Потухающая спичка

      Гао Ту хочет умереть.       Нет, не так.       ГАО ТУ ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ.       Это началось еще давно. Еще тогда, когда отец жестоко избивал его мать, еще тогда, когда ему приходилось защищать свою сестренку, которую отец то и дело оттаскивал за волосы.       Ему хотелось умереть, когда он понял, почему ему приходилось таскать этот «ингалятор» на самом деле. Тогда, еще в школе, когда он не успел заглушить свою течку ингалятором и таблетками, к нему пристали какие-то альфы. Они говорили что-то грязное, обсуждали какая же шлюха гуляет по их школе в разгар течке, как сильно она нуждается в членах, раз до сих пор не приняла подавители. Они спустили ему штаны до бедер, нагнули через крышку унитаза и пропихнули пальцы в задницу.       Мерзко. Мерзко. Мерзко.       Гао Ту хотелось умереть, когда какой-то учитель их все таки нашел. Распугал насильников, дал выпить таблеток и даже довез Гао Ту до дома. Он был настолько беспомощным и жалким, что его пришлось волочить на себе. Кажется, от жалости к себе его даже стошнило в той машине - тогда ему никто об этом ничего не сказал.       После этого случая, Гао Ту стал додумать немного больше чем о простом «хочу». Он смотрел на бритву, лежащую у зеркала - так бы было хорошо, если он бы просто провел ей по запястью. Вверх-вниз, вверх-вниз, словно молнию на куртке. А потом все - забвение.       Нельзя. Он зальет пол кровью - его сестре придется выплачивать немоверные счета, ей сейчас нельзя такое позволить.       Гуляя по городу, он часто замечал деревья на отшибах. Деревья с крупными, тяжелыми, крепкими ветвями. Он не хотел думать об этом, но такие мысли приходят вне твоего желания, она просто… появляется.       Просто закинуть веревку на ветку. Затянуть узел. Спрыгнуть можно с этого сука, веревка может затянуться особенно хорошо и все будет быстро.       Нет, нельзя. Это рядом с детской площадкой. Его точно найдут дети - это напрочь испортит их психику. Он не имеет никакого права портить жизнь кому-то.       Он пытался говорить об этом. Правда, он шутил на эту тему с друзьями - те просто крутили пальцем у виска или же смеялись в ответ.       А еще хуже - они считали его «позером». Раз ты так мечтаешь умереть - умри. Зачем об этом говоришь? Ты так много и долго об этом говоришь, давно бы убил себя, а так… просто внимания хочешь, верно?       Но он просто хотел… жить? Да, это было очень иронично. Он видел смысл в смерти, но очень сильно хотел жить. А еще он боялся. Боялся боли - хотя, после тонн инъекций, он ее особо и не чувствовал. Но причинять боль такого рода было тяжело морально, чем физически.       Но было тяжело жить с осознанием, что все вокруг тебя считают слабаком, который неспособен даже на такую банальность, как отнимание у себя жизни.       Тогда он стал резаться. Также опасно, как вскрывание вен, но не так страшно - он же не собирается давить чуть сильнее, чтобы провести поперек и все закончить? Он просто делал себе больно и все.       Когда он понял, что ему светит место в SH, это пришлось прекращать - на собеседовании он должен пройти психиатра и невролога, те бы точно обратили внимание на его порезы, а значит он не сможет получить работу. Не сможет получить работу - не сможет вылечить сестру. Будет еще большим грязным, омежным ничтожеством, что есть сейчас.       И он стал делать все, чтобы получить эту работу. Стал приличным работником, хорошим, старательным. Стал получать большие деньги - в какой-то степени и из-за своего старого друга - Шень Веньлана.       Шень Веньлан - человек, чье имя заставляло его сердце биться чаще еще в школе. Тогда тот красивый, сильный альфа выбрал его - обычного и ничтожного бету для своей дружбы и протекции.       А еще этот альфа ненавидел омег. Он ненавидел Гао Ту даже не подозревая этого. Еще тогда Гао Ту стал ненавидеть себя сильнее - но все таки не сделал ничего, что бы ему помогло умереть. Да и Веньлан бы расстроился, наверное. Они все таки друзья?       Когда он занял все свои мысли работой, лечением и совсем немного - тем самым альфой, на суицид уже времени не хватало. На порезы - хватало, но теперь не на запястьях, а на бедрах, тогда ему было очень очень больно садиться, за что получал все больше насмешек от человека, в которого когда-то был влюблен.       Тогда же он и задумался о психиатрической помощи. Он обращался к врачу.       Ему хватило раза. Он забыл о нем сразу же, как вышел из кабинета. Помнил только то, что на него кричали полтора часа. Кричали, хватали за руки, там что-то происходило. А потом просто шум в голове. Шум, сжатие в груди, мысль «Я хочу умереть», укоренившаяся настолько, что стала преследовать его не менее трех раз за час бодроствования.       Но десять лет хронического суицидального поведения - приговор.       Не бывает такого, что мысли просто пропадают. Все равно, нарезая овощи для салата, набирая лекарство в шприц, проходя по мосту или смотря на высотки - приходит мысль «а что - если?»       Но если не происходит - он продолжает жить, работать, любить и иногда наносить себе увечья.       А потом происходит то, что произошло.       Подсобка, Веньлан, который толкнул его на спину, какой-то жесткий матрас, приглушенное освещение. Сильные руки, сжимающие его запястья, поцелуи на губах, шее, ниже… а потом толчки, сильные, мощные, тяжелые, приносящие такое удовольствие, которое Гао Ту не испытывал еще с детства.       Первые секунды осознания он почувствовал себя даже счастливым. Он был так близок к своему возлюбленному, секс был тоже ошеломительным - впрочем, ему было не с чем сравнивать - Веньлан был у него первым.       Больнее было осознавать, что он трахнул своего любого человека, что был занят. Хуа Юн, прекрасный, нежный, добрый омега, что был всегда добр к нему, всегда помогал, а он вонзил ему настоящий нож в сердце, трахнув его альфу. Это было так мерзко, грязно и до невозможности больно.       А потом произошло еще нечто более ужасное, чем секс с человеком, которого он любил - еще и занятый. Он забеременел. Единого секса хватило, чтобы его бедное, измучившееся постоянным желанием смерти тело - нашло жизнь. Жизнь, которая зарождалась в нем была той, что стала началом конца.       Ребенок внутри не стал стимулом, а стал тем, кто задул догорающую свечу. Сначала ему было больно, тяжело, противно от себя. А Потом что-то изменилось. Теперь ему стало… безразлично? На Веньлана, на Гао Цин, на работу. До жуткого безразлично, до жуткого распланировано.       Сначала - уволился с работы. Придумал какую-то причину, которая хоть и не удовлетворила альфу, но ему было похуй. Сломал симку. Сообщил тетушке-арендодателю, что съезжает через день. Складывает ценные вещи в коробки, пишет тройку писем от руки - сестре, тетушке - извиняясь. И Веньлану - без извинений, просто прощаясь, но почему-то прикладывая справку о своей беременности.       Этим же вечером он крепит веревку, давно припрятанную на крюк под потолком. Переодевается в футболку и шорты, снимает очки. С каждым шагом он с пугающим ужасом осознавал все сильнее, что собирается сделать. И еще пугающе было то, что он очень хотел этого.       Табуретка, веревка. Вдох-выдох. Шаг вперед.       И темнота.