Между нами тишина

Снег стучал по стеклу комнаты Джисона, выписывая замысловатые, тут же расплывающиеся узоры. Он сидел на подоконнике, прижав лоб к холодному стеклу, и смотрел, как по снежному асфальту внизу плывут размытые огни фонарей и машин. В руке зажал старую, потёртую на сгибах фотографию. Они с Минхо, лето, гаражи. Оба загорелые, с сияющими глазами, обнявшись, щурятся от солнца. Казалось, что их смех, беззаботный и громкий, можно услышать, просто прикоснувшись к бумаге. В дверь постучали негромко, но настойчиво. Джисон даже не пошевелился. — Джиз? Ты там? — послышался голос Феликса из-за двери. — Открывай, я с вкусняшками. Джисон молча слез с подоконника и открыл дверь. Феликс стоял на пороге, весь мокрый от дождя, с двумя пакетами из ближайшего гастронома. С него капало на пол, но он сиял своей обычной, неистребимой улыбкой. — Ну и денёк, а? Прямо как в каком-нибудь депрессивном английском романе, — заявил он, протискиваясь внутрь и скидывая мокрую куртку. — Привет, родители! — крикнул он в сторону гостиной, откуда доносились приглушённые голоса телевизора. — Привет, Феликс! — донёсся ответ матери. — Иди, согревайся! Феликс прошёл в комнату Джисона и выложил на стол содержимое пакетов: пачку чипсов с крабом, бутылку «Колы», два шоколадных батончика и, как финальный аккорд, огромную пиццу «Пепперони». — Пищевая терапия, — объявил он торжественно. — Лучшее лекарство от зимней хандры и прочей... всячины. Джисон молча наблюдал за ним. Он выглядел истощённым, под глазами были тёмные круги. — Я не голоден, — тихо сказал он. — А я голоден как волк, — парировал Феликс, уже разрывая упаковку от пиццы. — И ты будешь есть. Хоть кусочек. Иначе я буду обижаться. А когда я обижаюсь, я начинаю говорить по-немецки очень громко и сердито. Твои родители будут в шоке. — Он сунул Джисону большой, жирный ломоть пиццы, с которого тянулись длинные нити сыра. Джисон машинально взял. Запах действительно был аппетитным. — Спасибо, — пробормотал он. — Не за что, — Феликс откусил от своего куска и с наслаждением зажмурился. — Боже, как же хорошо. Знаешь, я тут подумал... Нам надо сходить на тот новый фильм, про космос. Говорят, спецэффекты — огонь, или на квест. Лина как раз хотела сходить на какой-то жуткий, про заброшенную психиатрическую больницу. Джисон молча ковырял пиццу. — Я не знаю, Ликс. Мне как-то не до развлечений. Феликс перестал жевать и посмотрел на него серьёзно. — Слушай, Джиз. Я всё понимаю. Правда. Но... ты не можешь вечно сидеть тут в четырёх стенах и смотреть на фотографии. Это... это не поможет. — А что поможет? — голос Джисона прозвучал сдавленно. — Сделать вид, что ничего не было? Что я не писал ему писем? Что он не... — он замолча, не в силах договорить. — Он не ответил, — тихо закончил за него Феликс. Он отложил пиццу и пододвинулся ближе. — Да, Джиз. Он не ответил. И это полный отстой. Это жестоко и несправедливо. Но... — он вздохнул. — Может, оно и к лучшему. Джисон резко поднял на него глаза. — К лучшему? Как это может быть к лучшему? — Ну, подумай сам, — Феликс развёл руками. — Этот парень... Минхо. У него были серьёзные проблемы, да? Дом... не очень. А потом он просто взял и исчез. Чанбин сказал, «как сквозь землю провалился». Это же не похоже на счастливый финал, правда? Может, там такая история, в которую тебе лучше не впутываться. Может, он... — Феликс искал слова, стараясь быть тактичным, — ...просто не из той оперы. И его молчание... может, это не потому, что он тебя ненавидит. А потому, что у него своя война, на которую тебя пускать нельзя. И он...просто отпустил тебя. Джисон слушал, и в глазах мелькало непонимание, боль, а потом слабая, слабая искра какого-то нового взгляда. — Ты думаешь? — Я не знаю, Джиз. Я не гадалка. Но я знаю одно: ты здесь. В Москве. У тебя есть жизнь. Она, прости за пафос, всё ещё ждёт тебя. У тебя есть я и Лина. И Рита, которая, кстати, спрашивала о тебе. Все мы тут. А его... его нет. И, видимо, не будет. Он положил руку на плечо Джисона. — Он не вернётся, друг. Пора двигаться дальше. Не потому, что ты его предаёшь. А потому, что иначе ты похоронишь себя заживо вместе с этими ожиданиями. А ты этого не заслуживаешь. Джисон опустил голову. Слёзы снова подступили к горлу, но на этот раз это были слёзы горького, болезненного принятия. — Мне так тяжело, — выдохнул он, и голос дрогнул. — Кажется, я всё время жду, что телефон зазвонит или в дверь постучат... — Знаю, — тихо сказал Феликс. — Знаю. Но это пройдёт. Не сразу, но пройдёт. А пока... пока давай просто поедим эту божественную пиццу и посмотрим какой-нибудь тупой боевик, где всё взрывается и никто не мучается душевными терзаниями. Договорились? Джисон смахнул предательскую слезу с ресниц и кивнул. — Договорились. Откусил от своего куска пиццы. Она была вкусной. Это был маленький, но шаг. Следующие недели Феликс стал не просто другом, а самым настоящим проводником обратно к жизни. Он не давил, не торопил, но был всегда рядом, ненавязчиво вовлекая в обычную жизнь. Они стали чаще тусоваться втроём: Феликс, Лина и Джисон. Лина, с её острым умом и ироничным взглядом на мир, оказалась именно тем, что было нужно. Она не лезла с расспросами, не пыталась утешать. Просто была рядом, и её присутствие было... лёгким. Как-то раз они сидели в маленьком кафе недалеко от школы, пили капучино и обсуждали предстоящую контрольную по истории. — Я просто не понимаю, зачем нам все эти даты крестьянских восстаний? — стонал Феликс, откинувшись на спинку стула. — Я не собираюсь поднимать восстание! Я собираюсь быть мирным архитектором и строить красивые дома. Мне важно знать про несущие нагрузки, а не про то, когда какой-то Степан Разин решил погулять по Волге. Лина фыркнула, помешивая ложкой пенку в своей чашке. — Это нужно, чтобы ты, мой дорогой будущий архитектор, понимал, на какой почве ты собираешься строить свои красивые дома. А почва у вас, знаешь ли, непростая. Исторически. — О, великий философ изъяснилась, — парировал Феликс, но улыбался. — Джиз, вступись! Ты же у нас главный по истории. Джисон, который до этого молча слушал их препирательства, вздрогнул. — А? Ну... Лина в чём-то права. История — это про причины и следствия. Без прошлого нет настоящего. — Вот! — торжествующе сказала Лина, указывая на него ложкой. — Слышишь? Нет настоящего. Поэтому учи даты. — Предатель, — беззлобно бросил ей Феликс, а потом перевёл взгляд на Джисона. — Кстати, о настоящем. Завтра собираемся в «Квант», поиграть в приставку. У Риты как раз новые гонки появились. Присоединяйся. Джисон почувствовал лёгкий укол тревоги. Выход в свет, чужая квартира, люди... — Я не знаю... У меня куча домашки... — Домашку сделаем вместе, — не отступал Феликс. — После школы ко мне. Сделаем, а потом развлечения. Ты же давно хотел посмотреть на ту самую легендарную коллекцию дисков Риты. — Правда, приходи, — мягко добавила Лина. — Будет весело. Только мы трое... ну, и Рита. Джисон колебался. Старая привычка, отказаться, уйти в себя, в свои книги, была сильна. Но он посмотрел на их ожидающие лица. На Феликса, который был готов тащить его за собой хоть на край света. На Лину, которая смотрела на него с пониманием, без капли жалости. — Ладно, — сдался он. — Только ненадолго. Феликс сияюще улыбнулся. — Отлично! Вот и славно. Вечер в квартире Риты прошёл на удивление спокойно и по-домашнему. Девочка оказалась гостеприимной хозяйкой. Их встретил уже не Олег Петрович, а сама Рита, и в большой гостиной пахло свежей выпечкой. — Папа на работе, — сообщила она, проводя их внутрь. — Так что чувствуйте себя как дома. Только, пожалуйста, не устраивайте погром. Ребята играли в приставку, спорили из-за контроллеров, смеялись над ужасным прохождением Феликса. Джисон сначала чувствовал себя скованно, но постепенно расслабился. Здесь было тепло, уютно и безопасно. Никто не спрашивал его ни о чём. Они просто были компанией подростков, проводящих время вместе. В какой-то момент Рита села рядом с ним на диван, пока Феликс и Лина яростно сражались на экране. — Как ты? — тихо спросила она. — Феликс говорил, что ты... что у тебя были некоторые проблемы. Джисон встрепенулся. Он не ожидал такого прямого вопроса. — Всё нормально, — буркнул он, опуская глаза. — Уже... лучше. Рита кивнула. — Я рада. Знаешь... — она замолчала на мгновение, подбирая слова. — Иногда люди уходят из нашей жизни. И мы никогда не понимаем до конца, почему. Но это не значит, что жизнь на этом заканчивается. Просто... появляется место для кого-то нового. Она не смотрела на него, а играла с бахромой на диванной подушке. Джисон понял, что она говорит не только о нём. Возможно, у неё самой был подобный опыт. — Спасибо, — тихо сказал он. — Я... я стараюсь так думать. Она улыбнулась ему, и в улыбке была искренняя поддержка. — Молодец. А теперь иди и спасай Феликса, а то Лина его уже в кювет десятый раз загоняет. Он сейчас контроллер сломает от злости. Джисон фыркнул и взял запасной джойстик. — Давай, команда, сейчас покажем ей, где раки зимуют! Этот вечер стал ещё одной маленькой победой. Он вышел из квартиры Риты с лёгким, почти забытым чувством тепла внутри.

***

Но самыми важными оставались вечера, которые они проводили вдвоём с Феликсом. Часто после школы Феликс приходил к Джисону «делать уроки». Они раскладывали учебники по всему полу в комнате, спорили о формулах, вместе разбирали сложные темы по литературе. Однажды, решая задачу по физике, Джисон вдруг отложил карандаш и вздохнул. — Знаешь, я иногда думаю... а что, если он всё-таки получил моё письмо? Что, если он попытался ответить, но что-то случилось? Почта потеряла... или... Феликс, не отрываясь от своего конспекта, покачал головой. — Не надо, Джиз. Не надо себя мучать. Мы уже обсуждали это. Даже если бы почта потеряла десять писем, он нашёл бы другой способ. Телефон, телеграм, голубиная почта, в конце концов. Если бы он очень хотел, он бы нашёл способ. — Он посмотрел на Джисона. — Люди всегда находят способ для того, что им действительно важно. Эти слова прозвучали как приговор. Тяжёлый, но окончательный. — Значит, я был для него не важен, — тихо сказал Джисон. — Значит, у него были причины так поступить, — поправил Феликс. — И эти причины, скорее всего, вообще не касались тебя лично. Это не твоя вина. Понимаешь? Ты сделал всё, что мог. Ты написал. Ты пытался. Ты боролся. Ты был хорошим другом до самого конца. А теперь... теперь твоя задача — быть хорошим другом самому себе. И позволить другим быть друзьями тебе. Он ткнул его резинкой. — Вот, например, я — твой друг. И мне нужна помощь с этой дурацкой физикой, потому что я ничего не понимаю в этих резисторах. Объясняй, гений. Джисон слабо улыбнулся и взял учебник. Феликс был прав. Снова и снова он был прав. Он не обесценивал боль, но мягко и настойчиво возвращал в реальность, в настоящее. Постепенно ритм жизни начал налаживаться. Джисон с головой ушёл в учёбу. Подготовка к поступлению стала для него не просто целью, а якорем, спасательным кругом, за который он цеплялся изо всех сил. В этом был смысл, чёткий и понятный: учиться, сдать, поступить. Действовать. Двигаться вперёд. Он проводил долгие часы в библиотеке, делая пометки в своих толстых конспектах. Феликс часто составлял ему компанию, хотя собственные учебные интересы были куда более скромными. — Ты точно уверен, что хочешь быть лётчиком? — как-то раз, скуля, спросил он, наблюдая, как Джисон выводит сложные формулы. — Это же скучища! Лучше бы на дизайнера пошёл. Или на актёра. У тебя лицо симпатичное, девчонки бы с ума сходили. — У меня лицо обычное, — отмахнулся Джисон, не отрываясь от задачи. — А летчик — это интересно. — Ладно, ладно, Ты наш Леонардо да Винчи, — вздохнул Феликс. — Тогда хотя бы сделай перерыв. Мои мозги уже плавятся. Пойдём, прогуляемся до парка. Воздухом подышим. И они шли. Гуляли по зимним паркам, болтали о всякой ерунде, покупали горячий чай в бумажных стаканчиках в уличных ларьках. Феликс без устали рассказывал анекдоты, сплетничал о школьных учителях, строил планы на будущее. — Представляешь, — говорил он, размахивая руками, — я окончу школу, уеду учиться в Германию, буду ходить на пары в шортах и с сосиской в руке, а ты будешь приезжать ко мне на каникулы, и мы будем путешествовать по всей Европе! На машине! Я уже права получу! Джисон слушал и улыбался. Эти фантазии были такими далёкими и беззаботными, что на какое-то время отвлекали от грустных мыслей. — А кто будет платить за бензин? — подкалывал он. — Мелочи! — Феликс махал рукой. — Главное — начать мечтать. А там видно будет. Именно в эти моменты, глядя на своего неунывающего друга, Джисон понимал, что Феликс был его личным антидепрессантом. Он не лечил боль — он просто заставлял забыть о её существовании, хоть ненадолго. Наполнял жизнь простыми, но такими важными вещами: смехом, дружескими подколами, поддержкой и чувством, что он не один. Однажды поздно вечером, когда они возвращались из кино, Джисон вдруг остановился. — Ликс. — А? — Феликс доедал попкорн, оставшийся с сеанса. — Спасибо тебе, — тихо сказал Джисон. Они стояли под фонарём, и свет падал на серьёзное лицо. — За всё. Я бы... я бы не справился без тебя. Феликс смущённо потупился, переминаясь с ноги на ногу. — Да брось ты. Пустяки. Мы же друзья. — Нет, не пустяки, — настаивал Джисон. — Ты... ты просто был рядом. И не дал мне сломаться. Я этого никогда не забуду. Феликс наконец посмотрел на него, и обычно озорные глаза были сейчас невероятно серьёзными. — И я всегда буду рядом, понял? Всегда. Что бы ни случилось. Ты не один. Запомни это раз и навсегда. Он протянул Джисону свою руку, сжав её в кулак. Джисон улыбнулся и стукнулся о него своим кулаком. — Понял. Договорились. Парни пошли дальше, и Джисон вдохнул прохладный воздух полной грудью. Боль никуда не делась. Она была всё там же, глубоко внутри, тупая и ноющая. Но теперь она была не единственным, что он чувствовал. Поверх неё уже нарастали новые слои — учёба, дружба, планы на будущее, простая радость от хорошо проведённого дня. Он смирился. Не с предательством Минхо, а с реальностью. С тем, что некоторые двери закрываются навсегда, и нет смысла часами дёргать за ручку. С тем, что его жизнь — здесь. И она, вопреки всему, продолжалась. И в ней, к собственному удивлению, всё ещё было место для счастья. Зима в Москве уже сходила на нет, но всё ещё заковав город в колючий, сверкающий лёд. Для Джисона эта зима была другой. Она не ощущалась временем чудес и предпраздничной суеты. А была похожа на большое, чистое, холодное окно, через которое он смотрел на свою жизнь со стороны. Внутри было тихо, почти стерильно. Он делал всё правильно. Дни были расписаны по минутам, как сложное математическое уравнение, где не было места случайным переменным. Утро. Подъем. Зарядка. Завтрак. Взгляд на почтовый ящик в прихожей, чисто, пыльно. Сначала это действие сопровождалось комком в горле, потом лишь лёгким вздохом, похожим на привычку. Как проверить, закрыта ли дверь. Школа. Уроки. Максимальная концентрация. Он ловил каждое слово учителей, вгрызался в формулы, анализировал тексты. Учёба стала крепостью. За её стенами было безопасно. Здесь всё подчинялось логике, всё имело решение. В отличие от жизни. Обеденный перерыв. Обычно с Феликсом и часто с Линой. Их компания стала привычной, почти обязательной. — Я не понимаю этого Достоевского, — заявил как-то Феликс, с отвращением отодвигая тарелку с макаронами. — Все эти страдания, надрывы... Сплошная паранойя. Может, ему просто нужно было хорошо выспаться и съесть витаминов? Лина, аккуратно намазывая масло на хлеб, покачивая головой. — Феликс, иногда мне кажется, что твоя душа — это одно большое пространство для дизайнерского проекта. Минимализм, ничего лишнего. — А что в этом плохого? — парировал он. — Я за светлые, просторные интерьеры без лишних закорючек. В том числе и в голове. Верно, Джиз? Джисон, вынырнув из своих мыслей, вздрогнул. — Что? А... ну, Достоевский, конечно, сложный. Но в его паранойе есть система. Он исследует границы. — Вот именно! — Лина ткнула в него пальцем. — Исследует! А ты, Феликс, предпочитаешь обставить эти границы красивыми ширмами и сделать точечную подсветку. Феликс только хмыкнул. — Я предпочитаю не лезть в чужие головы, особенно если там такой бардак. Лучше расскажите, что на выходных делаем? Может, на каток? Джисон машинально кивнул. — Да, давай. Он научился соглашаться. Это был самый простой путь. Согласиться, пойти, делать вид, что вовлечён. Изнутри часто наблюдал за собой со стороны: вот он смеётся шутке Феликса, вот обсуждает с Линой новый альбом какой-то группы, вот идёт с ними в кино. Он был похож на вполне функционального, даже успешного робота. Но в самом центре системы, там, где должно было быть сердце, зияла пустота. Тихая, холодная и бесконечно одинокая. Иногда, особенно ночью, он ловил себя на том, что мысленно рисует лицо Минхо. Оно начинало тихонько терять чёткие черты, расплываться, как старая фотография. И это пугало больше всего. Иногда к их компании присоединялась Рита. Её присутствие было другим. Более тихим, осторожным. Она как будто постоянно сканировала его взглядом, стараясь понять, не прорвалась ли плотина, которую с таким трудом возвёл её отец. Как-то раз они остались в классе одни, дожидаясь Феликса, который куда-то убежал. — Как ты? — спросила Рита, прямо как тогда у себя дома. Но сейчас в голосе была не только вежливость, а подлинная тревога. — Нормально, — автоматически ответил Джисон. — Учусь. Готовлюсь. — Папа говорит... — она запнулась, подбирая слова, — ...что ты молодец. Что ты взял себя в руки. В её словах прозвучала неуверенность. Как будто она цитировала чужой текст и не совсем была с ним согласна. — Да, — сказал Джисон, глядя в окно. — Надо же куда-то поступать. — Джисон... — она положила руку ему на рукав. — То, что я тогда сказала... о том, что появляется место для нового... Я не хотела, чтобы ты подумал, что это легко. Или что нужно просто забыть. Он посмотрел на неё. В её глазах он увидел не отцовскую холодную расчётливость, а искреннее, хоть и растерянное, участие. — Я знаю, — тихо сказал он. — И... спасибо. За правду. Иногда жестокую правду легче принять, чем сладкую ложь. Сам удивился своим словам. Ведь до сих пор не знал, что было правдой, а что ложью. Но он уже принял правила игры. Правила мира, в котором письма исчезают, а люди растворяются в воздухе. Рита сжала его рукав и отпустила. — Феликс прав. Ты сильный. В этот момент в класс влетел блондин. — Так, всё, приехали! Кто голодный? Я голодный как сто волков! Пошли в столовую, а то всё растащат! И мир снова закрутился, зашумел, увлекая Джисона в свой быстрый, неостанавливающийся поток.

***

В это время в провинциальном городе, в душном подвале, пахнущем потом и железом, Чанбин бил по груше так, будто хотел разорвать её в клочья. Лицо было искажено не столько физическим напряжением, сколько яростью и полным непониманием. Они исчезли. Просто взяли и испарились. Сначала он думал, что они задержались решая свои личные проблемы. Потом, что Крис сорвался на одной из своих «халтур». Но дни шли за днями, а звонки на старый номер Криса не отвечали. Студия была заперта. В гараже голые стены. Он чувствовал себя последним идиотом. Лучший друг, брат по духу, взял и ушёл, не сказав ни слова. И увёл с собой Минхо. Маленького, хрупкого Минхо, за которого Чанбин чувствовал странную, почти отцовскую ответственность. После особенно яростной серии ударов он остановился, тяжело дыша. К нему подошёл один из качалки, здоровый детина с бритым черепом. — Бин, ты чего себя так гробишь? Опять с Крисом поссорились? Парень вытер лицо полотенцем. — Крис... он свалил. Неизвестно куда. И парнишку с собой прихватил. — Серьёзно? — детина удивлённо поднял брови. — А куда? На заработки, что ли? — Хрен его знает. Ни звонка, ни записки. Как в воду канул. — Странно это, — помотал головой мужик. — Не похоже на него. Он ж всегда на связи был. Если что звонил. Не иначе, в переплёт попал. Большой. Мысль о том, что Крис мог попасть в беду, от которой ему пришлось бежать, засела в голове Чанбина и начала прорастать. Да, так оно и было. Иначе он бы не бросил всё. Не бросил бы его. Вечером Чанбин сидел в своей каморке за столом и смотрел на старую фотографию. Они с Крисом лет семнадцати, на фоне первой, собранной своими руками, машины. Улыбаются, как идиоты. — Куда ты, кретин, подевался? — прошептал он. — Если ты в дерьме, я должен знать. Я же друг, блять. Взял свой старый, потрёпанный дисковой телефон и начал обзванивать старые, замызганные контакты из прошлой жизни Криса. Прошлого, о котором тот старался не вспоминать. — Сань, привет. Это Чанбин. Слушай, ты Криса не видел? Давно... Нет, не звонил... Ладно, спасибо. Если что, дай знать. Он звонил гаражам, автосервисам, тёмным личностям, с которыми Крис когда-то имел дела. Ответ был один: «Не видел. Не слышал». Чем больше он звонил, тем больше росла его тревога. А вместе с ней — решимость. Он не мог просто сидеть сложа руки. Если Крис в беде, он должен его найти. Он не понимал, что каждым таким звонком, каждым вопросом он роет яму. Привлекает внимание того мира, от которого Крис так отчаянно пытался убежать. Он, сам того не желая, становился угрозой.

***

В своём кабинете Олег Петрович просматривал очередной отчёт. Дело было рутинное, скучное. Поставил свою визу и отложил папку в сторону. Взгляд упал на вторую, тонкую папку, лежавшую на краю стола. На ней не было грифов, только фамилия: «Хан». Открыл её, внутри лежало несколько листов. Отчёт о регулярном мониторинге. Кратко, сухо. «Объект Хан Дж. Адаптируется. Активно готовится к поступлению. Круг общения стабилен: гражданин ГДР Ф. Мюллер, гражданка КНДР Л. Ким, дочь. Признаков девиантного поведения или попыток возобновить опасные контакты не выявлено». Уголок рта Олега Петровича дрогнул в подобии улыбки. Всё шло по плану. Мальчик оказался умнее, чем он думал. Сделал правильный выбор, принял реальность и двинулся дальше. Система сработала. Угроза была нейтрализована. Он уже было собрался закрыть папку, как взгляд упал на последнюю, приложенную справку. Краткое сообщение из провинции. «По месту прописки объекта Ли М. зафиксированы неформальные запросы о местонахождении со стороны гражданина Ч., известного как близкий друг гражданина К., с которым объект Ли М. исчез. Запросы носят частный характер, несистемный. Угрозы раскрытия операции нет». Олег Петрович нахмурился. «Гражданин Ч.»... Чанбин. Тот самый друг. Он помнил его из материалов. Грубоватый, простой, но преданный парень. Дурак с обострённым чувством товарищества. Именно такие, по его опыту, и устраивали самые большие проблемы из самых лучших побуждений. Он подумал секунду, потом взял внутренний телефон. — Григорьева, ко мне. Через минуту в кабинет вошла женщина в строгом костюме. — Олег Петрович? — По этому вопросу, — он указал на справку. — Нужно обеспечить тишину. Аккуратно. Без шума. Гражданин Ч. увлекается спортом. Пусть увлекается им дальше. У него должны найтись более интересные дела, чем поиски пропавших друзей. Возможно, предложить ему участие в региональных соревнованиях. Или найти другую мотивацию. Чтобы его энергия была направлена в конструктивное русло. Понятно? — Так точно, Олег Петрович, — кивнула женщина, делая пометку в блокноте. — И продолжать наблюдение. Обо всех нестандартных активностях — немедленно мне. — Есть. Женщина вышла. Олег Петрович снова взглянул на папку. Всё под контролем. Небольшая помеха будет устранена. Периметр безопасности вокруг его дочери и, как ни странно, самого мальчика, останется непроницаемым. Он был архитектором реальности, и он следил за тем, чтобы в проекте не было лишних, опасных трещин.

***

Тем временем в другом конце страны, в бараке на краю земли, жизнь замерла в хрупком, неустойчивом равновесии. После шторма, после того признания, всё изменилось. Словно прошёл ураган, снёсший все старые постройки, и на очищенной земле они строили что-то новое, хрупкое и пугающее. Их отношения больше не были похожи на братские. Теперь в каждом взгляде, в каждом прикосновении была иная напряжённость. Сначала было неловко. Минхо краснел, отводил глаза, не знал, куда деть руки. Крис, обычно такой уверенный, теперь казался скованным, почти застенчивым. Но суровая реальность вахты не оставляла времени на долгие терзания. Работа, холод, усталость — всё это заставляло держаться вместе ещё крепче. Вечером в своей ледяной каюте они сидели на одной койке, прижавшись друг к другу под одеялами, пытаясь согреться. — Как рука? — тихо спросил Минхо, касаясь пальцами пострадавшей руки Криса. — Побаливает, — хрипло ответил Крис. — Глупость какая-то. Из-за такой ерунды. — Это не ерунда, — возразил Минхо. — Ты мог... — он не договорил. Крис посмотрел на него. Взгляд был тёмным, серьёзным. — Я бы не прыгнул, если бы думал о последствиях. Я бы не думал вообще. Он помолчал, глядя на тусклую лампочку под потолком. — Раньше я думал, что защищаю тебя, потому что должен. Потому что ты... маленький. Потому что некому больше. А теперь... теперь я просто не могу иначе. Понимаешь? Это не долг. Это... как потребность дышать. Минхо прижался лбом к здоровому плечу. — Я понимаю. Я тоже... я так испугался тогда. Не за себя. За тебя. Он поднял на него глаза. — Что будет, Крис? Когда вахта закончится? Мы не можем вечно тут прятаться. Крис тяжко вздохнул. — Я знаю. Я думаю. У меня есть... кое-какие идеи. Старые связи. Не самые чистые, но надёжные. Можно попробовать устроиться дальше, на север. На какую-нибудь заброшенную метеостанцию, вахтовым методом. Где людей почти нет. Или... — он запнулся. — Или попробовать сделать тебе новые документы. Настоящие. Не эту липу. И... начать всё с чистого листа. В каком-нибудь маленьком городке, где нас никто не знает. В голосе звучала надежда, но и бесконечная усталость. Понимал, что они как зайцы, которых травит свора гончих. Отец Минхо, его «друзья», система в лице Олега Петровича, которая могла накрыть их в любой момент, даже по неосторожности Чанбина... Бегство могло стать их вечным состоянием. — Я бы хотел... просто жить, — прошептал Минхо. — Не прятаться. Чтобы не бояться каждого стука в дверь. Чтобы ты не рисковал жизнью из-за каждого пьяного урода. — Мы будем жить, — твёрдо сказал Крис, обнимая его за плечи. — Я обещаю. Я найду способ. Просто... дай мне время. И верь мне. — Я верю, — тихо ответил Минхо. — Я всегда буду верить тебе. Они сидели так в тишине, прислушиваясь к завыванию ветра за стеной. Их любовь, рождённая в боли и изоляции, была единственным убежищем. Но оба смутно чувствовали, что стены этого убежища были ненадёжны. Смогут ли они выдержать испытание «нормальной» жизни, если она когда-нибудь наступит? Не рассыплется ли всё это, как карточный домик, без постоянной внешней угрозы, которая заставляла держаться друг за друга так отчаянно крепко?

***

Комната Риты больше не казалась ей убежищем. Розовые стены, постеры с зарубежными группами, коллекция ароматов — всё это вдруг стало выглядеть бутафорией, дешёвой декорацией к чужой пьесе. Пьесе, режиссёром которой был её отец. Она наблюдала за Джисоном. Внимательно, как учёный за подопытным, в котором вот-вот должны проявиться симптомы смертельной болезни. И симптомы были. Но самыми страшными были не слёзы или истерики. Самой страшной была эта… нормальность. Он учился, слишком усердно, с каким-то отчаянным, механическим рвением. Тусовался с ними, улыбался шуткам Феликса, кивал, когда Лина спорила о музыке. Но глаза… были как у стеклянной куклы. Пустые, бездонные, отражающие только то, что от них ожидали увидеть. Однажды вечером, после кино, Феликс и Лина побежали за мороженым, а они с Джисоном остались ждать их у входа в парк. Шёл тихий, мелкий снег. — Красиво, — сказала Рита, нарушив молчание. — Да, — механически ответил Джисон, глядя куда-то сквозь падающие хлопья. — Атмосферное давление повышается. Вероятно, к утру снегопад усилится. Рита почувствовала, как по её спине пробежали мурашки. Это был не он. Это был робот, начитавшийся учебников. — Джисон, — тихо начала она. — Мы можем поговорить? По-настоящему. Он медленно перевёл на неё взгляд. В глазах мелькнуло что-то живое, испуг. — О чём? Всё хорошо. — Враньё, — выдохнула она. — Со мной всё хорошо. С Феликсом всё хорошо. С тобой нет. Я же вижу. Хан помолчал, снова глядя в снег. — Я просто много учусь. Поступление скоро. Нервничаю. — Перестань! — её голос дрогнул от отчаяния. — Перестань делать вид! Я знаю, что случилось! Я знаю про письмо! Я знаю, что папа… что он… Джисон резко повернулся на неё, и в глазах впервые за долгое время вспыхнул настоящий страх. — Тихо! Не надо об этом. Твой отец… был прав. Он всё правильно сделал. — Правильно? — она смотрела на него, не веря своим ушам. — Смотреть, как ты медленно умираешь изнутри — это правильно? Украсть у тебя друга — это правильно? — Он не украл! — голос Джисона сорвался на шёпот, он озирался, боясь, что их услышат. — Минхо сам не захотел общаться! Твой отец просто… защитил меня. От правды. И я благодарен ему. Я должен быть благодарен. Так ведь? В вопросе звучала такая детская, искалеченная надежда, что у Риты сжалось сердце. Он не просто смирился. Он убедил себя, что это благо. Что так и надо. — Нет, — прошептала она, и слёзы выступили у неё на глазах. — Нет, Джисон, так не должно быть. Но он уже снова надел свою маску. Живой огонь в глазах погас, сменившись привычной пустотой. — Всё в порядке, Рит. Не переживай за меня. Пойдём, а то они нас потеряют. Он повернулся и пошёл навстречу снегу, оставив её стоять одну с комом ледяной тоски в горле. Этот вечер стал последней каплей. Девочка не могла больше этого видеть. Не могла быть соучастницей этого преступления, даже если оно совершалось «во благо».

***

Олег Петрович сидел в кресле в гостиной, читая вечернюю прессу. В доме было тихо, пахло дорогим кофе и сигарой, которую он позволил себе после ужина. Атмосфера была идеальной, выверенной, как всё в его жизни. В дверь постучали. — Войди, Риточка, — сказал он, не отрываясь от газеты. Дверь открылась, но Рита не вошла. Она стояла на пороге, бледная, с красными, опухшими от слёз глазами. Смотрела на него не как любящая дочь, а как на судью. — Папа, нам нужно поговорить. Мужчина медленно опустил газету. Лицо оставалось невозмутимым, но внутри что-то насторожилось. Он видел её расстроенной, но такой, смотрящей на него с немым обвинением, он не видел никогда. — Что случилось, дочка? Садись. — Я не хочу садиться! — её голос дрожал. — Я хочу, чтобы ты всё исправил! — Исправил? — он нахмурился, делая вид, что не понимает. — Что именно я должен исправить? — Ты знаешь что! Про Джисона! Про его друга! Ты забрал то письмо! Ты солгал ему! В гостиной повисла тяжёлая, звенящая тишина. Олег Петрович отложил газету, сложил руки на столе и посмотрел на дочь своим пронзительным, холодным взглядом. Взглядом не отца, а сотрудника органов. — Рита, мы уже обсуждали это. Я действовал в интересах его безопасности. И в твоих интересах. Эта связь была опасной. — Опасной? — она засмеялась, и смех прозвучал истерично. — Опасной для кого? Для твоей карьеры? Чтобы кто-то не подумал, что «зять» высокопоставленного сотрудника общается с кем-то не из того круга? Тем более с чего ты взял, что мы поженимся! Джисон мой друг и я переживаю за него! Он не моргнул и глазом. — Репутация — это не просто слово, Рита. Это щит, который защищает нашу семью. Иногда для сохранения этого щита требуются непопулярные решения. — Непопулярные? — она сделала шаг вперёд, и слёзы потекли по щекам. — Ты сломал ему жизнь! Ты не видел его! Он как… как зомби! Он учится, улыбается, говорит правильные слова, но внутри он мёртвый! Он просто выполняет программу, которую ты для него написал! «Будь хорошим мальчиком, поступай в институт, забудь о том, что было»! Голос срывался на крик. Олег Петрович слушал молча, лицо было каменной маской. Но глубоко в глазах, в самой их глубине, что-то шевельнулось. Что-то холодное и острое, когтистое, что скреблось изнутри. Он видел её боль. Он видел её искренность. И на мгновение, всего на долю секунды, железная логика его системы дала сбой. Он увидел не «угрозу периметру», а своего ребёнка, плачущего из-за сломанного друга. И это зрелище было ему отвратительно и… непривычно болезненно. — Он адаптируется, — произнёс он голосом, лишённым всяких эмоций. — Он сильный. Он выбрал правильный путь. — Это не адаптация, это смерть! — рыдала Рита. — Пап, пожалуйста! Я тебя умоляю! Исправь это! Найди этого мальчика! Минхо! Привези его сюда! Пусть они просто поговорят! Пусть Джисон посмотрит ему в глаза и услышит правду! Чтобы он мог либо простить, либо ненавидеть, но не это… не это безразличие! Он имеет право знать! Она подбежала к его столу и ухватилась за край, её пальцы были белыми от напряжения. — Я никогда ни о чём тебя не просила! Никогда! Но сейчас я прошу! Сделай это! Не как сотрудник, а как мой папа! Как человека, который может всё! Пожалуйста! Смотрела на него, вся в слезах, умоляюще, ища в холодных глазах хоть каплю отца, а не солдата системы. Олег Петрович смотрел на ребенка. Внутри шла тихая, невидимая борьба. Скребущее чувство заставляло сжать челюсти. Её слова, слёзы были иррациональным шумом, помехой в отлаженной работе механизма. Но это был шум, издаваемый единственной дочерью. Он медленно поднялся из-за стола. Подошёл к ней, положил свои тяжёлые, холодные руки ей на плечи. — Рита, — сказал он тихо, и в голосе впервые за весь разговор прозвучала не металлическая нота, а что-то другое. Усталость? Нет, скорее, непререкаемая. Окончательность. — Ты просишь меня сделать то, что может разрушить всё, что у нас есть. Вскрыть старую рану, принести в наш дом ту самую грязь и опасность, от которой я тебя защищаю. Посмотрел ей прямо в глаза. — Я твой отец. Моя работа — защищать тебя. Даже от тебя самой. Даже от твоих порывов. То, что ты называешь «правдой», может убить того Джисона, за которого ты переживаешь. Окончательно. Ты этого хочешь? — Но… — Нет «но», — голос снова стал твёрдым, бескомпромиссным. — Это решение принято. Оно обсуждению не подлежит. Твоя задача — успокоиться и перестать накручивать себя. Джисон сильный. Он справится. А ты… — он вздохнул, — ты должна помочь ему двигаться вперёд, а не оглядываться назад. Это и будет настоящей помощью. Поняла меня? Взгляд был гипнотическим, не допускающим возражений. Вся воля, вся мощь его личности давила на неё, заставляя отступить. Рита смотрела на отца, и плечи под его руками обмякли. Слёзы текли по лицу, но теперь это были слёзы безнадёжности и поражения. Она поняла. Он не сдвинется с места. Система, логика, его представление о «благе» — непробиваемы. Он не злодей, а просто… алгоритм. И её слёзы, боль — это всего лишь сбой в данных, который нужно проигнорировать ради сохранения работы основной программы. — Да, папа, — прошептала она, опуская голову. — Я поняла. — Молодец, — он потрепал её по плечу, жёстко, по-отцовски. — Иди умойся. И больше мы не будем возвращаться к этой теме. Он повернулся и снова сел в своё кресло, подняв газету. Инцидент был исчерпан. Рита вышла из гостиной, как на автомате. Поднялась в свою комнату, закрыла дверь и села на кровать, обхватив себя руками. Внутри у неё всё замерло. Не стало ни злости, ни обиды. Только ледяная, абсолютная пустота. Смотрела на свои розовые стены, на постеры, и всё это казалось ей теперь чужим, ненастоящим. Она проиграла. Система победила. И её любимый человек, потому что да, она любила Джисона, пусть даже он видел в ней только друга, был обречён на вечную, тихую внутреннюю смерть с её молчаливого согласия. Олег Петрович дочитал статью до конца. Потом отложил газету и несколько минут сидел неподвижно, глядя перед собой в пустоту. Потом взгляд упал на внутренний телефон. Пальцы на мгновение задержались над кнопкой вызова. Та, скребущая изнутри мысль: «А что, если…» Но он отогнал её. Эмоции. Слабость. Он не мог позволить себе слабость. Ради них же. Ради их безопасности. Поднял трубку и набрал другой номер. — Антонов? Это Олег. Наблюдение за объектом Хан Дж. усилить. Особое внимание на любые контакты с провинцией. И доложите мне, если гражданка Рита О. проявит к нему повышенный интерес. Да. Спасибо. Положил трубку. Всё было под контролем. Всё было правильно. Он был уверен, но почему-то тупая, скребущая боль под ложечкой не проходила ещё очень долго.