Между нами тишина

Связь с Львом Григорьевичем была как тонкая, едва заметная нить, протянутая через пропасть. Джисон ждал каждого звонка с тем же напряжённым вниманием, с каким когда-то ждал сигнала на взлёт. Их общение было зашифрованным, кратким, лишённым всяких эмоций, но за каждым сухим фактом скрывалась судьба человека, которого Джисон когда-то знал. Звонок раздался глубокой ночью, когда Джисон, отложив тактические схемы, пытался заставить себя уснуть. Голос детектива в трубке был таким же бесцветным и профессиональным, как всегда. — Есть обновление по ситуации. Произошло внешнее воздействие на объект номер один. Джисон сел на кровати, сердце заколотилось. «Объект номер один» — это был Крис. — Что именно? — собственный голос прозвучал хрипло. — Попытка ликвидации. Объект ранен, но жив. Произошло это во время публичного выхода. В настоящее время объект номер один ограничен в передвижении и находится на охраняемой территории. Информация обрушилась на Джисона как удар грома. Криса ранили, кто-то сумел подобраться к нему и нанести удар. Первой реакцией была первобытная радость. Неприступная крепость дала трещину. Титана, который украл его друга, оказалось возможно ранить. В душе, измученной годами бессилия, вспыхнул крошечный, ядовитый огонёк надежды. Но почти сразу же за радостью пришла трезвая, леденящая доза реальности. — А второй объект? — быстро спросил он, боясь услышать ответ. — Не пострадал, находился рядом. По нашим данным, именно он оказал первую помощь и организовал эвакуацию. Но это изменило расклад сил. Охрана вокруг обоих объектов усилена в геометрической прогрессии. Подходы перекрыты, все рутинные маршруты изменены. Любая попытка установить контакт сейчас будет равносильна самоубийству для вас, и  для него. Джисон сжал телефон так, что треснула пластиковая крышка. Минхо был там, в эпицентре этого хаоса. Что это сделало с ним? Укрепило его Стокгольмский синдром? Или, возможно, посеяло первые зерна сомнения в непогрешимости его бога? — Нужны детали, — потребовал Джисон, заставляя себя мыслить холодно, как стратег. — Как это произошло? Кто стоит за этим? — Детали скупаются на корню и стираются, — ответил детектив. — Свидетелей убедили молчать, записи камер исчезли. Но уши и глаза, которые не купишь, кое-что уловили. Стреляли с крыши, целью, по всей видимости, был не летальный исход, а похищение объекта номер два в суматохе, но что-то пошло не так. Охрана среагировала быстрее. Заказчиков вычисляем, но это требует времени. Главное, что нужно понять сейчас, окно возможностей, если оно и было, теперь захлопнулось. Джисон молчал, переваривая информацию. Детектив был прав. Штурмовать укрепленный лагерь, где каждый начеку после покушения, безумие. Но и бездействовать он больше не мог. Известие о ране Криса стало переломным моментом. Оно доказывало, что враг уязвим, что против него воюют другие силы. И что теперь, в момент временной слабости, может быть, сам Минхо более восприимчив к внешнему воздействию. — Меняем тактику, — решительно сказал Джисон. — Мы не будем прорываться силой. Мы будем бурить тоннель. — Как вы это представляете? — в голосе детектива впервые прозвучал легкий скепсис. — Он в изоляции под усиленной охраной. Он человек со своими слабостями, со своей памятью. Нужно найти способ достучаться до него, психологически. Найти слабое место и давить на него, пока броня не даст трещину. Он начал излагать план, который выстраивался у него в голове по мере разговора. — Во-первых, нужно понять, что его связывает с этим миром помимо Криса. Чем он живёт? Что читает? Что смотрит? Какие у него привычки? В его положении должны быть какие-то лазейки, крошечные окна во внешний мир. Компьютер? Телефон? Книги? Музыка? Все, что можно использовать как канал. — Это будет крайне сложно, — предупредил детектив. — Их цифровая гигиена безупречна. Физические носители информации тоже под строжайшим контролем. — Ничто не бывает идеальным, — парировал Джисон. — Найдите слабое звено в охране. Кто-то, кто выносит мусор? Кто-то, кто заказывает еду? Кто-то, кто пользуется личным телефоном рядом с ним? Любая мелочь, нужно найти способ подбросить ему сообщение. Что-то, что зацепит его память из прошлого. Что-то, что знали только мы вдвоём. Он задумался, перебирая в памяти обрывки их общего детства. «Песня, которую мы слушали по сто раз на старой кассете. Сцена из фильма, которую мы цитировали друг другу. Глупая шутка про нашего учителя. Мелочь, которая будет по типу ключа. Которая заставит его вспомнить». — Это рискованно, — заметил детектив. — Если они раскусят... — Они не должны раскусить, — резко оборвал Джисон. — Сообщение должно быть абсолютно нейтральным для любого постороннего. Идеально вписаться в окружение. Он сделал паузу, обдумывая следующий шаг. — Второе. Нужно подготовить почву на случай, если мы сумеем его выманить. Если он захочет сбежать, у него должен быть план. И мы должны обеспечить ему путь к отступлению. Полная очистка. Новые документы. Безопасный маршрут. Укрытие. Это ваша задача. Я предоставлю все необходимые ресурсы. — Вы говорите, как будто он уже согласился, — сухо заметил детектив. — Я говорю так, потому что должен быть готов к этому моменту, — ответил Джисон. — Если мы упустим шанс, второго может и не быть. И третье, самое главное... — он глубоко вздохнул. — Если... когда мы выведем его, ему понадобится помощь. Понадобится специалист, психолог. Тот, кто понимает, что такое промывание мозгов, тотальный контроль. Кто сможет помочь ему заново собрать себя по кусочкам. Детектив на другом конце провода молчал несколько секунд, обрабатывая информацию. — Это амбициозный план, м очень дорогой. И с минимальными шансами на успех. — Я не спрашиваю о шансах, — холодно сказал Джисон. — Я даю задание. Выполняйте. После окончания разговора Джисон ещё долго сидел в темноте, глядя в окно казармы на спящий плац. Известие о ранении Криса перевернуло все с ног на голову. Это меняло баланс сил, но это же делало Минхо ещё более уязвимым и, возможно, ещё более ценным в глазах Криса. Его будут держать в ежовых рукавицах. Новый план был тоньше, опаснее и требовал невероятного терпения. Речь шла не о похищении, а о депрограммировании, о том, чтобы заставить Минхо «захотеть» уйти. Чтобы он сам сделал этот выбор. А для этого нужно было разбудить в нем того самого мальчика, который мечтал о самолётах и боялся темноты. Нужно было найти ту единственную ниточку, связывающую его с прошлым, и дёрнуть за неё. Встал, подошел к сейфу и достал оттуда старую картонную коробку. В ней хранились немногие уцелевшие вещи из прошлой жизни, среди них была потрепанная аудиокассета с надписью «Лето». Он вставил её в старый плеер, нашёл нужный трек. Зазвучала наивная, давно забытая песня одной из первых российских поп-групп. Они с Минхо слушали её постоянно, лежа на крыше и строя планы на будущее. Джисон закрыл глаза. Совершенно невинная, ничего не значащая для постороннего уха вещь, но для них двоих она была целым миром. Песня, запах нагретой на солнце черепицы, вкус дешёвого мороженого, ощущение бесконечности лета и уверенности, что вся жизнь впереди. Теперь нужно было найти способ доставить этот «вирус» внутрь крепости. Это была задача для Льва Григорьевича. А его задача была ждать и быть готовым к тому, что в один прекрасный день телефон разорвёт отчаянный, сбивчивый звонок, и он услышит голос, который не слышал много лет.

***

Воздух на кухне коттеджа был наполнен тихим, почти священным сосредоточением. Минхо двигался между столешницей и плитой с отточенной, беззвучной грацией. Каждое движение было частью ритуала, приготовление еды для Криса. Он чистил овощи, отмерял специи, мысли были пусты и прозрачны, как бульон, что начинал тихо побулькивать в кастрюле. Мысль о том, что нужны продукты, пришла ему внезапно. Открыл холодильник и внутренний, безупречно отлаженный компас дал сбой, не хватало нескольких позиций. Не критично, но… неидеально. Идеал был единственным допустимым стандартом в мире, созданном Крисом. Самостоятельно выйти он не мог, да и не хотел. Внешний мир за стенами коттеджа был враждебным, шумным, полным непредсказуемых перемен и чужих глаз. Здесь же царил предсказуемый, контролируемый порядок. Он послал за продуктами одного из охранников, Артема, самого надежного. Составил список с педантичной точностью: конкретный сорт риса, определённая марка соевого соуса, свежий имбирь, не помятый и не вялый. Когда Артем вернулся и протянул ему тяжелый бумажный пакет с логотипом элитного гастронома, Минхо кивнул с обычной своей сдержанной благодарностью и принялся распаковывать. Пальцы, длинные и ловкие, автоматически извлекали покупки, проверяя соответствие списку. Все было безупречно и тогда пальцы наткнулись на что-то мягкое, пушистое, явно не входившее в список. Он нахмурился, замедлив движения. Осторожно, будто боясь раздавить что-то хрупкое, вытащил из глубины пакета игрушку. Это было странное существо, не то белка с огромными глазами, не то хомяк в смешном комбинезончике. Дешёвая, яркая, кричаще не вписывающаяся в аскетичную эстетику его мира. Минхо замер, держа её в руках, первый порыв был отбросить эту вещь как чужеродный, нелепый предмет. Ошибка упаковщика? Глупая шутка? Но что-то удержало его. Мягкость меха, нелепая наивность игрушки… Она вызывала смутное, давно забытое ощущение чего-то простого, беззащитного, детского. Машинально, почти против своей воли, он погладил игрушку по голове. Пальцы, привыкшие к холодному металлу оружия и гладкой поверхности дорогих гаджетов, с удивлением ощутили примитивную текстуру искусственного меха. И тогда палец нащупал на животе у зверька твёрдую, круглую кнопку. Раздался щелчок и из динамика, скрытого внутри, полились звуки. Это была простая, немного наигранная, синтезаторная мелодия из давно забытой поп-песни. И мир остановился. Звук врезался в сознание не через уши, а прямо в мозг, как раскалённый штырь. Он узнал каждую ноту, каждый примитивный аккорд, каждый фальшивый звук дешёвого синтезатора. Это была их песня, его и Джисона. Лето, старый, потрепанный магнитофон, общая наушник-петля, наушники, от которых затекали уши, и эта дурацкая, бесконечно повторяющаяся песня, которую они слушали до тех пор, пока слова не перестали иметь смысл, превратившись в чистый, летний, беспечный саундтрек их дружбы. Пахло пылью и нагретым асфальтом, слышался смех Джисона, собственный, более высокий голос, подпевавший нелепым словам. Солнце слепило глаза. Они лежали на крыше, раскинувшись, как звезды, и весь мир лежал у их ног, огромный и полный возможностей. Он чувствовал тепло солнечных лучей на коже, лёгкий ветерок, обещание чего-то бесконечно хорошего, что ждало их впереди. И разрывающая боль от того, что все это ложь, что его предали. Оставили одного в том аду, из которого его спас Крис. С реальностью столкнул резкий, физический импульс отвращения и ужаса. Он швырнул игрушку через всю кухню, как отшвыривают ядовитую змею. Она ударилась о противоположную стену и мягко, бесшумно упала на пол, но мелодия уже не играла. Звук оборвался на полуслове, оставив после себя оглушительную, звенящую тишину. Минхо стоял, оперевшись о столешницу, дыхание стало частым, поверхностным, сердце колотилось где-то в горле, сжимая, не давая сделать вдох. Он чувствовал тошноту, головокружение, руки дрожали. Он попытался вернуться к готовке, взял нож, чтобы продолжить нарезать овощи, но пальцы не слушались. Он уставился на огурец, лежащий на разделочной доске, и не понимал, что с ним делать. Нож выпал из руки с грохотом, от которого он вздрогнул всем телом. Парень обхватил голову руками, пытаясь заглушить звук, который уже не звучал, но продолжал вибрировать в каждом нервном окончании. Это было нападение, более изощрённое и жестокое, чем пуля, пробившая бок Крису. Это было нападение на его память, на ту самую, тщательно выстроенную и охраняемую крепость нового «я». «Забудь. Это было слабость. Это было больно. Ты теперь сильный. Ты теперь со мной». Голос Криса в голове звучал властно, пытаясь заткнуть прорвавшуюся плотину, но было поздно. Образы всплывали помимо воли, яркие, обжигающие. Не только крыша и песня, Джисон, который таскал для него книги из библиотеки, потому что сам Минхо был слишком застенчив, чтобы попросить. Джисон, который делился с ним своим скудным обедом. Джисон, который ночевал у него в больничной палате, читал вслух, чтобы он не боялся. И собственное предательство. Его молчание, когда того, кто был ему как брат. Он видел лицо Джисона в тот день, не злое, не обиженное, а разбитое. Полное неподдельного ужаса и непонимания. Он подошел к раковине и включил ледяную воду, пытаясь смыть с пальцев прилипшее ощущение мягкой игрушки и того давнего, солнечного тепла. Умылся грубо, но образы не уходили. Поднял глаза и увидел своё отражение в тёмном стекле кухонного фартука. Бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Лицо того мальчика с крыши. Не идеального, холодного оружия, созданного Крисом. А живого, напуганного, одинокого ребенка. — Нет, — прошептал он себе, сжимая край раковины до побеления костяшек. — Это не я. Это слабость. Это прошлое. Оно мертво. Он заставил себя выпрямиться, сделал глубокий, дрожащий вдох. Подошел к упавшей игрушке, просто посмотрел на неё, на этого глупого, яркого зверька, лежащего на дорогом паркете. Кто-то подбросил её намеренно. И этот кто-то был там, снаружи. Он не чувствовал радости, только леденящий ужас от того, что его прошлое, которое он так старался похоронить, оказалось живо и оно стучится к нему в дверь. И ужас от того, что Крис может об этом узнать. Что скажет Крис? Что он сделает с тем, кто посмел напомнить? Что он сделает с ним самим за то, что он… вспомнил? Паника, холодная и липкая, поползла по спине. Он должен был избавиться от неё, уничтожить улику. Блондин наклонился, чтобы поднять игрушку, и в этот момент из глубины дома донёсся голос Криса: — Хош? Все в порядке? Я услышал шум. Голос был слабым от боли, но в нем прозвучала знакомая, властная нотка. Минхо вздрогнул, как пойманный на месте преступления, схватил игрушку и судорожно сунул в карман халата, чувствуя, как мягкий мех обжигает кожу сквозь ткань. — Все хорошо! — голос прозвучал неестественно высоко и напряжённо. — Уронил нож, ничего страшного. Сделал ещё один глубокий вдох, пытаясь вернуть себе самообладание. Подошел к плите, снова взял в руки нож и принялся резать овощи. Движения были резкими, угловатыми, не такими безупречно плавными, как раньше. Он чувствовал жгучий груз в кармане. Каждый взмах ножом отдавался в мозгу той самой мелодией. Мысленно повторял мантры, вложенные в него Крисом: «Мое прошлое мертво. Это было слабостью». Но семя было посажено глубоко в трещину идеальной брони, крошечный, ядовитый росток сомнения начал расти. Той ночью, лежа рядом с Крисом и притворяясь спящим, он снова и снова прокручивал в голове ту мелодию и видел лицо Джисона. Не предателя, а единственного друга, который у него когда-либо был. И впервые за много лет по щеке, упёртой в подушку, скатилась тихая, украдкая слеза. Он не знал, от чего он плачет, от боли воспоминаний? От страха перед будущим? Или от осознания того, что его идеальная, выстроенная Крисом тюрьма, вдруг оказалась не такой уж и непроницаемой. И что за её стенами все ещё может существовать кто-то, кто помнит его настоящим.

***

Воздух в ресторане «Le Pré Catelan» был сладким от аромата дорогих духов, трюфелей и выдержанного красного дерева. Свет от хрустальных бра мягко падал на скатерти цвета слоновой кости, отражаясь в бокалах с дорогим бургундским. Это был один из тех немногих островков парижской элегантности в самом сердце Москвы начала нулевых, где за столиками с резными ножками решались судьбы контрактов, а не просто утолялся голод. Минхо сидел напротив своего визави, генерального директора крупного машиностроительного холдинга, человека лет сорока пяти по имени Артемий Сергеевич. Переговоры, инициированные Крисом до покушения, подходили к концу. Речь шла о переналадке логистических цепочек холдинга через подконтрольные «Хозяевам Тайги» каналы. Сумма контракта была астрономической, риски запредельными, а выгода способной укрепить их империю на годы вперёд. И Минхо справлялся блестяще. Каждое слово, каждый жест были выверены, он парировал возражения Артемия Сергеевича с холодной, почти математической точностью, подкрепляя аргументы цифрами и безупречной логикой. Живое доказательство того, что система Криса работает даже в его отсутствие, но внутри этого идеального механизма что-то давно и безнадёжно трещало по швам. С того самого дня в чайном клубе. Он чувствовал на себе взгляды охраны, двое людей сидели за столиком у входа, ещё двое дежурили за пределами ресторана, а один, водитель, ждал в машине. Их присутствие, обычно дававшее ощущение защищенности, сегодня давило. Каждый их взгляд напоминал: ты не один. Ты принадлежишь. Ты под контролем. Артемий Сергеевич что-то говорил о гарантиях, подписывая предварительное соглашение дорогой перьевой ручкой. Минхо кивал, губы растягивались в вежливой, ничего не значащей улыбке. Разум фиксировал слова, но душа была где-то далеко. В старой квартире на Чистых прудах. В том чайном клубе. В тех глазах, полных такой настоящей, неподдельной боли, что её невозможно было сымитировать. «Он приманка. Он пришёл не спасать, а уничтожить». Сомнение, крошечное, как зёрнышко, проросшее под грудой обломков старой жизни, пускало ядовитые корни. Он закончил беседу, договорившись о следующей встрече уже с юристами. Артемий Сергеевич пожал руку крепко, с уважением, и удалился в сопровождении своего помощника. Минхо остался за столиком, делая вид, что допивает вино. Ему нужно было всего несколько минут, чтобы собрать маску обратно воедино, чтобы загнать обратно того мальчика, который снова поднял голову из небытия и смотрел на него испуганными, предательски влажными глазами. — Я отойду на минуту, — тихо сказал он одному из охранников, подходящих к столику. — Подождите у выхода. Охранник кивнул, лицо осталось бесстрастным. Минхо направился вглубь зала, к указателю с изображением силуэта мужчины. Ему нужна была прохлада воды на лице. Тишина, хотя бы на мгновение.

***

Информация дошла до Джисона обрывочно, как и всегда в работе Льва Григорьевича. Звонок на заброшенный номер-перезвончик. Голос, лишенный эмоций: «Сегодня. «Le Pré Catelan» важная встреча. Он один. Охрана на входе. Есть шанс». Сердце Джисона, привыкшее за годы службы к холодному расчету, затрепыхало как птица в клетке. Москва. Он был здесь проездом, всего на пару дней, чтобы уладить формальности с переводом. Судьба, насмешница, снова свела их пути. Он действовал быстро, на автомате, снял форменную куртку, оставшись в простом тёмном свитере и таких же штанах, надел шапку, надвинув её пониже на лоб, скрыв характерную линию бровей и волосы. Больше никакой маскировки не было. Подъехав к ресторану на такси, он увидел двух крупных парней в дорогих, но удобных пиджаках. Охрана. Прошёл мимо, не замедляя шага, свернул в переулок, нашёл запасной выход для персонала, который почти всегда есть в таких заведениях. Дверь была не заперта. Проскользнул внутрь, прижавшись к стене, пока мимо проходил озабоченный повар с противнем. Сердце колотилось уже не от страха, а от яростного, всепоглощающего предвкушения. Только он вышел в коридор, ведущий в основной зал, и замер в полумраке у тяжёлого занавеса. И увидел его. Он сидел за столиком у окна, и свет падал на лицо, делая почти неземным. Изящные пальцы обхватывали ножку бокала. Он что-то говорил своему собеседнику, солидному мужчине в костюме, и на его губах играла та самая, отточенная, холодная улыбка, что так поразила его в чайном клубе. Джисон смотрел, затаив дыхание. Он видел произведение искусства, созданное из его друга каким-то чудовищным, гениальным скульптором. Каждая линия была идеальна, каждый жест выверен. Но в этой идеальности не было жизни. Это была красивая, дорогая кукла. Боль сжала горло таким тисками, что он едва не застонал. Наблюдал, как заканчивается беседа, как Минхо остаётся один, как он делает несколько глотков вина, и взгляд на секунду становится отсутствующим, потерянным. И в этой потере Джисон увидел проблеск. И когда Минхо поднялся и направился в сторону туалетов, Джисон, не раздумывая, пошёл за ним.

***

Туалетная комната ресторана была больше похожа на будуар в богатом особняке. Мягкое ковровое покрытие, стены, обитые темно-бордовым шёлком, приглушённый свет бра в виде факелов, тихая, ненавязчивая музыка, томный женский вокал на французском. Воздух пах дорогим мылом и свечами с сандалом. Минхо подошел к одной из раковин из черного мрамора, включил воду. Посмотрел на своё отражение в огромном зеркале в позолоченной раме: бледное лицо, слишком большие глаза с тёмными кругами под ними, идеально уложенные волосы. Всего лишь маска. Он намочил ладони и провёл ими по лицу, стараясь смыть не воду, а тяжесть, давившую на него изнутри. В этот момент краем глаза увидел в зеркале движение, кто-то вошёл. Высокий, широкоплечий мужчина в темной одежде, в шапке, надвинутой на глаза. Минхо не обратил бы внимания, богатые люди часто любят скрывать свои лица. Но что-то в походке заставило Минхо внутренне сжаться. Это была не расслабленная походка гостя. Незнакомец шёл прямо на него. Все произошло за доли секунды. Годы тренировок, вбитые в него Крисом, сработали быстрее мысли. Тело развернулось по оси, основание ладони, жёсткое, как молот, понеслось к горлу нападающего, быстрый, беззвучный удар, призванный оглушить и обездвижить, но удар не достиг цели. Запястье было перехвачено в воздухе с такой силой и точностью, что кости затрещали. Вторая рука Минхо, уже летевшая в ребро, была заблокирована локтем и прижата к собственному телу. Его с силой развернули и прижали спиной к холодной мраморной стене. Дыхание перехватило от удара. Минхо попытался вырваться, но железная хватка не ослабевала. Он поднял взгляд на своего противника, готовый к бою, и… Шапка съехала набок, и под ней открылись глаза, которые он видел во сне, которые преследовали его все эти дни. — Джисон? — имя сорвалось с губ шёпотом, полным такого неподдельного изумления, что его не нужно было играть. Это был он, его Джисон. Лицо стало грубее, резче, в уголках губ залегли морщины усталости, а в глазах стояла знакомая Минхо по отражению в зеркале, пустота, прикрытая стальным напряжением. — Да, черт возьми, это я, — прошипел Джисон, голос был низким, хриплым от сдерживаемых эмоций. Пальцы все ещё сжимали запястья Минхо, пригвождая его к стене. — Узнал наконец? Или и меня стёрли из своей идеальной памяти? Минхо не мог пошевелиться. Разрыв на части достиг апогея. Одна часть кричала: «Враг! Ловушка!». Другая, глубокая, забытая, израненная, смотрела на это лицо и плакала от щемящей, невыносимой нежности. — Отпусти, — собственный голос прозвучал чужим, плоским, безжизненным. Голос «Переводчика». — Ты не знаешь, во что влазишь. Здесь мои люди. Они войдут, и тебе не поздоровится. Джисон хмыкнул, в глазах мелькнула горькая усмешка. — Твои люди? Или его? Твои тюремщики, Минхо? Это они научили тебя так биться? Неплохо, для декорации. Но я-то знаю, кого бьют по-настоящему и  за что. Минхо почувствовал, как по спине пробежали мурашки. Он снова попытался вырваться, но было бесполезно. Сила Джисона была грубой, выкованной в боях и тренировках, а не в изящных спаррингах в подвале коттеджа. — Я не знаю, о чем ты, — солгал Минхо, отводя глаза. Он не мог больше выдерживать этот взгляд. — Уйди пока не поздно. Забудь меня. — Врешь! — рывком Джисон прижал ещё сильнее к стене, их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Минхо почувствовал его дыхание, тёплое, с лёгким запахом кофе. —  Я же вижу, что ты боишься. Перестань врать хотя бы сейчас. Я не уйду, пока ты не скажешь правду. — Замолчи! — голос Минхо сорвался на крик, но музыка и звук воды заглушили его. — Ты ничего не понимаешь! Он дал мне все! То, чего у меня никогда не было! То, чего ты мне не дал! Последняя фраза вырвалась сама собой, обнажив старую, детскую обиду, которую он так тщательно хоронил. Джисон замер. — Я не дал? — он прошептал с каким-то надрывом. — Я писал тебе, Минхо! Каждый месяц! Я слал письма, открытки! Я звонил, мне говорили, что ты уехал! Я приехал через год в наш город, твой дом был пуст! Я искал тебя везде! Я метался по всему городу, как сумасшедший! Минхо слушал, и стены, выстроенные Крисом, дали ещё одну трещину. Письма? Точно, он совсем забыл, что получил одно из писем, но и ответа не последовала, ведь им с Крисом нужно было бежать.  «Он лжёт. Он пытается манипулировать тобой», — завопил в голове голос Криса, но он уже звучал истерично, слабея под напором этой новой, ужасающей правды. — Нет… — прошептал Минхо. — Не может быть… — Это правда! Клянусь всем, что у меня есть! — Джисон наклонился ближе, глаза стали умоляющими. — Минхо, послушай меня.  Он украл твою жизнь. Он вырезал из тебя все то хорошее, что было, и заменил это…этим! — он тряхнул его за запястья. — Эта холодность, эта жестокость…это не ты! Я знаю тебя! Ты боялся темноты! Ты смеялся до слез над глупыми шутками! Куда это все делось?! Слезы выступили на глазах Джисона, они скапливались в уголках, не давая скатываться. И эти слезы добили Минхо окончательнее, чем любая физическая сила. Воспоминания, которые он так тщательно хоронил, хлынули лавиной, нежные, тёплые, беззащитные. Как они делились одним мороженым. Как Джисон носил его на спине, когда он уставал. Как они прятались от пьяного отца на чердаке, и Джисон рассказывал ему истории о звёздах, чтобы он не боялся. И голос Криса: «Слабость. Сентиментальность. Это надо выжечь. Это тебя убьёт». Но это не убивало. Это оживляло ту часть его, которую считали мёртвой. — Он… он сказал… что ты забыл… — голос Минхо дрогнул, став вдруг тонким, юным, каким он не был много лет. — Что все забыли… что я обуза… — Никогда! — Джисон стиснул запястья так, что тому стало больно, но эта боль была ничто по сравнению с той, что рвала изнутри. — Ты был моим братом! Я искал тебя все эти годы! Я не мог жить спокойно, зная, что ты там, один, в беде! А теперь я нашел тебя, и ты…ты смотришь на меня как на незнакомца! Ты бежишь от меня! Это хуже, чем любой удар! Голос сорвался. Он опустил голову, прижав лоб к плечу Минхо, плечи вздрагивали. Он был сломлен, сильный, взрослый мужчина, военный, плакал, прижав к стене того, ради кого он, казалось, был готов свернуть горы. И в этот момент Минхо начал понимать всю чудовищную, многолетнюю схему, в которой он был и жертвой, и соучастником. Он видел эти слезы и знал, такое не подделать. Такая боль не может быть фальшивкой. Собственная броня рассыпалась в прах. Весь гнев, вся холодность, вся вышколенная преданность испарились, оставив после себя лишь голого, израненного, бесконечно уставшего мальчика. — Джисон… — губы едва шевельнулись. — Я… Он не знал, что сказать. «Прости»? «Помоги»? «Спаси меня»? Все слова казались ничтожными перед лицом этой пропасти лет, лжи и боли. И в этот момент мозг, все ещё работающий на автомате, на уровне инстинктов, подсказал ему выход. Единственный способ вырваться из этого тупика, из этой душераздирающей близости, которая грозила уничтожить все, во что он верил все эти годы. Он ослабил хватку, тело обмякло в руках Джисона. Взгляд стал пустым, сдавленным. — Хорошо, — прошептал он, голос снова стал плоским, но теперь в нем слышалась не холодность, а крайняя степень усталости. — Ты прав. Он…он держит меня, промыл мозги. Я…я не могу отсюда уйти. Они везде, но…но я хочу уйти. Помоги мне. Джисон резко поднял голову. Глаза, полные слез, расширились от изумления, а затем в них вспыхнула ослепляющая надежда. — Правда? Ты…ты хочешь? — он ослабил хватку, пальцы разжались, скользнув с запястий Минхо вниз, к его ладоням, как будто пытаясь найти в них подтверждение. — Я помогу! Я сделаю все! Скажи только, что делать! Куда бежать? Когда? Именно этого Минхо и ждал, момента потери бдительности. Момента, когда надежда ослепит Джисона и заставит забыть о том, с кем он имеет дело. Резко, со всей силы, он ударил коленом в пах. Джисон ахнул, больше от неожиданности, чем от боли, его рефлексы частично смягчили удар, но он инстинктивно согнулся, отпуская парня. Минхо рванул к выходу, сердце бешено колотилось, в висках стучало: «Предатель! Предатель! Предатель!». Он почти достиг двери, пальцы уже тянулись к ручке… Но железная рука снова сомкнулась на запястье. На этот раз хватка была не просто сильной, она была сокрушающей. Джисон, все ещё согнувшись, рывком отдёрнул его назад, закрутил и, не дав опомниться, жёстко бросил на пол. Воздух с силой вырвался из лёгких Минхо. Он ударился спиной о мягкий ковёр, но все равно увидел звезды, прежде чем смог сделать вдох,  Джисон уже был на нем, своим весом прижимая его бедра к полу, одной рукой фиксируя запястья над головой. Они лежали так, тяжело дыша, глаза в глаза. В глазах Джисона не было гнева, там была бесконечная, всепоглощающая боль. — Зачем? — прошептал он, голос был полон такого недоумения и отчаяния, что Минхо захотелось провалиться сквозь землю. — Зачем ты это сделал? Я же…поверил тебе… Минхо молчал. Он не мог выдержать этого взгляда. Пытался вырваться, но это было бесполезно. Он был в ловушке, не только физической, но и в ловушке собственного предательства. И тогда Джисон сделал нечто, чего Минхо никак не мог ожидать. Отпустил его запястья, не для того, чтобы ударить. Он обнял, обхватил своими мощными руками и прижал к себе с такой силой, что у Минхо снова перехватило дыхание. Прижал его голову к своему плечу, и Минхо почувствовал влагу на своей щеке. — Я так долго тебя искал… — Джисон говорил прямо в ухо, его голос прерывался. — Год за годом…я не мог спать…мне снилось, что ты зовешь меня на помощь…а я не могу тебя найти…И когда я нашел…ты бежишь от меня…это…это больнее, чем если бы ты просто выстрелил в меня. Потому что это ты. Потому что я помню, каким ты был. Я помню того мальчика, который боялся темноты и который верил мне…Куда он делся, Минхо? Верни его мне…пожалуйста…верни… Слова были обрывистыми, бессвязными, идущими из самой глубины израненной души. И с каждой фразой, с каждым словом по стенам в сознании Минхо бил тот самый шар-баба. Монолитная, выстроенная годами крепость верности Крису трескалась, осыпалась, превращаясь в пыль. Он не мог дышать, не мог думать. Мог только чувствовать тепло этого тела, силу рук, которые держали его не как трофей, не как вещь, а как что-то хрупкое и бесконечно дорогое. Чувствовать эти слезы, горячие, солёные, настоящие. Собственная броня таяла. Лёд, сковавший сердце, треснул, из груди вырвался тихий, сдавленный стон, такой всепоглощающей тоски, что он сам испугался его. Руки, все ещё зажатые между их телами, дрогнули. Пальцы, сжатые в кулаки, медленно разжались. Он не обнимал в ответ, не мог на это решиться. Это было бы окончательным предательством всего, что составляло его жизнь последние годы. Но ладони…легли на спину Джисона сначала неуверенно, почти не касаясь ткани, потом крепче. Чувствовал под пальцами напряжение мышц, тепло тела, биение сердца, совпадающее с бешеным ритмом собственного.Слез не было, они остались где-то там, глубоко внутри, выжженные годами тренировок. Но внутри него рыдал тот самый мальчик, которого он запер в самом дальнем и тёмном чулане своей души. Он предал Криса этим прикосновением. Джисон чувствовал это изменение и не отпускал, лишь прижимал ещё крепче, как будто боялся, что он рассыплется в прах у него на руках. — Я не отпущу тебя, — прошептал он в волосы. — Я не отпущу тебя снова, даже если ты будешь ненавидеть меня. Даже если ты будешь бить меня. Я буду здесь, потому что я дал тебе слово. И на этот раз его сдержу. И в этих простых, дурацких, детских словах было больше силы и правды, чем во всех речах Криса о власти и вечности. Минхо закрыл глаза. Он вернулся домой, к самому себе. И это возвращение было самым страшным и самым прекрасным ощущением в его жизни. Он не знал, что будет дальше, не знал, как они выберутся отсюда. Знал только одно: точка невозврата была пройдена. Стены рухнули. И среди обломков старой жизни остались только они двое. Два мальчика, разлучённые когда-то жестоким миром, и нашедшие друг друга в самых недрах ада. Минхо чувствовал, как по спине пробегает долгая, судорожная дрожь. Джисон почувствовал это легчайшее прикосновение. Его объятие не ослабло, но в нем что-то изменилось, исчезла отчаянная, почти паническая хватка, сменившись на более пронзительную, глубокую нежность. Он не стал давить, не стал требовать большего, просто держал, давая ему опору и время на то, чтобы собрать осколки самого себя в какую-то новую, пока ещё немыслимую форму. — Я не прошу тебя бежать со мной прямо сейчас, — прошептал Джисон, голос стал тише, но приобрёл новую, стальную твёрдость. — Я не дурак. Я вижу, в какой клетке ты сидишь. Я вижу этих людей у входа. Я знаю, кто такой Крис. Я не ребёнок, который верит, что можно просто взять за руку и увести. Минхо замер, прислушиваясь. Собственное дыхание выравнивалось, сливаясь с дыханием Джисона. — Но я не могу уйти просто так, — продолжал Джисон. — Я не могу снова потерять тебя в этом городе. Я не переживу этого. Дай мне что-нибудь, любую ниточку, намёк, место, время, всё что угодно. Где я могу тебя найти? Где я могу увидеть тебя снова? Хотя бы на секунду. Голос снова задрожал, в нем послышались нотки мольбы, но уже не истеричной, а смиренной и оттого ещё более болезненной. Внутри снова завязался бой. Голос Криса, который минуту назад казался сокрушённым, поднял голову, шипящий и ядовитый. «Предатель! Он вытягивает из тебя информацию! Использует твою слабость! Скажешь и он умрёт. И ты умрёшь. И все, что мы построили, рухнет. Ты хочешь обратно в ту грязь? Хочешь снова стать никем?». Но теперь этому голосу противостояло не только тёплое, зовущее прошлое. Ему противостояла реальность: реальность железных рук, державших сейчас, реальность слез, которые он чувствовал на своей коже, реальность боли, которая была в голосе Джисона. Эта боль была слишком живой, слишком настоящей, чтобы быть обманом. Он вспомнил старую квартиру на Чистых прудах.  Единственное место в его жизни, которое не было пропитано насквозь присутствием Криса. И это было единственное место, которое он мог дать. Губы шевельнулись прежде, чем он осознал это, голос прозвучал тихо, хрипло, совершенно неузнаваемо. — Чистые пруды... — прошептал он. Джисон замер, не дыша, боясь спугнуть этот хрупкий, едва слышный звук. — Квартира... — Минхо сглотнул комок в горле. Сказать номер квартиры? Это было бы уже слишком. — ...пятый этаж. Он чувствовал, как сердце Джисона заколотилось чаще у него под ухом. — Какой дом? Минхо, какой дом? — голос был полон надежды, которая была страшнее любой ярости. Но Минхо уже отшатнулся, не физически, а внутренне. Он сделал то, что мог, бросил в темноту крошечный камешек. Дальше дело Джисона, если он действительно искал его все эти годы, если он действительно тот, за кого себя выдаёт... он найдёт. — Ты поймёшь, — выдохнул Минхо, и в голосе снова появилась знакомая плоская, отстранённая нота. Он медленно, будто против огромного сопротивления, отстранился из объятий Джисона. Лицо было бледным, как полотно, глаза огромными, потухшими, но в их глубине тлела одна-единственная искра.  — По охране. Он видел, как в глазах Джисона вспыхивает понимание, смешанное с новой волной боли. Он просил не о встрече, а о проникновении на охраняемый объект. Он бросал вызов и в то же время оказывал безумное, немыслимое доверие. Джисон кивнул. — Я найду, — он сказал это не как обещание, а как клятву. Минхо больше не смотрел на него. Каждая секунда, проведённая здесь, глядя в эти глаза, полные боли и любви, заставляла слабеть. А слабость была смертельно опасна. Он сделал шаг назад, к раковине, оперся о нее руками, делая вид, что поправляет одежду. Отражение в зеркале было лицом незнакомца, бледным, испуганным. — Уходи, — произнёс он, голос снова обрёл ледяную твёрдость, ту, что он оттачивал годами. — Сейчас, пока не вернулась охрана. Или я позову их сам. Это была гнусная, подлая ложь, которая жгла ему губы. Ему нужно было закончить этот разговор, оттолкнуть, защитить от самого себя. От той чудовищной опасности, которая нависала над ними обоими, если Крис что-то заподозрит. Джисон смотрел на него ещё несколько секунд, словно пытаясь запечатлеть каждую черту лица, каждый оттенок этой невыносимой борьбы. Затем надвинул шапку на лоб и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из туалетной комнаты. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком, оставив Минхо в оглушительной, звенящей тишине. Он стоял, опираясь о раковину, и слушал, как за дверью стихают быстрые, удаляющиеся шаги. Тело снова начало дрожать мелкой, неконтролируемой дрожью истощения. Он только что совершил акт величайшего предательства и акт величайшего доверия. Предал Криса, позволив тому, другому, заглянуть в щель в своей броне. И доверился Джисону, бросив вызов, который мог стоить тому жизни. Минхо поднял глаза на своё отражение. «Кто ты?» спросил он у незнакомца в зеркале. Тот не ответил. Время застыло. Ему нужно вернуться к охране. Он боялся, что один взгляд на него выдаст все, что произошло. Умыл лицо ледяной водой, стараясь смыть следы слез и своих, и Джисона. Поправил волосы, одежду, сделал глубокий вдох, пытаясь загнать обратно, в самый тёмный угол души, того расплакавшегося мальчика. На лицо медленно, с огромным усилием, наползла привычная маска. Только тогда он вышел. Яркий свет главного зала ресторана ударил по глазам. Звуки разговоров, звон бокалов, музыка, обрушилась на него с новой силой, оглушая, возвращая в реальность, которая сейчас казалась чужой и фальшивой. Он видел, как Артем отделяется от стены у входа и направляется к нему. Лицо было бесстрастным, но в глазах читалась лёгкая настороженность. Джисон ушёл через чёрный ход, но Артем, вероятно, уже получил отчёт от кого-то из своих людей или просто почувствовал, что что-то не так. Минхо не стал его ждать, пошёл навстречу, походка была ровной, уверенной, какой и должна была быть. Внутри все замерло, сейчас будет проверка, сейчас он должен будет солгать. Артем остановился перед ним, слегка склонив голову. — Все в порядке, Ли Минхо? Вы задержались. — Все в порядке, — голос Минхо звучал ровно, чуть устало. Он даже позволил себе лёгкий, почти незаметный жест, похлопал Артема по плечу. — Просто немного освежился. Поехали. Не стал ждать ответа и пошёл к выходу, чувствуя на своём затылке пристальный взгляд Артема. Каждый шаг давался с невероятным усилием. Ему казалось, что все в зале смотрят на него, что все знают о предательстве, что Крис уже знает. Артем догнал его уже у двери, шагая сзади с той привычной, ненавязчивой готовностью, которая всегда его окружала. Они вышли на прохладный вечерний воздух. Машина уже была подана, дверь открыта. Минхо скользнул в салон, в знакомый, удушливый запах дорогой кожи и ароматизатора, который Крис любил. Откинулся назад, закрыл глаза, делая вид, что отдыхает, но за веками стояло лицо Джисона. «Чистые пруды. Пятый этаж». А в это время Джисон, выйдя на тёмную, грязную улицу из служебного выхода, прислонился к холодной кирпичной стене и закрыл глаза, пытаясь перевести дух. В ушах ещё стоял тот хриплый, надрывный шёпот. «Чистые пруды. Пятый этаж». Он повторил про себя, запечатывая эти слова в самом нутре, как величайшую тайну и величайшую надежду. Посмотрел на свои руки, все ещё сжатые в кулаки, все ещё помнящие тепло тела Минхо, влагу кожи. Военный посмотрел в сторону, где должен был быть элитный посёлок «Сосновые холмы», а затем в сторону центра, к Чистым прудам. Лицо стало жёстким, решительным, не знал, как он это сделает, но он должен был найти эту квартиру, ради того, чтобы вытащить его оттуда или умереть, пытаясь. Он оттолкнулся от стены и зашагал прочь, растворяясь в вечерней толпе, уже строя в голове планы, просчитывая риски, готовясь к самой опасной миссии в своей жизни.