Выбор вожака

На следующий день Белый решил, что с него хватит лежания. Боль в боку грызла его тупым зубом, а нога, даже правильно зафиксированная, горела огнем при малейшей попытке опереться на нее. Головокружение накрывало волной, стоило ему поднять голову. Но в его гранатовых глазах горел упрямый, почти неистовый огонь. Он не мог оставаться грузом. Не тогда, когда каждый взгляд, брошенный в сторону кузницы, говорил ему: «нахлебник», «слабое звено», «проблема». Когда Остроухая принесла завтрак — ту же похлебку и кусок сала — он уже сидел, облокотившись о стену, и методично перебирал пальцами швы на одеяле, чтобы занять чем-то руки. — Встать решил? — спросила она, ставя миску. Её взгляд был оценивающим, как у охотника. — Могу помогать, — выдохнул он, избегая её глаз. — Сидя. Чистить что-то. Плетение... что угодно. Остроухая хмыкнула, но в её взгляде промелькнуло нечто похожее на понимание. Не одобрение, но понимание. — Подожди Агвида. Он распределяет задачи. Но Белый не стал ждать. Как только она ушла, он, стиснув зубы от боли, пополз к груде старого тряпья и обрезков кожи в углу. Там же валялось несколько примитивных инструментов — обломок кости, похожий на шило, и тупой нож. Он схватил нож и, вернувшись на своё место, принялся медленно, тщательно соскабливать с внутренней стороны широкого ремня засохшие остатки мездры. Работа была кропотливой, монотонной, от неё уставало зрение и немели пальцы. Но он делал её с фанатичным упорством, будто от качества очищенного ремня зависела его жизнь. Пот выступил у него на лбу, дыхание стало прерывистым, но он не останавливался. Именно так его и застал Агвид, появившийся в дверях беззвучно, как тень. Вожак несколько минут молча наблюдал, как дрожащие, но настойчивые пальцы юноши водят тупым лезвием по коже. Видел, как тот бледнеет, закусывая губу, чтобы не застонать. — Глупо, — наконец произнес Агвид. Его голос в тишине кузницы прозвучал громко, заставив Белого вздрогнуть и чуть не уронить нож. — Ты рвешь едва сросшиеся ткани. От этого ты выздоровеешь не быстрее, а медленнее. Белый не поднял головы, продолжая водить ножом. — Я не могу просто лежать. — Можешь. Потому что я так сказал, — Агвид вошел и выхватил нож из его слабеющих пальцев. — Но раз уж упрямство — твоя вторая натура, найду тебе задачу. Безопасную. Он вышел и через минуту вернулся с большой плетеной корзиной, доверху набитой сухими, ломкими кореньями лопуха и цикория. Рядом бросил каменную ступу и пестик. — Доведи до мелкого помола. Для припарок и отваров. Сиди и толки. Без лишних движений. Это была работа для старика или ребенка. Унизительно простая. Но Белый лишь кивнул, подтянул к себе ступу и принялся методично дробить первый корень. Звук был глухим, ритмичным. Агвид постоял ещё мгновение, глядя на его опущенную макушку, на напряженную линию плеч, и удалился. Он видел в этом упрямстве не только глупость. Он видел стержень. Хрупкий, но стержень. Проверка «на вшивость» пришла позже, ближе к вечеру, и не от Агвида. Когда Белый, оглушенный монотонным стуком и собственной болью, попытался доползти до двери, чтобы вытряхнуть готовый порошок в подготовленную чашу и подышать воздухом, на пороге возник Коготь. Молодой черноволосый волк, в гибридной форме, был похож на сгусток нерастраченной агрессии. Он заблокировал проход, скрестив мускулистые руки, и смотрел сверху вниз. — Ну что, белый червяк, — начал он, и его голос был сладок от притворного любопытства. — Устроился? Мелкой работой занимаешься. Думаешь, этого хватит, чтобы тебя оставили? Чтобы ты стал своим? Белый замер, прижимая корзину к груди. Инстинкт кричал: подожмись, прими позу покорности, не провоцируй. Но что-то другое, холодное и упрямое, поднялось из глубины. Он медленно поднял глаза на Когтя. Не бросил взгляд, а именно поднял и удержал. — Я делаю то, что мне сказал вожак, — тихо, но четко произнес он. — Если тебе не нравится его решение — скажи ему. А мне проход не загораживай. Коготь наклонился, и его нос почти коснулся щеки Белого. Он глубоко вдохнул, улавливая запах. — Пахнешь страхом. И чужаком. Я за тобой слежу. Один неверный шаг, одна попытка шпионить... и я разорву тебя, даже если Агвид будет против. Понял? Белый не отклонился. Он лишь стиснул челюсти так, что заскрипели зубы. — Понял, — сказал он, и в его глазах вспыхнул тот самый гранатовый огонь. — А теперь отойди. У меня работа. Они замерли в немом противостоянии. Коготь искал слабину, панику, слезы. Он видел только упрямую, бледную маску и взгляд, полный не покорности, а вызова. Это было неожиданно. В конце концов, Коготь фыркнул, плюнул почти что Белому под ноги и, с демонстративной неохотой, отступил на шаг. — Работай, червяк. Посмотрим, как долго ты протянешь. Белый выполз, вытряхнул порошок в специальную чашу у стены и, не оглядываясь, пополз обратно. Его спина была прямая, даже в этом унизительном положении. Руки дрожали уже не только от слабости, но и от выброса адреналина, но он снова взял пестик и продолжил тупое, монотонное дробление. Удар за ударом. Он не позволил себе даже вытереть со лба пот, пока Коготь не ушел окончательно, его шаги не затихли вдали. Вечером, когда Агвид принес ужин и свечу, он заметил не только гору мелко истолченного порошка, что было сверх ожидаемого, но и особую, затаенную жёсткость в лице Белого. Ту же жёсткость он видел у раненых волков, которые, истекая кровью, всё ещё пытаются оскалить зубы. — Коготь был здесь, — констатировал Агвид, ставя миску. Это не был вопрос. Белый лишь кивнул, начиная есть. — И? — И он ушел, — просто ответил Белый, не вдаваясь в детали. Он не жаловался. Жалоба — это слабость, а слабость здесь выставлять напоказ нельзя. Агвид молча сел у противоположной стены. Он смотрел, как юноша ест — так же методично и сосредоточенно, как и толок корни. — Упрямство — ресурс исчерпаемый, — наконец сказал вожак. — Трать его с умом. На то, что действительно важно. А не на мелкие стычки с горячими головами. — Что здесь важно? — спросил Белый, впервые посмотрев на него прямо. В его глазах была не просьба о руководстве, а требование чётких условий задачи. — Выживание стаи. Целостность. Дисциплина, — перечислил Агвид. — Коготь — часть этой дисциплины, хоть и шероховатая. Его недоверие — естественно. Ты можешь либо сломаться под ним, либо... сделать его своей частью. Но не сегодня. Сегодня — ешь и спи. Завтра дам новую задачу. Требующую большего внимания, чем толчение. Он снова остался на ночь. Не в той же комнате, но в соседнем помещении, откуда был слышен каждый звук. Белый, укрывшись одеялом, прислушивался к тишине, нарушаемой лишь потрескиванием углей в печурке Агвида и далеким воем ветра. Страх от стычки с Когтем медленно отступал, оставляя после себя странное, холодное удовлетворение. Он не согнулся. Он не заплакал. Он ответил. Это было маленькой, но личной победой. А на дворе, у костра, Коготь бурчал Седо́му: — Видел его взгляд? Как у гадюки. Шипит, а укусить не может. — Может, — хрипло ответил Седо́й, точа свой топор. — Просто ещё не время. Агвид не зря его вытащил. Он что-то в нём видит. Что-то, чего мы пока не замечаем. А тебе, щенок, совет — не суйся. Вожак сам решит его судьбу. Твоя ярость сейчас похожа не на бдительность, а на ревность. Коготь зарычал, но не стал спорить со старым воином. Он лишь мрачно уставился в огонь, чувствуя, как почва под ногами, некогда такая простая и ясная, начинает медленно, почти незаметно смещаться. И в эпицентре этого смещения был худой беловолосый юноша с глазами цвета запекшейся крови, который даже ползая, смотрел на мир так, будто готов был проглотить его целиком.