выпал Уильяма точно окатили холодной водой. Красное, тёмно-бордовое... оно обожгло ему веки своим видом. Тёмно-бордовое нечто. Везде. Оно везде. Генри не двигался. Не шевелился, закрывши завораживающие тёплым взором глаза. Губы его товарища слиплись тягучим ужасом, лишившим способности дышать. Уилл шокированно застыл, и кровь отлила от и без того белого лица. Неосознанно он приложил ладони к колотой ране на животе и испачкался кровью. Но поздно. Было поздно. Рука Генри Эмили безжизненно соскользнула, сложенная прежде на коленях, со стола, заваленного чертежами машины — его, Генри, машины; его надежды, его покорного механического слуги, пырнувшего создателя в брюхо, — повиснув в воздухе. Кошмарное, чудовищное чувство пронзило Уильяма в сердце, уже сгоревшее. Обращенное в пепел. Он смотрел. И не понимал. Ничего не понимал, блуждая в панике касаниями по оголённому торсу Генри. Минута. Следующая. Очередная. Сдавшись, убийца рухнул на пыльный, замызганный кровью пол у широкого стола, за которым сидел труп. Подтянув к себе правую ногу, Уилл уронил на колено голову, пялясь на бездыханную шкуру возлюбленного. На том — очки, всегда сползавшие на кончик носа; без конца ломающиеся наручные часы. И расстёгнутая рубашка, сползавшая с правого плеча Генри. Зелёная, в клетку.