Четыре полумесяца

Они садятся в машину. Чонгук включает двигатель. Снаружи пахнет только что закончившимся дождем, мокрым асфальтом, что блестел и отражал линии жёлтых одиноких фонарей, мимо которых проезжал автомобиль. В салоне внедорожника было холодно, да так холодно, что Тэхён мог видеть слабое облако собственного дыхания в свете приборной панели. Пальцы Чонгука, обычно манящие теплом и немного грубые от работы, сейчас белели от напряжения на кожаном руле. Сорок минут. Сорок минут громкого молчания, если не считать шума проезжающих снаружи машин и дыхания мужчин. Они ехали с дня рождения их друга, Чимина. Пять часов улыбок, лёгких касаний для показательности. Поздравлений имениннику. Сто вопросов и сто ответов на одни и то же от знакомых. «Как ваши дела?» «Планируете детей?» Фарфоровые маски, отполированные месяцами из-за последних событий дали трещину. Тэхён смотрел в окно на проплывающие облака. Он чувствовал холод всем телом изнутри, а не снаружи. На нём был старый, растянутый свитер, купленный в те недели, когда будущее ещё казалось большим и теплым. Раньше бы Чонгук накрыл его пледом и принёс любимое Тэхёном какао с ближайшей заправки, лишь бы парню было легче. Но. Но теперь какао стыло, как и их чувства друг к другу. А тот плед, теплый, с оленями, всё ещё лежал свернутым на заднем сиденье — просто вещь. – Ты можешь сделать хоть немного теплее в салоне? – голос Тэхёна прозвучал тихо, он боялся разбить остатки того, что у них есть. – Я замерз, Гуки. Сначала – в ответ только тишина. Потом Чонгук сделал резкий вдох и на долю секунды прикрыл глаза. На его правой руке, там, где костяшки, виднелся старый, тонкий шрам. Напоминание о ночи, когда мир раскололся. – Нет. Не могу. Даже такое ласковое «Гуки» сейчас не могло остудить и так холодного Чонгука. – Почему? – Тэхён почувствовал, как в горле поднимается что-то горькое. Не ком от боли, не злость, а усталость. – Потому что. Мне нужно, чтобы сейчас было холодно, – голос Чонгука был ровным, монотонным, как будто сейчас они ехали по навигатору и слушали его голос. – Иначе я задохнусь. Машина резко дернулась вправо, съезжая на обочину. Двигатель заглох, наступила очередная тишина, нарушаемая только тиканьем часов на руке. Звук отсчитывал секунды после потери. Тэхён повернулся к нему. В темноте профиль Чонгука был резким, как у статуи – челюсть напряжена, брови нахмурены. – От меня? От нас? – спросил Тэхён, и голос наконец-то дал трещину. – От чего ты задохнёшься, Чонгук-а? Чонгук ничего не ответил, ударив ладонью по рулю. Глухой, сильный удар. Потом ещё один, сильнее. – От нас, – выдохнул он наконец, и это слово повисло в воздухе. – От того, что я не знаю, о чем ты думаешь. От того, что я просыпаюсь и вижу в очередной раз твоё опухшее от слез лицо. От того, что ты ночами уходишь в работу и вино, лишь бы не говорить о том, о чем мы мечтали, о чем планировали. А потом смотришь на меня, как на пустое место. Потому что я... – его голос надломился. – Потому что я уже не знаю, как тебе помочь. Я устал пытаться, и мои чувства уже не могут спасти нас. Он снова ударил по рулю, и на этот раз это был не удар, а начало чего-то. Его плечи затряслись. Чонгук редко позволял эмоциям выйти наружу, но это был не плач, а нечто среднее, животное, полное ярости на себя и боли от Тэхёна. – Я кричу! – голос сорвался на визг, заполнив всю удручающую их тишину. Он бил кулаками по рулю, по себе, по панели, тело содрогалось в немом припадке. – Я кричу тебе все эти годы, а ты не желаешь слышать! Ты погряз в своём собственном горе, хотя это касалось и меня! Но ты решил, что болен только ты от этой новости! Мне тоже тяжело! Слезы текли по его лицу, но он не обращал на них внимания. Тэхён сидел парализованный. Он видел не Чонгука – сильного, надежного, – а своего Куки, мальчика, когда-то уязвимого, испуганного, который боялся. Он понял. Это была все время его тишина. Что своим отступлением в себя он сделал то, чего Чонгук боялся всегда – одиночество. А Тэхён ушёл в себя и бросил его. Он вытянул руку. Просто положил ладонь на сжатый кулак мужа, лежащий на руле. Первое осознанное прикосновение за последние месяцы. Чонгук замер. Рыдания стали тише, превратившись в прерывистые всхлипы. – Я слышу, – прошептал Тэхён. – Я просто… потерялся. Я просто боялся, что сломаю то, что ещё осталось от нас… после потери ребёнка. Он озвучил то, что не оглашалось последние полгода вслух. – Я не смотрю сквозь тебя, – сказал Тэхён, глядя на их руки. – Я вижу только тебя, всё это время. Просто иногда так больно, что... – он не договорил. Чонгук медленно разжал кулак. В тусклом свете фонаря Тэхён увидел на его ладони четыре красных полумесяца — кровавые следы от ногтей. Он перевернул руку, и Тэхён коснулся её. Их пальцы сплелись – холодные, дрожащие. Это было не обещание, а признание: моя рана касается твоей. – Поехали домой, – тихо и разбито сказал Чонгук. – Поехали домой, – согласно кивнул Тэхён, но руку оставил. Он завёл двигатель. Никто не разговаривал оставшуюся дорогу, но тишина между ними теперь была другой. Не пустотой, а раной, которую только что вскрыли. Болезненной, но живой. Это было не счастьем. Это стало признанием катастрофы. Но в этом крике, наконец услышанном, был шанс. И сейчас этого было достаточно. Пока.