Между нами тишина

Июнь, 1985 года, Казахстан Поздний вечер. Старая пятиэтажка, что уже разваливается на глазах. Тёплый свет в комнате и два подростка, что сидят на подоконнике, опустив ноги вниз в открытое окно. Район сам по себе старый, что подтверждают здания вокруг. Улицы с большим количеством маргиналов и пьющих людей, возможно и употребляющих, кто знает. Одним словом его можно описать «неблагополучный». Советская площадка во дворе неприятно издаёт скрип, краска на ней давно стёрлась и открыла вид на металл. Единственное, что украшало это место — статные, широкие тополя, красивые и пышные. Теперь почти полностью состоят из пуха. Июньский ночной ветер слегка обдаёт холодком паренька в лёгкой футболке и это заставляет его поёжиться. — Прохладно уже, не хочешь спуститься внутрь? — спрашивает шатен, с видной усталостью на лице, смотря на своего друга. — Я хотел тебе сказать, что… — вдруг всё зазвенело и послышался звук бьющихся чашек сливающийся с истошным криком ребёнка, где-то в соседней квартире, но этого хватает, чтобы парни на пару секунд замолчали, — кажется накосячил, маленький глупый мальчик. — парень, с ссадинами на лице, усмехнулся и спрыгнул с подоконника. — Забей, Хани. Пошли на кухню, вижу ты уже мурашками покрылся. Эта надуманная забота заставляет сердце юноши биться сильнее и он спускается вслед за другом. — Ты хотел, что-то сказать. — произнёс он опустившись на пол. — Передумал. Минхо уходит на кухню. Джисон не сразу понимает, что только что произошло. Сейчас он должен быть дома, а не сидеть у друга в такой поздний час. Сразу вспоминает, что изначально его привело в эту квартиру. Поэтому парень плетется до комнаты, где уже начинает истошно свистеть чайник. Горячая вода разливается по кружкам. — Мне зелёный, — Хан не успевает приземлиться на стул, как перед ним оказывается кружка любимого зелёного чая. — Спасибо… Минхо настраивает радио, что стоит на маленьком холодильнике и садиться за стол напротив Джисона, изучая грустным взглядом, будто уже знает, что тот собирается сказать. Из приёмника начинает играть спокойная мелодия. — Так вот, я не закончил, — начинает говорить, отпивая горячий напиток, — мне придётся уехать,— он выдержал паузу в несколько секунд и продолжил —  но ты не останешься один...я... — …но без тебя, просто никто — еле слышно шепчет парень напротив. — Что ты сказал? Я не услышал. — М? Просто песне подпеваю, — отмахнулся Минхо и отвернулся в сторону окна. — и когда ты уедешь? Джисон прислушивается к мелодии и через пару строк узнает любимую музыкальную группу своего друга. Песни одной рок группы сопровождали все лучшие и худшие моменты их дружбы. Посмотрев на Минхо, что в данный момент сидел с закрытыми глазами и слушал песню, он нервно покусывает свои губы и не решается продолжить разговор. Как будто если прямо сейчас скажет слово, то нарушит ненадолго сложившееся спокойствие. А Минхо нет в этой комнате, он уже не находится рядом с другом детства. Он провалился в свои мысли, которые подтверждали самые худшие сценарии. По щеке неожиданно покатилась крупная слеза. — Минхо? Ты плачешь, — это был не вопрос, просто констатация факта. Рыжеволосый смахнул слезинки и улыбнулся уголками губ. — Хани, я знаю, что это не твоя прихоть, — парень остановился, обдумывая следующие слова. — так будет лучше, главное, чтобы с тобой все было хорошо. Джисон не смог допить чай, поэтому стал собираться домой, или же не мог смотреть на то, как близкий человек буквально рушится изнутри, ведь он знает, почему Минхо так не хочет отпускать его. И дело не только в  привязанности, но ещё и в страхе за собственную жизнь. Джисон был единственным, кто мог успокоить и отвлечь парня от страданий существования. Был единственным крючком за светлое будущее. Был, пока не ошарашил новостью о переезде семьи в другую страну. Только он знал, что происходит в семье друга, знал, как тот боялся оставаться наедине с людьми, которые должны заботиться друг о друге. Знал, как он боялся оставаться наедине с самим собой. Но сделать в силу своих лет ничего не мог.    В спешке покидая квартиру он услышал из приёмника ужасно давящую и напрягающую мелодию без слов и застыл. Она так и навевала отчаяние и подчёркивала безвыходность ситуации. От неё хотелось сбежать, как можно скорее.   — Я буду надеяться, что мы ещё встретимся. — сбито и неразборчиво произнёс Минхо и обнял на прощание. Джисон взглянул в глаза напротив и увидел в них застывшие слезы, которые так отчаянно кричали «не оставляй, не оставляй меня, пожалуйста». — Прости, я ничего не могу сделать. — последнее, что он сказал перед тем как уйти. И вот Минхо вновь остался один в такой неподходящий момент. Он опускается разбитыми коленями на пол, упираясь головой в скрипучие доски. В голове одна навязчивая мысль: «мне никто не поможет». А ему действительно никто не поможет. Он сидит в таком положении достаточно долго, пытаясь избавиться от давящего кома в горле. Ведь через пару часов, должны вернуться его «родители». И он не знает, доживёт ли до следующего утра.

***

Джисон не понимал, сколько времени пробежал, но каждую секунду ему хотелось лишь одного — оказаться под защитой своего дома. Условия на улице ухудшались с каждой минутой: дым от покрышек, поднимающийся чёрными клубами, крики и ругань с соседней улицы заставляли сердце биться быстрее. Он знал, что здесь, в этом неблагополучном районе, каждый шаг может стоить ему слишком много. Ноги не слушались, но он заставлял себя бежать дальше, игнорируя ощутимую боль в лёгких. Зубы словно сами собой закусили губу до крови, но он не мог себе позволить остановиться. В сознании проносились картины — образы своих родителей, их беспокойные и перепуганные лица, когда он так поздно вернётся в дом. Они всегда говорили избегать этих мест, избегать людей, утопающих в алкоголе и гневе. И самое больное, они настаивали на прекращении общения между парнями. Ведь, что может хорошего дать парень, который постепенно гниёт в том социальном окружении? Конечности бесцельно носили по запутанным улочкам. За спиной раздавались звуки стычек, слышались восклицания пьянчуг и крики тех, кто, как и он, оказался здесь по ошибке. В голове лишь одно: «Надо выбраться. Надо добраться до дома». Сквозь улицы, полные мусора и запущенного жилья, он мчался вперёд. Благоухающие ветки тополей, которые хаотично росли среди разбитого асфальта, напоминали о том, что жизнь все же существует даже в этих условиях, но Джисон не замечал их красоты. Единственным желанием было добраться целым, отдохнуть и забыться. Наконец, он достиг границы между миром неблагополучия и привычным, безопасным домом. Улицы становились все знакомее, и с каждой минутой он чувствовал освобождение, хотя по телу по-прежнему пробегала дрожь. Сжатые в кулаки пальцы постепенно расслаблялись. Ни одно здание не выглядело таким приветливым, как его родной дом. Вдруг пришло осознание, что в случае чего, если бы он не вернулся, родители чувствовали бы себя потерянными. Пробежал ещё пару шагов до двери, ладонь дрожала, пока он нажимал на дверную ручку. На пороге встретил испуганный взгляд матери, а рядом стоял отец с глубокими морщинами на лбу. Их тревога была на лицо. — Джисон! — воскликнула мама, сразу же бросившись к нему. — Где ты был? Мы так волновались! Парень, нахлебавшись прохладного воздуха, почувствовал, как слезы подступают к глазам, но стиснул зубы, сдерживая их. Он снова здесь. Он в безопасности. — Все в порядке, — бросил он, обнимая мать, — я просто был... немного на улице. Отец наклонился к нему, со взглядом полным беспокойства. — Тебя никто не тронул? Мальчик не мог найти слов, лишь качал головой, выбрасывая прочь мысли о том, что произошло, потому что здесь, в доме, он мог быть самим собой, вдали от страха и насилия, которых так старательно избегал. Он наконец-то вернулся.

***

Собирая вещи в комнате Джисон нашёл фотографию, на ней был запечатлён момент, как они со своей компанией прыгали по гаражам, все такие счастливые.  День был солнечным, а небо ярко-синим без единого облачка. Они стояли на крыше старого гаража, руки на весу, смеясь и крича от счастья. Время, застывшее в этом моменте, казалось, навсегда останется беззаботным и светлым. В центре снимка выделялся Минхо с его яркой улыбкой, так и манившей к себе. Небольшие ссадины на носу играли в солнечных лучах, а глаза светились радостью, которая была недоступна ему в другие моменты жизни. Он был в тёртых джинсах и простой футболке, на фоне горбатых гаражей и мрачных зданий, которые всегда казались ему чуждыми. В тот день они были свободными, парящими фантазёрами, забывшими о своих переживаниях. Джисон помнил, как они вместе смеялись, когда кто-то из друзей поскользнулся и едва не упал, разбившись о бетонный склон. Тогда Минхо, на мгновение став самым ловким из всех, юрко перехватил его, чем вызвал бурю смеха и одобрительных вскриков. Эти моменты были ему дорогими — настоящей дружбы, соединённой нитями беззаботного детства. В этом кадре, среди смеха и беготни, Джисон ощущал, что они были единым целым, семьёй, в которой не было места для страхов и потерь. Все выглядели такими счастливыми, полными надежд. Это было преддверием подростковой жизни, когда впереди столько возможностей, и так много планов на будущее. Смотря на фотографию, Джисон вновь переживал те мгновения — запах свежего воздуха, тепло солнца на коже и чувства полной свободы. Он понимал, что каждый из них скрывал своё горе и страдания, но на запечатлённой фотографии, это не имело значения. Минхо выглядел так, словно ему ничего не страшно, и именно в такие моменты Джисон жаждал, чтобы этот дружеский настрой продолжался вечно. Но реальность оставила свои следы, и теперь на месте этой жизнерадостной юности стояли проблемы, ночные страхи и токсичная обстановка. Джисон почувствовал, как сердце сжалось, придавая фотографии почти трагический подтекст. Глубоко вздохнул, разрываясь между тем, что было, и тем, что есть сейчас. — Как же я хочу вернуться к этому, — тихо промолвил он, не осознавая, что говорит это вслух. Внутри зажглась искорка надежды, что, возможно, они смогут вновь стать такими же счастливыми, как на этом снимке. Ещё пару мгновений любовался фотографией, когда в комнату тихо вошла мать. Женщина выглядела взволнованной, с лёгкой морщинкой на лбу, что выдавало стремление найти правильные слова. — Джисон, — начала она, прищурив глаза от света, падающего из окна. — Нам нужно поговорить. Парень взглянул на неё, сжимая фото в руках: — Что случилось, мам? — Мы все таки договорились насчёт нового жилья. Такая бабушка заносчивая, еле с ней договорилась, — нервно посмеялась женщина. —  Я думаю, это... это может быть хорошей возможностью для нас. Ближе к центру, с лучшими школами и... — она сделала паузу, выбирая слова. — Наверное, с лучшими соседями. Парень отложил фотографию в сторону, внимая каждому словом. — Но, мам, я не хочу переезжать! — отчаянно воскликнул он. — Я не могу просто так оставить всё... Я не могу оставить Минхо! Он мой лучший друг! Мать покачала головой, печально смотря на сына. — Я понимаю, как тебе тяжело. Но это решение, которое мы, как семья, должны принять. У нас будут новые возможности, новые друзья... — Нет! — перебил её, в голосе проскользнула паника. — Неужели ты не понимаешь? Мы с Минхо прошли через столько всего. Мы всегда были вместе. Это не просто друг, он как брат для меня. Парень поднялся с колен, глаза заблестели от эмоций. — Пожалуйста, мам, давай заберем его с собой! Я не хочу уезжать без него! Я не могу начинать заново, зная, что он остаётся здесь. Женщина вздохнула, печаль отразилась на лице. — Я знаю, это трудно. Но мы не можем забрать чужого ребёнка с собой, Джисон. Это невозможно. У каждого своя жизнь, и иногда нам надо двигаться дальше, даже если это причиняет боль. Джисон почувствовал, как пересохло в горле. Слова матери были для него словно леденящий душу холод. — Мам, ты не понимаешь, он единственный, кто действительно понимает меня. Я не хочу терять его! Женщина глубоко вздохнула и подошла ближе, обняв его. Джисон почувствовал, как весь мир уходит на второй план, оставаясь лишь в этой искренней, тёплой поддержке, но от этого не стало легче. — Я за тебя переживаю, — прошептала она, гладя по спине. — Я сама потеряла многих друзей, когда переходила из школы в школу. Я знаю, как это больно. Но жизнь продолжает подкидывать испытания, и именно эти испытания делают нас сильнее. Казалось, что её сочувствие только увеличивает его страдания. — Но это не должно быть так! — пробормотал он, вырываясь из объятий. — Мы же можем пытаться сохранить нашу дружбу, даже если я перееду? Мы можем писать друг другу, я могу приезжать в гости… — Я знаю, ты это можешь. Но будь честен с собой. Время, расстояние, все это играет свою роль. Мы не всегда можем вернуться к тому, что было. Глядя ей в глаза, мальчик вдруг понял, что мечтам о том, чтобы все осталось как прежде, не суждено сбыться. Он почувствовал, как слезы подступают к глазам. — Я не хочу этого. — голос стал тихим и хриплым. — Я не хочу терять его. Мать снова обняла, надеясь, что это утешение сможет облегчить боль, но, когда Джисон смотрел в окно, он понимал, что с каждым днём, проведённым вдали от Минхо, он теряет частичку себя.

***

Он ушел. Просто взял и ушёл. Сначала он не верил. Лежал на холодном полу, согнувшись в три погибели, а в груди было так пусто, будто кто-то вычерпал оттуда все до последней капли. Минхо ждал, что он развернётся. Что это шутка. Поймёт, что не может так оставить его и вернётся. Но улица молчала. А потом опустела совсем. Первые дни он был как робот. Ходил по комнате, натыкался на вещи, которые напоминали о нем: забытая на столе гитара, книга, которую они не дочитали. Каждый предмет был как нож. Он убрал все в коробку и засунул под кровать, но от воспоминаний не спрячешься. Они витали в воздухе, густыми и удушающими, как смог. Пытаясь привести себя в чувства. Говорил себе, что жизнь продолжается. Что сильный, что справиться. Но это были просто слова, пустые и безжизненные, как шелест сухих листьев. Без него все стало серым и плоским. Звуки приглушались, краски потускнели. Рыжеволосый был как аквариумная рыбка, выброшенная на берег, пытался дышать, но не мог. Будущее, которое ещё недавно казалось таким ярким и полным возможностей вместе с ним, теперь было похоже на длинный, тёмный, бесконечный туннель без единого лучика света в конце. И самое страшное было осознание: его больше никто не спасёт. Джисон был щитом. Его присутствие, его уверенность, его смех, все это как-то отталкивало от мыслей о родителях, делало их менее ядовитыми. Он был островком безопасности. А теперь остров утонул, и он остался один в открытом океане, а на горизонте сгущалась буря. Буря по имени «родители». И она пришла, как всегда, неожиданно и с грохотом распахнутой двери. Минхо сидел на полу, обхватив колени, и просто смотрел в стену, пытаясь ни о чем не думать. Но этот звук – пьяные голоса, громкие, карикатурно-развязные, вогнал в ледяной штырь страха. Сердце тут же сорвалось с места и заколотилось где-то в горле, сухо и часто. Он замер, стараясь даже не дышать, по детской, наивной надежде: «А вдруг пройдут мимо?» Но нет. Шаги замерли у двери. Скрипнула ручка. В проёме возникла фигура отца, перекошенная в пьяной усмешке. — А, наш философ на самоизоляции! — голос громкий, как удар жестью по уху. — Опять миражи свои ловишь? Или ждёшь, пока принц на белом коне за тобой заедет? Минхо не ответил, просто вжался в пол, чувствуя, как по спине бегут мурашки. В дверях появилась мать, её глаза блестели мутным стеклом. — Какой принц? — она фальшиво рассмеялась. — Кому он такой нужен? Слюнтяй, сопли распустил из-за того, что дружок свалил. Каждое слово как тычок раскалённой иглой. Чувство, как внутри все сжимается в тугой, болезненный комок. Хотелось закричать, что Джисон не просто «дружок», что он был всем… Но слова застревали в горле комом беспомощности. Отец неуверенно шагнул к нему, нависая тёмной тучью. От него пахло перегаром и чем-то едким, от чего сводило желудок. — Чего молчишь? — он наклонился к парню, и дыхание обожгло щеку. — Обиделся? А кто тебя, обиженного, кормить будет? Кто квартиру за тебя оплачивать будет? Твой мальчик — ебланчик? Да он тебя уже забыл, в своём новом городе новых друзьяшек найдёт получше тебя. — Перестаньте… — выдохнул он, а голос прозвучал жалко и тонко, как у затравленного зверька. — О, заговорил! — взвизгнула мать. — «Перестаньте»! Слышишь, отец? Он нам указания даёт! А ну-ка встал, когда с родителями разговариваешь! Отец грубо схватил за руку и дернул. Едва удалось удержаться на ногах. — Смотри на меня, когда я с тобой говорю! — он тряхнул так, что зубы щёлкнули. — Весь в себя, как тля. Друга потерял? А у меня работа тяжелая, я теряю там здоровье свое, а ты тут по мальчикам рыдаешь! Неблагодарная сволочь! Слова сливались в ядовитый, оглушающий поток. Они кружили вокруг, как стая хищных птиц, выклёвывая последние кусочки чего-то живого внутри. Он чувствовал, как по щекам текут предательские слезы, но вытереть их не было сил. — Он… он вернется… — прошептал в каком-то последнем, отчаянном порыве самозащиты. Это была ошибка. Мать громко фыркнула, а отец разжал пальцы, и мальчик рухнул обратно на пол. — Не возвращаются за тем, что никому не нужно, — сказала мать ледяным тоном, глядя сверху вниз с таким презрением, что захотелось провалиться сквозь землю. — Твоё место вот здесь, на полу. И запомни: никто и никогда за тобой не придёт. Ты наша вечная обуза. И наш крест. Они повернулись и вышли, оставив дверь открытой, было слышно как громко смеются в гостиной, словно только что от души пошутили. А он так и остался сидеть на полу, в луже своего унижения, отчаяния и горя. Их слова жгли сильнее любых побоев. «Не возвращаются только за тем, что никому не нужно». «Ты наш крест». И самое ужасное, он знал – они правы. Джисон был единственным шансом, и он уехал. А Минхо остался. В этой клетке, с этими людьми. Навсегда.

***

После того вечера дверь в комнату захлопнулась не только физически. Она захлопнулась внутри парня. Он перестал слышать их голоса, теперь это был просто далёкий, неприятный шум, как гудение мух за стеклом. Их слова больше не ранили остро, они отскакивали от какой-то новой, толстой и одеревеневшей скорлупы, что наросла на душе. Предательство Джисона... нельзя назвать это иначе. Знал в каком аду он живёт. Видел синяки под глазами от недосыпа и слез, слышал, как вздрагивал от каждого хлопка дверью. Он обещал, что всегда будут вместе, что когда-нибудь сбегут. И он уехал. Оставил здесь одного. Своим бегством подтвердил все, что говорили родители: «Я — ничто. Я — обуза. Меня нельзя любить. Со мной невозможно быть.» В Минхо умерла последняя надежда. А вместе с ней способность чувствовать. Словно стал жить на автомате. Тело двигалось, выполняло функции, но внутри была только густая, безвоздушная пустота, как в открытом космосе. Иногда он ловил себя на том, что часами смотрит в одну точку на обоях, и не мог вспомнить, о чем думал. Мысли разбегались, не желая складываться во что-то целое. Словно мозг, чтобы не сойти с ума, самоуничтожался. Рутина стала циклом боли и страха. Утро. Просыпался не от будильника, а от звука их голосов. Каждое утро сдавленное, пьяное бормотание или, что хуже, звенящая, раздражённая тишина, предвещающая взрыв. Выходил из комнаты только тогда, когда слышал, что они ушли на работу. На кухне ждали крошки на столе и пустые бутылки. Иногда грязная посуда в раковине с приказом «Убрать, пока мы не вернулись». Но он не всегда успевал. Наказание следовало незамедлительно. День. Он стал тенью. Передвигался по квартире бесшумно, прижавшись к стенам, стараясь не дышать. Каждый скрип половицы отзывался в висках паникой. Научился различать шаги на лестничной площадке: тяжёлые, неуверенные шаги отца и быстрые, резкие — матери. Это был сигнал. Сердце начинало колотиться, живот сжимался в спазме. Он замирал в своей комнате, стараясь стать невидимым. Вечер. Это была лотерея. Иногда они валились спать, и тогда наступала короткая, выстраданная передышка. Но чаще начинался ад. Они искали повод. Всегда. Невымытая чашка. Пыль на комоде. Его «неправильный», по их мнению, взгляд. — Что ты на меня так смотришь? Ненавидишь? — могла сипло спросить мать и, не дожидаясь ответа, шлёпнуть по лицу зажатой в руке расчёской. Удар металлическими зубьями оставлял на щеке красные полосы, которые потом синели. Отец был грубее. Он хватал за шиворот, тряс, как тряпичную куклу, мог ударить головой о косяк двери «чтобы мозги встали на место». Часто он бил по спине, по рёбрам, местам, которые не видны под одеждой. После таких «воспитательных процессов» ночью лежал на кровати и боялся пошевелиться: каждый вдох отдавался острой болью в груди, а на теле проступали сине-багровые пятна, похожие на карту неизвестных, жестоких стран. Он почти перестал есть. Во-первых, еда часто была как наказание: «Раз ты себя так ведёшь — останешься без ужина». Во-вторых, постоянный комок тревоги в горле не давал ничего проглотить. Когда изредка заставлял себя жевать кусок хлеба, чувствуя, как сводит скулы. Смотря на своё отражение в тёмном окне по ночам, видел незнакомца: впалые щеки, тёмные круги под глазами, которые казались огромными на осунувшемся лице. Кожа приобрела нездоровый, землистый оттенок. Волосы стали тусклыми и ломкими. Он перестал быть ребёнком. Стал существом, чья единственная задача выжить до следующей минуты, не привлекая к себе внимания. Мир сузился до размеров этой квартиры, наполненной запахом алкоголя, агрессии и страха. И он был уверен, что это навсегда. Потому что тот, кто обещал быть спасением, оказался всего лишь миражом. Теперь не на что было надеяться. Только терпеть или сломаться окончательно. Тишина в комнате была обманчивой. Пока парень стоял у окна, на котором раньше они сидели чуть ли не в обнимку и рассматривали звезды, смеялись до боли в животе и мечтали о совместном будущем, какое могли представить себе дети. Стекло было холодным, а за ним медленно опускался вечер, окрашивая серый город в синие, тоскливые тона. Где-то там сейчас он. Смеётся, живёт, дышит полной грудью. Мир Джисона — это громкая музыка за окном быстрой машины, огни, которые не гаснут, и люди, которые не бьют словами, как кулаками. А мир Минхо — это тиканье часов в полной тишине. Это вечное, выматывающее ожидание следующего взрыва, следующей грубой руки, следующей пьяной насмешки. Это знание, что дверь вот-вот распахнётся, и всё повторится снова. Пока он зажигает новые огни, Пока его мир летит вперёд, не зная тормозов, Пока он не вспоминает, не оборачивается... Он застыл здесь, в этом аквариуме боли. И каждый мой день — это просто отсчёт времени до того, как рухнет дверь. Это не жизнь. Это пауза. Длинная, мучительная пауза, в которой нет ничего, кроме тяжёлого дыхания страха и воспоминаний, которые давно пора бы стереть. Пора стирать. Пора гасить этот тусклый свет в себе. Пора понять, что надеяться больше не на кого. И когда внизу на парковке заурчал знакомый, пьяный мотор, а сердце привычно и жалко заколотилось, в голове пронеслось лишь одно: Пора кончать с этим. С этим ожиданием. С этой болью. С этим «пока», которое длится целую вечность. Пора