Два Завета

      Эшли проснулась от мягкого прикосновения солнечных лучей, задержавшихся на её лице. Свет осторожно возвращал её к реальности, вытягивая из глубины сна неспешно, почти бережно. Она позволила себе ещё мгновение неподвижности, наслаждаясь этим редким ощущением покоя, а затем медленно повернулась на бок.       Рядом, вытянувшись вдоль неё, на спине, во всей своей обнажённой красоте, лежал Леон. Простыня едва прикрывала его бёдра. Казалось, он всё ещё спал, но утро уже коснулось его — золотистый свет лёг на плечо, скользнул по усыпанной родинками шее, задержался на лице, придавая его чертам почти нереальное спокойствие. Дневное сияние размывало привычную резкость, стирало ночные тени и делало выражение его лица непривычно мягким.       С возрастом в нём появилась иная красота — не юношеская, лёгкая и беззаботная, а глубокая, выдержанная временем и пережитыми испытаниями. Он напоминал крепкий, терпкий виски: густой, обволакивающий, с огненной крепостью, от которой слегка кружилась голова. Прежняя беспечность уступила место внутренней силе — притягательной и опасной одновременно, той самой, которую хотелось ощущать медленно, не разбавляя и не пытаясь смягчить.       Эшли смотрела на него молча, боясь нарушить этот хрупкий утренний покой. Его дыхание было ровным и размеренным, и в этом ритме звучала странная, почти убаюкивающая уверенность. Казалось, он принадлежал этому светлому часу так же естественно, как воздух, как солнце за окном, как сама тишина, наполнявшая комнату.       — Расскажи мне, какие они?       Эшли вздрогнула, совсем не ожидая услышать его тихий, слегка охрипший после сна голос. Оказывается, Леон вовсе не спал. Всё это время он просто лежал с закрытыми глазами, позволяя себе редкое удовольствие никуда не спешить.       Она невольно улыбнулась.       — С первой минуты, как только появились на свет, Элис и Скотт стали феноменальными детьми, — тихо начала Эшли, и её голос сразу потеплел. — Ослепительная твоя копия. Все в тебя, во всех смыслах — невыносимые и упрямые. Бесстрашие, ум, неутолимое любопытство, и то, как они схватывают жизнь на лету, — всё это живёт в них. Они словно ураган. Столько в них энергии, что порой мне кажется, будто они испытывают судьбу на прочность, бросают ей вызов, а она откликается на этот зов. И самое удивительное — эти двое совершенно неразлучны.       На его губах появилась лёгкая, едва заметная улыбка. В ней не было ни самодовольства, ни удивления — скорее тихое удовлетворение, будто услышал именно то, что подсознательно ожидал услышать. Где-то глубоко внутри Леону даже польстило, что сына назвали в его честь.       — Ну хоть сделай вид, что ты тоже, как и я, не разделяешь их тягу к адреналину, — нахмурилась Эшли, бросив на него выразительный взгляд. — Это же опасно.       Леон в ответ лишь негромко хмыкнул и, так и не открыв глаз, коротко качнул головой.       Эшли тихо вздохнула.       — А ещё они очень любят птиц. Считают их символом свободы и говорят, что наблюдение за ними помогает успокоиться.       На этот раз Леон всё-таки открыл глаза и повернул голову в её сторону.       — Почему они могли заинтересовать Иллюминадос?       Вопрос мгновенно вернул разговор к тому, от чего они оба пытались ненадолго отвлечься. Улыбка исчезла с лица Эшли.       — Могу лишь предположить, — она помрачнела и медленно села в кровати, подтянув к себе простыню. — Я даже не знаю, как культ вообще мог узнать про них.       Леон некоторое время молчал, задумчиво рассматривая потолок.       — Они родились... нормальными?..       — В каком смысле?       — Ты поняла, о чём я.       Она обернулась через плечо. Леон уже лежал, согнув одну ногу в колене, и по-прежнему не смотрел на неё. Казалось, он собирал воедино все детали, которые получил за их встречу.       — Не совсем, — осторожно произнесла Эшли после короткой паузы. — Я родила их в частной клинике во Франции. Но когда нас выписали, мы перебрались в Англию. Из врачей за близнецами с самого рождения наблюдал только Родерик Сазерленд.       На этот раз Леон едва заметно усмехнулся.       — Старина Род. Конечно. Кому ещё твой отец мог довериться.       — Верно, — кивнула Эшли. — Родерик перебрался в Лондон, где сначала открыл собственный кабинет, а потом и целую клинику. Он следил за их развитием и взрослением. Поначалу всё было совершенно нормально — дети как дети. Но позже выяснилось, что в их крови присутствуют соединения, не похожие ни на что известное.       Она ненадолго замолчала, подбирая слова.       — Родерик смог установить лишь то, что помимо обычных гормонов и нейромедиаторов их мозг выделяет в кровь неизвестное вещество. Серебристую субстанцию, которая каким-то образом регулирует настроение и реакции организма. Большего мы выяснить не смогли. Да и не стали пытаться слишком настойчиво. Было очень опасно посвящать в это кого-то ещё.       Леон внимательно слушал, не перебивая.       — Представляешь, Элис и Скотт даже могут общаться между собой без слов. Я до сих пор не знаю, как правильно это объяснить. Иногда кажется, будто они понимают друг друга раньше, чем успевают что-либо сказать вслух.       Она невольно улыбнулась воспоминанию, а затем продолжила уже тише:       — А ещё у Элис сердце находится с левой стороны, а у Скотта — с правой. И при рождении на правой руке у каждого из них было по шесть пальцев. Когда они немного подросли, я решила согласиться на операцию. Поэтому сейчас от этого остались только небольшие шрамы. Как напоминание.       После её слов в комнате повисла задумчивая тишина.       Леон долго ничего не говорил. Лишь смотрел куда-то перед собой, медленно осмысливая услышанное. Всё это звучало одновременно тревожно и поразительно знакомо. Слишком много в судьбе этих близнецов было вещей, которые невозможно было назвать совпадением.       А за окнами продолжалось утро — спокойное, солнечное, почти безмятежное. И от этого контраст между окружающим миром и тем, о чём они говорили, ощущался ещё сильнее.       — В них есть плаги?       — О нет, что ты... нет, — Эшли поспешно покачала головой и нервно сжала в пальцах край простыни. — Всё дело в выделяемом веществе. Оно действительно как-то на них влияет... делает необузданными. Дети росли и с каждым днём становились почти неуправляемыми. Сами себе на уме. Невозможно было понять, о чём они думают, что собираются сделать в следующую минуту. Они... словно дикие для современного общества. Со своими законами, своими правдами, своими мыслями. Подчинялись и до сих пор подчиняются только собственной природе.       Она ненадолго замолчала, будто вновь увидела перед собой близнецов.       — Они всегда были наблюдательными, невероятно одарёнными, но с каждым годом эта одарённость становилась какой-то... зверской. А ещё они так смотрели... Смотрели людям прямо в душу, словно читали мысли или видели, как перед ними разворачиваются чужие судьбы. Конечно, они продолжали смеяться, оставались собой, но в них постепенно появилось что-то другое. Что-то, чего я не могла понять.       Эшли отвела взгляд и тихо вздохнула.       — Я не справлялась. Им нужен был кто-то с тяжёлым характером, способный обуздать эту неуёмную энергию. И тогда мне помог отец. Он растил их в строгом контроле и жёсткой дисциплине. По-другому просто не получалось. Со временем они стали спокойнее... намного спокойнее. Но отношения между нами так и не сложились.       Леон тяжело выдохнул, продолжая смотреть в потолок. Между ними повисла плотная, тяжёлая тишина.       Теперь он начинал понимать, через что ей пришлось пройти. И чем дольше думал об этом, тем яснее осознавал, что сам не знал, смог бы жить с подобной ответственностью. Постоянно оглядываться. Постоянно ждать удара. Постоянно помнить, что рядом есть те, кого необходимо защитить от мира, который однажды уже попытался уничтожить их родителей.       Некоторое время он молчал, собирая мысли воедино.       — Это вещество — побочное воздействие наших паразитов? Точнее того, что осталось в организме после заражения?       — Не знаю, — тихо ответила Эшли. — Возможно.       — Ве-щес-тво, — задумчиво повторил он, разбирая слово по слогам. В его голосе не было горечи. Но не было и лёгкости. — Сазерленд точно не мог открыть кому-то эту тайну?       — Нет, — уверенно сказала Эшли. — Он относился к ним почти как к своим детям. Не мог... Я не верю в это.       — Но как-то тебя нашли. И, скорее всего, нашли из-за детей.       Леон повернул голову и внимательно посмотрел на неё. Он ждал не столько ответа, сколько реакции. Но Эшли промолчала.       Она и сама бесконечно прокручивала этот вопрос в голове. Пыталась понять, где ошиблась, что упустила, в какой момент позволила кому-то подобраться так близко. Больше всего её мучила мысль о том, сколько времени культ мог наблюдать за ней и близнецами, оставаясь незамеченным. От этой мысли по телу пробежала дрожь.       Внутри Леона тоже что-то болезненно сжалось. Он никак не мог примириться с тем, что дети внезапно появились в его жизни и сразу же оказались втянуты в ту реальность, где слишком много смертей и слишком мало места для нормальной жизни. Он хорошо знал цену потерь. Знал, что значит лишиться всего. И меньше всего на свете хотел пережить это снова. Только не с ними. Он едва успел узнать о них. И уже чувствовал, будто может их потерять.       Наконец Леон нарушил молчание:       — Вчера я созвонился с Шерри. Попросил поднять мои старые рапорты по культу. Хочу кое-что проверить.       Он сел чуть ровнее и задумчиво провёл рукой по подбородку.       — Тот, кто стоит за этим, должен был быть очень близок к Саддлеру, если знает о нас настолько много. Либо кто-то из тех, кто уцелел тогда. Либо кто-то намного умнее, чем мы предполагали. Эгеуса я тоже попросил проверить. Посмотрим, куда нас это приведёт. Если у него вообще существует настоящая личность.       Леон приблизился к ней со спины, проследив за её напряжённым телом, дыханием, по тому, как она чуть медленнее, чем обычно, разговаривала, опять увязнув в своих страхах. Или о чём-то усердно размышляла. Он был почти уверен, что это второе. И уже хотел вмешаться, сказать что-то ободряющее, но она заговорила первой и резко выпрямилась.       — Как же я могла забыть!..       — Что именно? — Леон сразу поднял взгляд.       — Мой последний разговор с ними! — Эшли взволнованно обернулась к нему. — Элис меня предупреждала. Она и Скотт улетали в Южную Америку. Для волонтёрства.       — Волонтёрства? В чём?       — Им нравилось работать на станциях морских птиц. Там ветеринары вместе с волонтёрами ухаживают за ранеными птицами и морскими животными. В Англии они постоянно пропадали на таких станциях, помогали чем могли. Искали ловушки, освобождали птиц, участвовали в спасательных работах.       По мере того как она говорила, её голос становился всё увереннее.       — И вот накануне отъезда Элис рассказала мне, что они отправляются в Южную Америку на одну из таких станций.       Леон медленно прикрыл глаза.       — Дай угадаю... в Колумбию?       — Да! — Эшли тут же кивнула. — Именно сюда. После этого мы больше не разговаривали.       Леон с силой сжал переносицу и опустил голову.       — Замечательно...       Некоторое время он молчал, обдумывая услышанное.       — Сомневаюсь, что Элис и Скотт добровольно согласились участвовать в каких-либо экспериментах. И если они действительно умеют за себя постоять, как ты говоришь...       Он не закончил фразу. Да этого и не требовалось.       Они переглянулись. Оба поняли друг друга без слов. Если близнецов пришлось похищать силой, значит, кто-то очень сильно недооценил, с кем связался.       После короткой паузы Эшли осторожно спросила:       — Ты ведь не убил Эрнесто?       Леон медленно поднял взгляд. Что-то изменилось в её лице. На нём больше не было одной лишь тревоги. Появилось что-то опасное. Что-то очень похожее на его собственное настроение.       Уголок его губ едва заметно дрогнул.       — Нет, — спокойно ответил он. — Оставил его как раз для такого случая.       И, наблюдая за выражением её лица, Леон вдруг поймал себя на мысли, что разговор с Эрнесто Эстебаном обещает быть весьма содержательным. В конце концов, кому, как не бывшей шестёрке местного торговца людьми, знать о похищениях людей, большая часть которых происходила именно по приказу Вильярреала.       Даже если к исчезновению близнецов эта банда продажников не имела прямого отношения, не знать о произошедшем они попросту не могли.

***

      Эшли медленно подошла к панорамному окну в спальне и, чуть отодвинув тяжёлую ткань плотных штор, выглянула наружу. Её взгляду открылся бескрайний, переливающийся на солнце океан, величественно сливавшийся с густой, почти непроницаемой стеной изумрудных джунглей. От этого зрелища у неё едва заметно перехватило дыхание, и она невольно вздрогнула, стоило лишь на мгновение воскресить в памяти события вчерашнего дня. Однако уже в следующую секунду, сжав губы в тонкую линию, она решительно взяла себя в руки и усилием воли отбросила эти мысли. В ней накопилось слишком много тревог и переживаний, чтобы позволять себе ещё одни.       Некоторое время Эшли просто стояла у окна, вглядываясь в бескрайнюю зелёную даль, пока наконец не решилась впустить утро в комнату. Она медленно, словно боясь нарушить установившуюся тишину, отодвинула штору до самого конца карниза. Поток яркого солнечного света тут же хлынул внутрь, заливая спальню золотом и вытесняя последние остатки ночных теней.       Отвернувшись от окна, Эшли направилась к высокому шкафу в поисках хоть чего-нибудь, что можно было бы накинуть на себя. Дверца открылась плавно и бесшумно. Внутри царил идеальный порядок: ровные ряды одежды были развешаны по цветам и назначению. Тёмные, сдержанные тона. Практичность во всём. Ни одного яркого пятна, способного нарушить эту почти военную строгость.       Её взгляд равнодушно скользнул по плечикам с одеждой. Мужские рубашки, простые футболки, куртки, брюки — всё это было его. Она чуть наклонилась вперёд, словно подсознательно искала что-то большее, чем просто вещи. Эшли и сама не понимала, почему ей вдруг захотелось проверить, есть ли здесь женские вещи. Но шкаф не оставлял места для догадок. Ни малейшего намёка. Только его вещи и его запах — едва ощутимый, терпкий аромат, который, казалось, пропитал всё вокруг.       На секунду она задержалась на месте и чуть глубже вдохнула этот знакомый запах, но тут же резко отстранилась, словно поймала саму себя на чём-то постыдном. Смешно. Глупо. Внутри неприятно, почти болезненно кольнуло. Она закрыла дверцу шкафа громче, чем планировала, и этот звук резанул по звенящей тишине дома.       Лишь теперь, когда буря эмоций немного улеглась, в голову начали закрадываться мысли, на которые вчера просто не оставалось сил. Ей стало до раздражения любопытно, был ли у него кто-нибудь все эти годы, кому принадлежала эта вилла, и почему стоило Эрнесто узнать, где жил Леон, как в его глазах мгновенно вспыхнул неподдельный, почти животный страх.       Эшли провела рукой по спутанным волосам и вновь посмотрела в сторону окна, за которым шумел океан. Затем шумно выдохнула, пытаясь избавиться от навязчивых мыслей, и решила отправиться на кухню. В пылу переживаний она совсем забыла заглянуть во второй шкаф, где наверняка лежали халаты. А может, не сделала этого специально. Она и сама не знала, что именно заставило её пройти мимо. Своё платье она так и не нашла.       — Я сделаю нам завтрак. Надеюсь, ты любишь кофе?.. — крикнула она Леону.       — Не откажусь, люблю, — отозвался он.       Сам Леон задержался в душевой зоне, приводя себя в порядок. Он методично обрабатывал царапины и порезы антисептическим и обезболивающим гелем. Раны уже давно подсохли и не кровоточили, но после проведённой с Эшли ночи всё же потребовали к себе внимания.       Кухня встретила её ослепительным потоком солнечного света и звенящей, почти осязаемой тишиной. Эшли на секунду замерла у самого порога, словно не решаясь нарушить этот хрупкий покой, и окинула взглядом пространство. Оно было чистым, почти стерильным, как и спальня наверху: ни единой пылинки на глянцевых поверхностях, ни одной случайной чашки на столешнице. В этой идеальности было что-то холодное, отчуждённое. Она даже была почти уверена, что холодильник окажется пустым — эдаким безжизненным атрибутом интерьера. Почему-то это казалось ей логичным, соответствующим образу хозяина.       Но, потянув за массивную ручку, она удивлённо выдохнула. Внутри оказалось достаточно продуктов, чтобы собрать нормальный, тёплый завтрак. Не изысканный, не ресторанный, а именно настоящий, домашний — тот, что пах уютом и заботой.       Эшли тихо прикрыла дверцу и на мгновение задержала на ней ладонь, словно пытаясь стереть с прохладного металла свой отпечаток. В этот момент она поймала себя на мысли, что вела себя здесь как хозяйка. От этого внезапного осознания стало неуютно, будто она без спроса вторглась в чужую интимную зону.       Она двинулась по кухне медленно, почти неслышно. Босые ступни беззвучно касались гладкого, прохладного пола; она шла на цыпочках, будто боялась нарушить эту странную, непривычную тишину, спугнуть призрачный покой этого места. На ней почти ничего не было, кроме трусов, едва ощутимых на коже.       Эшли промыла мясо и овощи, разложила их на разделочном столе. Нож удобно лёг в её руку. Лезвие мягко прошлось по заготовкам, разрезая, разделяя, создавая тихий, размеренный ритм. Хруст, шорох, лёгкий стук о доску. Она поймала себя на том, что прислушивалась к этим звукам. Они успокаивали.       Сковорода с глухим, уверенным стуком встала на плиту. Огонь вспыхнул голубоватым пламенем, и металл зашипел, мгновенно покрывшись испариной. Запах медленно, но уверенно наполнил пространство. Тёплый, густой аромат домашней еды казался странным и чужим в этой тихой кухне. Она поставила на соседнюю конфорку турку с кофе. Горький, терпкий запах свежесваренного кофе смешался с жаром, создавая волнующую обоняние композицию.       Эшли накрыла на стол аккуратно, почти машинально, но в каждом её движении сквозило что-то... внимательное, почти трепетное. Будто этот простой бытовой ритуал имел сейчас особое, сакральное значение.       Его тяжёлые, неторопливые шаги она услышала гораздо раньше, чем он появился в дверном проёме. Леон спустился на первый этаж без спешки, словно никуда не торопился и ни о чём не хотел думать раньше времени. Когда он вошёл в кухню, Эшли не обернулась сразу, но её боковое зрение безошибочно выхватило его фигуру. Полотенце было небрежно, но крепко затянуто на бёдрах. Капли воды, ещё не успевшие высохнуть после душа, скользили по его коже, оставляя на плечах и груди влажные блестящие дорожки.       Он прошёл мимо неё молча, будто её присутствие не требовало ни слов, ни объяснений. Подойдя к бару, достал тяжёлый низкий стакан. Лёд тихо и мелодично звякнул, когда он бросил внутрь несколько кубиков. Затем резко плеснул щедрую порцию виски и выпил её одним глотком, залпом. Его горло чуть дёрнулось. И сразу же, не давая себе ни секунды передышки, он налил ещё. Тишина между ними повисла плотнее прежнего, став почти осязаемой.       Эшли отвернулась к разделочному столу, хотя всё уже давно было готово и расставлено по местам. Её пальцы легли на край деревянной доски и чуть сжались, впиваясь ногтями в гладкую поверхность. Она не сразу заговорила, собираясь с мыслями под гнётом этой звенящей тишины.       — Это твой дом?.. — спросила она тихо, не оборачиваясь. Её голос прозвучал осторожно, почти робко, словно она ступала по тонкому льду там, где ей, возможно, были не рады.       Леон ответил почти сразу, и его тон был на удивление будничным, лишённым каких-либо эмоций:       — Нет. Одной моей давней и хорошей знакомой.       Эшли едва заметно кивнула самой себе, словно этот ответ лишь подтвердил какие-то её собственные догадки. Она сразу уловила его интонацию — сухую, отстранённую, будто он намеренно выстраивал между ними невидимую стену. Осторожно повернув голову чуть в сторону, но не полностью, словно опасаясь нарушить его личное пространство, она всё же решилась спросить:       — Всё в порядке?..       На этот раз её голос прозвучал мягче, и в нём отчётливо угадывалось беспокойство.       — Да. Я сейчас сделаю звонок, чтобы помогли найти Эрнесто, и как только поймём, где он, наведаемся к нему, — так же отрывисто ответил Леон.       После этого он поднялся наверх за телефоном.       Несмотря на годы работы Мануэлы Идальго в DSO, она по-прежнему сохраняла связи со «Священными змеями» и пользовалась уважением в их рядах. Леона там тоже знали благодаря ей и относились к нему с большим почтением. Вот только пользоваться услугами синдиката он не любил. Слишком хорошо понимал, что любая помощь рано или поздно превращается в долг, а долги подобные организации всегда взыскивали сполна. Они неизменно просили что-то взамен. И это «что-то» могло оказаться чем угодно. Впрочем, в их структуре был один человек, который мог помочь не из корысти, а исключительно информацией.       Когда Леон вернулся в кухню, Эшли уже не смогла удержать вопрос, который всё это время крутился у неё в голове.       — Где сама хозяйка этого дома?.. — осторожно спросила она.       Вопрос сорвался с её губ именно в тот момент, когда он снова взялся за очередной стакан с виски. В его движениях читалась почти демонстративная неторопливость, словно он намеренно испытывал её терпение, наблюдая за реакцией из-под полуопущенных век.       Ответил он не сразу.       Некоторое время просто стоял у стола, будто собираясь с чем-то внутри себя. Или, наоборот, старательно возводя очередную стену, чтобы не чувствовать ничего. А затем всё же поднял взгляд. Медленно. С явной неохотой. И этот взгляд — спокойный, холодный и слишком внимательный — неспешно прошёлся по ней сверху вниз, словно снимая мерку.       Эшли на мгновение перестала дышать. Воздух в кухне будто сгустился, стал вязким и тяжёлым. Однако Леон по-прежнему молчал. Он лишь подошёл к столу и сел напротив, удерживая в руке стакан с виски так, словно это было единственное, что сейчас позволяло ему сохранять равновесие в бушующем море собственных мыслей. Тяжёлое стекло тихо звякнуло о поверхность стола, нарушив давящую тишину.       Эшли осторожно опустилась на стул напротив. Чашка с кофе осталась в её руках — тёплая, почти горячая. Она сжала её чуть сильнее, чем требовалось.       И снова между ними возникла давящая, почти физически ощутимая тишина. Она медленно расползалась по кухне, заполняя каждый угол, смешиваясь с ароматом кофе и виски.       Эшли подняла взгляд. Леон уже смотрел прямо на неё. Их глаза встретились — и ни один не отвёл взгляда. Ни сразу. Ни через секунду. Время вытянулось, натянулось, как тугая струна, готовая лопнуть от малейшего движения. В этой бесконечной паузе скопилось слишком много всего невысказанного, непрошеного и опасного.       Наконец Леон нарушил молчание:       — Она не любит здесь появляться. Но любезно разрешила мне пожить какое-то время.       Его голос прозвучал глухо и отстранённо.       — Видимо, вы близки, — спокойно заметила Эшли, однако в её словах чувствовался едва уловимый нажим. Её взгляд не дрогнул.       — Смотря, что ты под этим подразумеваешь, — Леон едва заметно усмехнулся. Уголок его губ дёрнулся в подобии улыбки, но в глазах это никак не отразилось. Они оставались такими же холодными и непроницаемыми. Он медленно поднял стакан и, не отрывая тяжёлого взгляда, поднёс его к губам. Затем запрокинул голову и сделал глоток. Его движения были спокойными и плавными, но за этой внешней невозмутимостью скрывалась усталость. Глубокая, проникшая в самое сердце, она копилась годами из-за борьбы, потерь и нескончаемых недомолвок. На его шее, расцарапанной её ногтями, под загорелой кожей пульсировала тонкая напряжённая вена. В тёплом утреннем свете она казалась особенно заметной, словно прочерченная тонкой синей линией. И взгляд Эшли, вопреки её воле, сам собой сместился туда. Всего на мгновение. Но он это увидел. Конечно же, увидел.       Леон опустил стакан на стол. Лёд тихо, почти мелодично звякнул внутри толстого стекла, нарушая повисшую между ними тишину. И тогда в его взгляде мелькнуло что-то другое — неуловимая тень эмоции, которую он тут же попытался скрыть.       Эшли уже хотела что-то спросить. Приоткрыла рот, собираясь задать вопрос, который всё это время вертелся у неё на языке. Но Леон не позволил. Пресёк попытку разговора одним лишь взглядом — властным, предупреждающим.       — Осторожно, — негромко произнёс он, чуть склонив голову набок. Голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно. — Ты так смотришь, что ищешь ответы.       А затем добавил ещё тише:       — И они тебе могут не понравиться.       Эшли тяжело вдохнула и опустила взгляд на свою чашку с кофе. Нет. Всё-таки рядом с ним она никогда не могла быть по-настоящему спокойной.       — Не бери в голову, — усмехнулся он и приступил к завтраку.       Ему с трудом удавалось сдерживаться, чтобы не опустить взгляд на её обнажённую грудь. Какого хрена, спрашивается, она ничего не надела. Он и так с трудом сдерживался в её присутствии.       — Даже не думала, — ответила она тем же тоном.       — Если постеснялась, то, если что, можешь воспользоваться либо футболкой, либо рубашкой. Что больше нравится.       Он лишь едва заметно улыбнулся, и они продолжили есть в тишине. Эта тишина уже не казалась неловкой или тяжёлой. Скорее, в ней было что-то спокойное, почти домашнее, будто оба постепенно привыкали к самому факту присутствия друг друга рядом.       Спустя некоторое время Леон вновь поднял на неё взгляд.       — Чем они увлекались? — спросил он, не опуская глаз ниже её лица. Хотя очень хотелось. — Помимо птиц. И военные сборы не считаются.       — Ох, чем… — Эшли чуть нахмурилась и, кажется, едва не перехватила его мимолётный взгляд на своей груди. — Ну, помимо птиц… самым большим их увлечением была музыка.       — Музыка?       — Да, классическая музыка. С детства их тянуло к ней, словно она звала их своим звучанием. Поэтому в пять лет мы с отцом наняли преподавателей, чтобы научить их играть на фортепиано. А в двенадцать они впервые выступили в местном концерт-холле, сыграв концерт вместе с симфоническим оркестром. Но в четырнадцать они отказались от выступлений и всего, что с этим связано.       Леон едва заметно вскинул брови, настолько незначительно, что для большинства людей это движение осталось бы незамеченным. Однако внутри него на мгновение всё действительно замерло. Он даже не сразу поверил в услышанное.       Его дети… и музыка.       Эта мысль неожиданно прозвучала в голове почти нереально, словно относилась к какой-то другой жизни, слишком далёкой от той, к которой он давно привык. От мира, где всё измерялось выживанием, кровью, осторожностью и умением первым нажать на спусковой крючок. Именно поэтому услышанное поразило его куда сильнее, чем он сам был готов признать.       Леон медленно отвёл взгляд в сторону, пытаясь уложить это внутри себя. Он ощущал странное внутреннее напряжение — смесь удивления, гордости и чего-то ещё, чему не сразу смог подобрать название.       Его поражала сама возможность существования этих двух крайностей в одном человеке. Способность создавать музыку и способность… убивать. Тонкий слух, чувство ритма — и одновременно хладнокровие, необходимое для обращения с оружием.       Для Леона эти вещи всегда существовали в разных мирах. Музыка ассоциировалась у него с чем-то почти недосягаемо мирным. С жизнью, в которой есть время чувствовать, останавливаться, слушать. А оружие — с необходимостью, опасностью и выживанием.       Он коротко усмехнулся краем губ, всё ещё не до конца веря в эту мысль.       — Даже не знаю, что впечатляет больше, — тихо произнёс он. — То, что они играют… или то, что после этого ещё и держат оружие. Почему они перестали выступать?       В его голосе прозвучала едва уловимая хриплая ирония, но за ней скрывалось нечто большее. Гордость. Та самая гордость, которую он никогда не стал бы озвучивать напрямую.       Эшли тепло улыбнулась.       — Они всегда, в первую очередь, играли для себя. Особенно когда были не в настроении. Или когда в них кипело слишком много чувств и эмоций. А это случалось практически постоянно. В такие моменты Элис и Скотт буквально врывались в гостиный зал, где у нас стоят два фортепиано, проводили руками по клавишам, точно крошки с разделочной доски смахивали, и давай играть — яростно, опустив головы. Они всегда так играли… Словно познали тьму.       Она заметила в его взгляде немой вопрос и мягко пояснила:       — Они молоды, а играют так, будто прожили сотни жизней. Сотни рождений. И сотни смертей. Будто собрали в себе всю ярость, грусть, любовь и тоску, которые только существуют на свете. Вот такой у них уровень мастерства. И такая глубина чувства.       Леон задумчиво нахмурился.       — Говоришь, такое нередко бывало?       — О, не передать словами, насколько часто, — тихо ответила Эшли. — В их жизни словно скрыто настоящее разрушение. Будто внутри однажды взорвалась ядерная бомба и оставила после себя огромную пустоту. Порой мне кажется, что у них вместо сердец — бомбовая воронка. Они не знают, куда приткнуться, не понимают, чего конкретно хотят и за кого воюют.       Она ненадолго замолчала, подбирая слова.       — Они постоянно ищут что-то важное. Что-то, чего сами не могут назвать. Будто чувствуют, что в их жизни не хватает какого-то ответа, но не знают, где его искать. Поэтому бросаются из крайности в крайность, испытывают себя, испытывают судьбу, словно пытаются убедиться, что всё ещё живы.       Леон слушал молча. С каждым её словом перед ним всё отчётливее возникали не просто образы двух незнакомых молодых людей, а личности. Настоящие. Сложные. Противоречивые. Те, в ком удивительным образом переплелись музыка и дисциплина, чувствительность и опасность, свобода и внутренняя буря. И чем больше он узнавал о них, тем сильнее ощущал странное, непривычное чувство.       Они переставали быть для него абстрактной новостью, неожиданно свалившейся на голову. Они становились его детьми.       Когда Эшли допила кофе, а завтрак прошел, она убрала со стола посуду в раковину и поднялась наверх. В спальне она почти сразу ушла в душ, позволив горячей воде смыть утреннее напряжение. Надев его футболку на голое тело, она снова сбежала вниз. Пока было время, и чтобы не провалиться в тревожные мысли, Эшли решила убраться на кухне.       Леон вернулся к столу не сразу, медленно, будто пространство между баром и кухней вдруг стало длиннее. Каждый шаг отдавался в теле глухим напряжением, и даже дыхание казалось чуть глубже, чем нужно. Он не смотрел на неё, пока шел, взгляд скользил куда-то в сторону, мимо, словно там, в пустоте, было проще удержаться.       Стекло тихо звякнуло о столешницу, когда он снова взял стакан. Лёд внутри глухо стукнулся о стенки. Плеск — короткий, резкий. Леон даже не стал задерживаться: поднёс к губам и сразу сделал большой глоток, почти половину. Горло обожгло. Он поморщился едва заметно, но достаточно, чтобы понять: не помогало ни капли. Уголок губ дёрнулся в сухой, почти раздражённой усмешке. Как будто это тоже вообще могло помочь.       Он на секунду задержал взгляд на янтарной жидкости в стакане, прикидывал, сколько ещё нужно, чтобы стало хоть немного тише внутри. Мысль мелькнула и исчезла, оставив после себя только глухое напряжение под рёбрами.       Леон молча потянулся к лайму, отрезал дольку, сжал её между пальцами и откусил, даже не скривившись от резкой кислоты. Вкус ударил по рецепторам, но он и этого не заметил, просто жевал, запивая. И только потом посмотрел на Эшли. Она всё так и стояла спиной к нему. Взгляд скользнул ниже, остановился на её бёдрах, на том, как ткань его футболки полностью прикрывала их, как она ложилась по телу, чужая, но как будто её. Он задержался чуть дольше, чем следовало. Спокойно. Открыто. Без попытки скрыть. И от этого внутри что-то тихо, почти болезненно сжалось.       Эшли в его одежде, босая и расслабленная, словно всегда была здесь, пробуждала в нём что-то очень яркое и живое. То, к чему он давно не прикасался даже мысленно. К тому же она была без белья.       Он втянул воздух чуть глубже, чем обычно, и на мгновение закрыл глаза, пытаясь это отрезать. Заглушить. Свести к нулю. Не вышло. Горечь виски растеклась по языку, по горлу, по груди, но внутри оставалось всё тем же. Неспокойным. Напряжённым. Живым. Леон сделал ещё один глоток, на этот раз медленнее. И так и не отвёл от неё взгляда.       — Ты не слишком увлёкся? — она посмотрела на него через плечо.       — Если бы это ещё действовало, — его дыхание на мгновение сбилось. — Эшли, где твоё платье? Какого чёрта ты его не наденешь? Это же просто невозможно…       — Серьёзно? Не я его вчера с себя срывала. Куда ты его выкинул? Между прочим, это платье было от «Ив Сен Лоран».       Леон поморщился и провёл ладонью по лицу.       — Блять... да хрен знает…       — Вообще меня тоже интересует этот вопрос. А то у меня уже ни туфель, ни платья. Не пойду же я так по улице.       — Хорошо, куплю тебе туфли, только не смотри на меня так. Их я точно никуда не выкидывал.       — Всё равно, купишь мне точно такие же. Они были моими любимыми.       — Да, мэм.       Эшли села за стол со второй чашкой кофе. Её мокрые волосы мягко блестели в солнечном свете, заполнившем кухню, а зелёные глаза казались ещё ярче на фоне тёплого утреннего сияния.       — Твой кофе уже остыл. Сделать новый? — спросила она внимательно, пыталась прочитать его состояние по одному только взгляду.       — Сделай, — коротко ответил он и сел напротив.       Однако взгляд предал его почти сразу. Он скользнул вниз, задержавшись на едва заметных движениях её груди при каждом вдохе. Эшли провела рукой по волосам, слегка взъерошив их от жары, стоявшей на кухне. Затем отпила немного кофе, приготовила для него свежий и поставила чашку перед ним. Когда она подняла глаза и слегка улыбнулась, эта улыбка — живая, тёплая, настоящая — неожиданно распахнула в нём что-то очень уязвимое.       — Ты в порядке? — тихо спросила Эшли. — Ты много пьёшь. И смотришь так, будто хочешь меня сожрать.       Леон слегка встряхнул головой и провёл рукой по волосам.       — Да... Я просто задумался, — твёрдо произнёс он, заставляя себя вернуть разговор в нужное русло. — Как думаешь... Может, замечала... За детьми кто-то следил раньше? В другие... годы?..       Вопрос заставил её задуматься.       — Я... — Она едва заметно пожала плечами, пытаясь припомнить хоть что-нибудь похожее. — Понимаешь... До шестнадцати лет они росли в доме. Их круг общения сводился в основном к преподавателям. Но потом, когда они стали... более социализированными, мы с отцом постепенно начали знакомить их с другими людьми. Они так в это втянулись, что за ними стало совсем сложно уследить.       На её губах появилась усталая усмешка.       — Знаешь, однажды Элис даже сбежала из дома. Мы обыскали весь город, подняли на уши все местные службы, а она... как ни в чём не бывало вернулась домой спустя какое-то время.       — Она не пострадала? — Леон сразу нахмурился.       — Да вроде нет...       — Вроде?!.. Эшли!       — С её слов — нет. Да и врачи это подтвердили после осмотров. А Скотт... Скотт постоянно где-то пропадал. Слушать никого из нас не желал. Чёрт знает, чем он вообще занимался. Возвращался домой, когда хотел. Так что... Я не знаю, мог ли кто-то следить за ними или нет в то время. Управы на них особо не было.       Леон недоверчиво покачал головой.       — Ушам своим не верю. Вы вообще общались между собой? А то у меня создаётся впечатление, что...       Он не договорил, но Эшли и без того поняла, что именно он хотел сказать.       — Нет, — с горечью ответила она. — Они повзрослели, и мы практически перестали общаться.       На несколько секунд между ними повисла тишина.       — Что за хрень, — пробормотал Леон. — Когда ты вообще в последний раз с ними разговаривала?       Эшли устало провела ладонью по лбу.       — Если не считать единственного звонка Элис о том, что они улетают в Колумбию... почти два года назад.       Она ненадолго прикрыла глаза, воспоминание до сих пор причиняло боль.       — Они улетели в США, а причиной тому стало... В общем, несмотря на то что они были равны, Скотт всё равно негласно оставался лидером их дуэта. И однажды поздним вечером мы с ним... повздорили. Очень сильно. Настолько, что в тот момент мне не хотелось видеть его, а ему — меня.       Леон внимательно слушал, не перебивая.       — И я... перепугалась.       — Почему? — тихо спросил он.       Эшли отвела взгляд.       — Я проследовала за ним в гостиную... а Скотт уже сидел за фортепиано. И играл. Так яростно, с такой горечью и болью, что мне стало не по себе. Он закончил одно произведение и сразу начал другое, а я всё стояла и стояла, наблюдая будто за его агонией.       Она замолчала на мгновение, снова переживая тот вечер.       — Потом Скотт доиграл и долго-долго просто сидел неподвижно. А затем очень медленно поднял голову. Я видела его сбоку, но он как будто...       — Как будто что?       — Знал, что я смотрю.       Её голос стал едва слышным.       — Он встал, обернулся и улыбнулся прямо мне. А потом сказал, что никогда не сможет простить мне моего взгляда, хотя и не понимает, за что заслужил такой.       Эшли судорожно сглотнула.       — И я... я понимала, о чём он говорит. Но сказать не могла. Не могла признаться ему, что каждый день вижу в нём тебя... и чувствую вину.       В кухне стало удивительно тихо.       — Он ждал от меня правды. Но я не дала её ему.       Эшли опустила взгляд в чашку.       — Потом он вышел из гостиной. Я пошла следом. Смотрела, как он идёт по коридору, потом выходит на улицу. Очень быстро.       Её пальцы крепче сжались вокруг чашки.       — Последнее, что он сказал мне тогда, было: «Ноги моей больше в этом доме не будет».       Она грустно усмехнулась.       — А наутро Элис встала на его сторону. И ушла за братом.       Эшли закусила губу, вспоминая тот вечер во всех подробностях. Она прекрасно помнила, как потом, в каком-то оцепенении, вернулась обратно в гостиную. К фортепиано. Там ещё ощущалось присутствие Скотта. Его запах. Его тепло. Его парфюм. Словно он ушёл всего несколько секунд назад.       Леон некоторое время молчал, переваривая услышанное.       — Из-за чего вы так сильно повздорили?       Вопрос прозвучал спокойно, но слишком точно.       — Это уже не важно… — Эшли замерла.       Услышав её слова, Леон тяжело, почти без сил, уронил голову на скрещённые на столе руки и издал громкий, прерывистый вздох, в котором смешались усталость и глухое отчаяние. Его напряжённый силуэт чётко вырисовывался на фоне яркого солнечного света, что вливался в окно, и этот образ намертво отпечатался в её сознании. Взгляд Эшли невольно скользнул по его рельефным плечам, по крепкой, сильной спине, и она вдруг с пронзительной ясностью ощутила, сколько же невыносимой тяжести он носит в себе.       — Леон? — тревожно спросила Эшли.       — Всё нормально, — отрезал он.       Леон молча допил ещё один стакан почти на автомате. Стекло глухо стукнуло о стол, когда он поставил его обратно, и тут же потянулся к кофе, сделал глоток, пытаясь сбить горечь, смешать её с чем-то более привычным. Не помогло. Половина бутылки уже была пуста, и он это отметил без удивления. Алкоголь почти не брал. В голове слегка шумело, размывая контуры мыслей, но не затрагивая самое важное. То, что лежало глубже.       Леон поднял взгляд. Эшли уже стояла у раковины, спокойная и собранная. Она домывала посуду, движения были ровные, аккуратные. Вода стекала по её пальцам, а она, не спеша, раскладывала всё по полкам, будто это было чем-то привычно нормальным. Как будто они не находились сейчас на грани чего-то.       Он следил за каждым её движением, как она тянулась вверх, как ткань его футболки слегка сдвигалась, как она поворачивала запястье, ставя тарелку на место. И в этом было что-то опасное. Леон медленно откинул голову назад, прикрыл глаза на секунду, словно пытаясь это остановить. Бесполезно. Резкий выдох. И сжал пальцы, да так, что в них хрустнуло стекло. Края стакана лопнули, порезав ему ладонь. Охренев от своей силы, Леон зажмурился, а кровь капнула на столешницу.       — Ты в порядке? — Эшли резко обернулась, с ужасом увидела рваные края стакана и окровавленную руку.       — Всё… нормально, — тихо шепнул он и поднял на неё взгляд.       — Дай посмотрю, — встревожилась она. — Это же с какой силы надо было сдавить... Погоди, не убирай руку. Там могло остаться стекло, нужно срочно обработать.       — Я сам, — Леон ответил резче, чем ему хотелось, но Эшли, не обратив внимания на его тон, спешно поднялась на второй этаж, в душевую зону, где хранилась аптечка. Она её заприметила ещё с утра там.       Чуть позже Эшли вновь вошла на кухню, встала рядом с Леоном у столешницы, раскрыла аптечку, нашла антисептик и залила им его рану на ладони. Кровь запузырилась и зашипела. Среди порезов поблёскивали осколки, пальцами их было не достать.       — Погоди ещё немного, — сосредоточенно выдохнула Эшли, аккуратно извлекая из аптечной сумки пинцет. Её руки двигались с осторожностью и точностью. Она взяла его руку, её пальцы коснулись его кожи, и в этот момент в воздухе повисло напряжение, словно они находились на грани чего-то большего.       Леон молча наблюдал за её ровным дыханием, за тем, как её внимательный взгляд сосредоточился на его ладони, и как уверенно её пальцы освобождали ранки от осколков. Каждое движение было выверено и лишено суеты, как у опытного хирурга. На его губах мелькнула едва заметная усмешка, когда он заметил, как сосредоточенность Эшли придаёт ей особую привлекательность. Его взгляд скользнул ниже, к линии выреза футболки, к светлой коже, которая казалась такой уязвимой и в то же время притягательной. Он не мог больше скрывать своего желания, пока она продолжала обрабатывать его ладонь с такой нежностью.       Он дотянулся до бутылки виски, стоящей на столе рядом, и глотнул из горла, ощущая, как алкоголь разлился по горлу, придав ему немного сосредоточенности.       — Леон, что с тобой? — тихо спросила она, вытащив очередной осколок и окинув его недоверчивым взглядом. В её голосе звучала озабоченность, но в то же время в нём проскальзывала нотка нежности.       — Жажда мучает, — ответил он с легкой шуткой, стараясь разрядить атмосферу. Его слова повисли в воздухе, и он заметил, как её губы слегка приподнялись в ответной улыбке. В этот момент между ними возникло что-то большее; это была связь, полная невысказанных чувств и напряжённой близости.       Эшли едва заметно нахмурилась, только тонкая линия между бровями стала глубже. Она на секунду задержала взгляд на его руке, собираясь с мыслями, а затем снова вернулась к делу. Пальцы двигались почти медленно, и эта простая, понятная задача помогала ей не думать о том, как напряжённо стало вокруг них.       Леон наблюдал за ней, не отводя взгляда, чуть прищурившись из-за странного внутреннего напряжения, которое не отпускало. В его взгляде было что-то внимательное, цепкое. Он отмечал каждую мелочь: как она держал его ладонь, как наклонялась ближе, как пряди волос падали ей на лицо.       Его кожа была тёплой. Почти горячей. И она держала его руку бережно, стараясь не задеть лишний раз, не надавить сильнее, чем нужно. Кончики её пальцев слегка холодили, особенно после антисептика, и это ощущение странно контрастировало с жаром его кожи. Когда последний осколок вышел, Эшли на секунду замерла. Потом выдохнула. И мягко улыбнулась.       Облегчение в её глазах появилось почти сразу — тихое, спокойное, без лишних эмоций, но заметное.       — Сейчас заклею, — сказала она негромко, почти буднично.       Эшли только сейчас почувствовала, как расстояние между ними сократилось до минимума. Его лицо оказалось совсем рядом с её, дыхание — тёплое, ощутимое. Воздух между ними изменился. Стал гуще. Он плотнее прижался щекой к её виску, чувствуя, как дыхание участилось.       — Ты и в этом хороша… — тихо выдохнул он ей в ухо. Голос был спокойный, но в нём появилось тепло, не резкое, не навязчивое, а такое, которое слышалось только если стоять совсем рядом.       Эшли подняла взгляд, немного отстранила лицо от него. Светло-голубые глаза встретились с её. Чистые, ясные, и при этом слишком внимательные.       Леон сделал шаг ближе, почти вплотную. Эшли ощутила, как край столешницы упёрся ей в бёдра, не давая отступить. Сердце сбилось с ритма сначала едва заметно, потом быстрее. Она растерялась, но не отстранилась. Её пальцы всё ещё держали его ладонь. Она налила антисептик. Прохладная жидкость коснулась кожи, и кровь на мгновение выступила ярче, вспенилась, словно сопротивляясь.       Леон смотрел слишком внимательно и долго. Как будто в этой простой сцене искал что-то большее.       Эшли быстро вытерла его ладонь, аккуратно заклеила хирургическими пластырями, разгладила их пальцами. Движение было явно лишним, просто чтобы занять руки.       И только потом она подняла взгляд. Он всё ещё был близко. Настолько, что её дыхание стало неровным. Чуть глубже. Чуть чаще.       Леон смотрел сверху вниз. Во взгляде были мягкость и что-то неуловимое, но ощутимое.       Он поднял руку и коснулся её лица. Ладонь тёплая. Движение уверенное, но осторожное.       — Леон?.. — тихо, почти шёпотом позвала его Эшли. Голос дрогнул.       — Эшли… — ответил он, и в этом коротком звуке было больше, чем просто имя.       Он наклонился ближе, медленно, не торопясь. Она закрыла глаза раньше, чем он коснулся её губ своими губами. И когда это произошло — всё вокруг словно отступило. Звуки. Свет. Даже ощущение пространства. Остался только этот момент.       Эшли ответила почти сразу, не задумываясь. Её ладони легли ему на грудь сначала осторожно, потом крепче. Его кожа под пальцами была горячей, и через неё чувствовалось его дыхание. Она обвила его шею руками.       Поцелуй стал глубже. Медленнее. Вкус — едва уловимый: виски, кофе, что-то горьковатое и знакомое. Его дыхание смешивалось с её, движения становились чуть смелее, но всё ещё сдержанными, как будто оба до конца не верили, что это происходит.       Леон не отстранялся. Его рука всё ещё держала её лицо, большой палец едва заметно скользнул по щеке. Он прислонился лбом к её лбу. Остановился и посмотрел. Эшли открыла глаза. И на мгновение всё действительно сузилось до этих нескольких сантиметров между ними, до его взгляда, до собственного сбившегося дыхания.       Она выдохнула ему в губы и сама потянулась снова почти неосознанно. Леон подался вперёд, прижимая её к столешнице чуть сильнее. Одна рука осталась на её лице, другая скользнула ниже по спине, медленно, чувствуя движение под пальцами. Поцелуй стал напряжённее. Глубже. Словно он пытался удержать этот момент, не дать ему закончиться. Но Эшли резко остановилась. Отстранилась, сделала шаг назад. И почти сразу оказалась по другую сторону стола, словно только сейчас вспомнила, где они находятся.       Тишина повисла между ними. И когда их взгляды снова встретились, Эшли вдруг сказала:       — Нужно убрать осколки, — резко выдохнула она. Леон нехотя опустился на стул, издав тяжёлый вздох.       Ей не раз приходилось убирать разбитые осколки дома, в особняке, после ссор с детьми. Поэтому и в этот раз она быстро, но осторожно управилась с ними. От них не осталось ни следы ни на поверхности стола, ни рядом на полу. Эшли вновь отошла к раковине и всполоснула руки.       И в следующий момент Леон уже поднялся. Стул скрипнул о пол. Эшли не успела даже обернуться толком, только почувствовала движение, шаги, и вдруг его рука легла на неё, резко, уверенно, развернув к себе.       — Ле… — она не договорила, просто не успела. Его губы накрыли её сразу, без паузы, без предупреждения.       Леон целовал глубоко, требовательно, и Эшли вначале на мгновение замерла, но тут же ответила. Руки сами поднялись, обвили его шею, притянули ближе, и это было так естественно. Леон держал её крепко. Одна ладонь — на лице, пальцы сжались у линии скулы, направляя, удерживая. Другая — на талии, прижимая к себе, не оставляя расстояния. Он дышал тяжело, неровно. И вкус виски и кофе — резкий, обжигающий — смешался с её дыханием, с её теплом, превращаясь во что-то странно сладкое, тянущее.       Мир вокруг опять исчез слишком легко, словно его и не было. Остались только они, и расстояние между ними, которого больше не было. И напряжение, которое больше не нужно было скрывать.       Леон не был нежным, как и в его поцелуе не было осторожности — только жадность, сдерживаемая очень давно. Его рука скользнула ниже, по футболке на ней, задержалась на бедре, обхватила сильнее. Он отпустил её лицо, но поцелуй не разорвал, лишь сместился, стал глубже, ближе. Эшли выдохнула ему в губы, пальцы в его волосах сжались сильнее.       Через короткую, глухую боль в рёбрах он почти не заметил, как поднял её. Движение было резким, но уверенным. Леон усадил её на столешницу, придвинулся вплотную к ней, и в этой близости уже не осталось ничего личного.       — Кстати, — шепнул он ей. — Вкусно готовишь...       — Готовлю я не часто, — выдохнула ему в ухо.       — Могу надеяться на обед или ужин? — и после сказанного, снова завладел её губами, на миг замерев, чтобы она ответила ему на вопрос.       — Посмотрю на твоё поведение.       Леон на мгновение оторвался, совсем чуть-чуть. Его взгляд скользнул в её глаза — зелёные, тёплые, сейчас затуманенные, расплавленные этим напряжением. Он дышал тяжело, глубоко. Горячее дыхание, с привкусом алкоголя, обжигало пространство между ними, смешиваясь с её сбившимися выдохами.       Эшли не выдержала первой. Потянула его на себя мягко, но настойчиво. И снова поцеловала. Глубже. Будто уже не могла остановиться. Леон ответил сразу. Её стон, приглушённый его губами, прошёлся по нему, как ток — коротко, точно, без шанса остаться равнодушным.       Леон зарылся пальцами в её волосы — жёстко, почти болезненно сжал светлые пряди у самого затылка и потянул назад, вынуждая Эшли сильнее прогнуться. От резкого движения по её коже пробежала дрожь. Она невольно запрокинула голову, приоткрывая шею, и шире развела ноги, сидя на краю стола.       Леон замер лишь на мгновение, тяжело глядя на неё. Футболка задралась выше бедра, тонкая ткань смялась под его ладонью, а в зелёных глазах Эшли дрожал тот самый опасный огонь, от которого у него окончательно срывало остатки самоконтроля. Она выглядела слишком раскованной, слишком откровенной — и, кажется, прекрасно понимала, какое действие оказывает на него.       Что-то внутри Леона окончательно оборвалось.       Он резко подался вперёд и снова впился в её губы — жадно, почти грубо, пытался заглушить этим поцелуем всё раздражение и тревогу, что копились в нём после пробуждения. Его дыхание было горячим и сбивчивым, а ладонь в её волосах удерживала Эшли в неудобном, почти развратном изгибе, не позволяя отвернуться ни на сантиметр.       Эшли громко выдохнула ему в губы. Поцелуй был слишком напористым и голодным, от него кружилась голова. Леон целовал её так, будто пытался доказать что-то не только ей, но и самому себе.       Его свободная рука скользнула по её бедру вверх, медленно, но с ощутимой тяжестью. Леон чувствовал, как Эшли вздрагивает от каждого прикосновения, и от этого внутри всё только сильнее накалялось. Кухня казалась тесной и душной. За открытым окном шумел океан, но здесь, между ними, существовало только тяжёлое дыхание, жар кожи и этот опасный, медленно разгорающийся голод, который оба уже переставали контролировать.       Его рука сжалась сильнее, пальцы уверенно скользнули ниже, туда, где её тело уже отзывалось на каждое движение. Пальцы медленно провели между её ног. Эшли резко втянула воздух, прогнулась, но Леон тут же прижал её к себе плотнее, не давая разорвать этот контакт. Внизу всё было мокрым, и он ввел два пальца внутрь. Не дав ей простонать, тут же опять поцеловал. Его пальцы быстро скользили внутри, а его большой палец нашел точку сверху и начал массировать круговыми движениями. Ещё пара его движений рукой, и её громкий стон заполнил тишину кухни. Пальцы двигались медленнее, но это только усиливало напряжение. В какой-то момент она сама начала насаживаться на его пальцы, двигая бедрами. Она сжимала его сильнее, дыхание сбивалось, голос прорывался сквозь поцелуй, теряясь в нём, растворяясь. Эта близость требовала и брала. Дойдя до предела, Эшли судорожно выдохнула, расслабилась и ненадолго повисла у него на плечах.       — Это какое-то безумие... Но если бы это ещё помогло… — Эшли смогла выскользнуть из его объятий, но дальше вытянутой руки он её не отпустил.       Их глаза снова встретились. Леон не говорил ничего, только смотрел короткими, тяжёлыми взглядами.       — Чёрт возьми, Леон... — выругалась она и на выдохе сдалась. — Ладно, чтоб тебя, давай по-быстрому. Это напряжение уже просто так не сбросить.       Леон резко потянул её за собой вниз, и Эшли только успела коротко выдохнуть, когда их встретил жёсткий кафель. По коже сразу пробежала дрожь от контраста между прохладой пола и жаром тел, слишком близких друг к другу.       Леон избавился от полотенца, отбросив его в сторону и даже не посмотрев, куда оно отлетело. Всё его внимание было приковано только к ней.       Он снова навис над ней — тяжёлый, горячий. Его дыхание касалось её губ, словно он заполнил собой всё вокруг: воздух, тишину, каждое мгновение. В ярком солнечном свете его лицо казалось непривычно жёстким: напряжённые скулы, тёмный взгляд, светлые волосы, спадающие на лоб.       Эшли встретила его взгляд прямо, не отводя глаз.       На короткое мгновение время будто остановилось. Только шум крови в ушах, тяжёлое дыхание и ощущение его ладоней на своём теле. В этом взгляде было слишком много всего сразу — раздражение, голод, страсть, страх, что копилась в нём всё утро и теперь прорывалась наружу почти пугающей откровенностью.       Леон двинулся снова. Его руки уверенно скользнули по её ногам, разводя их в стороны без малейших колебаний, будто он уже давно перестал бороться с собственным желанием. В этом движении не было нежности, только жадная потребность быть ближе.       Эшли вздрогнула от того, насколько легко он подчинял себе пространство вокруг. И чем дольше она смотрела в его глаза, тем сильнее понимала: Леон уже почти не пытался скрывать, насколько сильно она действовала на него. Его пальцы крепче сжались на её бедрах, и он медленно наклонился ниже, не разрывая зрительного контакта. От этого внутри всё сжималось в предвкушении. И в следующую секунду он уже был ближе, чем можно было представить.       Эшли выдохнула ему в губы, её дыхание почти превратилось в стон, когда она внезапно почувствовала его внутри и широко развела ноги. Он двигался быстро, почти ожесточенно, словно всё его напряжение наконец нашло выход. В каждом его движении чувствовалась та глухая, долго сдерживаемая ярость, что копилась в нём.       Её запястья он перехватил почти сразу, уверенно, крепко, сцепил руки у неё над головой и прижал к кафелю, не позволяя ни оттолкнуть его, ни увернуться от этого безумного напряжения между ними. Теперь она действительно почти ничего не контролировала, кроме собственного дыхания, которое уже давно сбилось в рваные, громкие вдохи.       Неровные края его чёлки падали ей на лоб, дыхание обжигало кожу, а взгляд оставался потемневшим, слишком голодным и одновременно каким-то отчаянным. Вместе с желанием в нём высвобождалось всё, что он долго держал в себе.       Эшли выгибалась ему навстречу, чувствуя, как тело само предательски отвечало на каждое его движение. Она пыталась удержать остатки самообладания, но это становилось невозможным. Всё внутри будто плавилось от контраста: твёрдость пола под спиной и его жар, тяжесть его тела, крепкая хватка на запястьях, рваное дыхание прямо у её губ.       Её пальцы судорожно сжимались в бесполезной попытке освободиться, но в этой борьбе уже не было настоящего сопротивления. Только почти болезненное напряжение, которое захлестнуло обоих с головой.       Адреналин смешался с опасным притяжением, превращая каждые их движения в нечто почти оглушающее. Леон целовал её жадно, пытался заглушить собственные мысли. А Эшли всё сильнее терялась в его грубой близости, в тяжести его ладоней. Он так и не снял с неё футболку, ему нравилось брать её в ней.       Они трахались резко и быстро, казалось, это было болью. Хотя на самом деле это не так. Эшли попробовала высвободить руки из его хватки, но Леон лишь крепче прижал её к полу, продолжая входить в её тело резкими толчками.       Кухня наполнилась их стонами всё громче, всё отчётливее.       Стоило ему остановиться и выйти из неё, чтобы поменять позу, как Эшли тут же ухватилась за его плечо, оттолкнула его, перевернув их, оказавшись сверху.       Эшли оседлала Леона, ноги его были согнуты в коленях. Леон разлёгся на полу, а Эшли потянулась к твердому члену и приподняла бедра, чтобы приставить головку между своих ног. Головка уперлась в её вход, и Эшли опустилась, ощущая, как та медленно проскальзывала внутрь.       Она резко вдохнула, двигая бедрами вверх и вниз, чтобы его член ритмично входил и выходил из неё. Задавала собственный ритм, который нравился ей. Сердце билось слишком громко, гулко. Каждый удар отдавался в висках, в ушах, словно заглушая всё остальное — звуки, мысли, даже собственное дыхание. Оно поднималось выше, застревало где-то в горле, мешало вдохнуть нормально…       Эшли закрыла глаза на секунду, но внутри уже всё смешалось. Словно кто-то резко сбросил границы, а разум треснул под напором ощущений, рассыпаясь на тысячи, миллионы осколков, в каждом из которых отражалось одно и то же — слишком много чувств сразу. Дыхание окончательно сбилось из-за движений. Короткие вдохи. Рваные. Неглубокие. Грудная клетка поднималась и опускалась быстрее, чем нужно, и воздуха всё равно не хватало. Кружилась голова. То, что сейчас происходило между ними, было… опасно. Интересно. Неправильно. И до невозможного притягательно.       Леон окончательно расслабился на полу, его глаза закатились и на мгновение закрылись от накатывающего удовольствия, а голова двигалась по полу в такт движениям. Он обхватил Эшли за бёдра чуть выше коленей, буквально впиваясь в них пальцами. Быстрые, легкие движения на члене заставляли её дергаться в ритме толчков внутри. Эшли скакала на нём, глубоко содрогаясь.       Он был на грани, чувствовал, как реальность плыла, в голове стоял гул от её стонов и криков, кровь стучала в висках. Её движения на нём стали слишком резкими, и Леон чуть выгнулся в пояснице, издал хриплый стон. Его ладони скользнули вверх, грубо, настойчиво принявшись массировать её грудь через промокшую футболку, чувствуя под пальцами затвердевшие соски.        Эшли стонала и откидывала голову, с каждым движением чувствуя, как член быстрее скользил внутри неё, растягивая, доставляя всё больше удовольствия. Она решила воспользоваться его вчерашней игрой с ней, поэтому в какие-то моменты замедлялась, почти замерев на нём, чувствуя, как напрягались в такой момент мышцы его живота, как перехватывало у него дыхание, и снова ускорялась, резко, глубоко, срывая с его и своих губ громкие, хриплые стоны.       — Эшли, блять… — его голос сорвался в хрип, низкий и напряжённый. Леон приоткрыл губы, пытаясь глубже вдохнуть воздух, будто его внезапно стало катастрофически не хватать. Грудь тяжело вздымалась, а в светлых глазах дрожало то опасное чувство, которое он уже не скрывал.       Эшли, не прекращая двигаться, смотрела на него сверху вниз с откровенным, почти победным удовольствием. На её губах появилась медленная, самодовольная улыбка. Её грудь подпрыгивала в такт движениям.       — Неужели сейчас сдашься?.. — выдохнула она с едва заметной насмешкой.       Леон коротко прикрыл глаза, её голос только сильнее подталкивал его к краю. Но Эшли не останавливалась. Не разрывая их взгляда, она медленно подняла руку к губам и, нарочно испытывая его, провела двумя пальцами по своим губам, а затем скользнула ими в рот. Медленно. Демонстративно. Вопреки рваному дыханию и дикому ритму.       Леон следил за каждым её движением слишком пристально. За тем, как дрогнули её ресницы. Как влажно блеснули губы. Как язык касался пальцев. У него внутри всё сжалось от этого зрелища — резко, почти болезненно.       — Чёртова ведьма… — прохрипел он, не отводя взгляда. В голосе смешались раздражение, восхищение и тот голод, который уже давно вышел из-под контроля.       Эшли тихо усмехнулась, посасывая свои пальцы и явно наслаждаясь его реакцией. Потом её ладонь медленно скользнула к его лицу. Она коснулась его щеки почти ласково, ощущая под пальцами горячую кожу, лёгкую щетину и напряжённые мышцы челюсти. Большим пальцем чуть оттянула его нижнюю губу, наблюдая, как Леон тяжело дышит, продолжая смотреть на неё исподлобья. И прежде чем он успел что-либо сказать, Эшли настойчиво провела пальцем по его губе.       Леон перехватил её руку почти сразу, скорее инстинктивно. Он чуть приподнял голову, взгляд его потемнел ещё сильнее, а затем он глубже втянул её палец в рот, не разрывая зрительного контакта.       Эшли судорожно вдохнула. От одного только этого ощущения — горячего дыхания, влажного прикосновения губ, медленного движения языка по её пальцу — внутри всё мучительно сжалось. Особенно потому, что напряжение между ними уже становилось почти невыносимым.       Она заметила, как его хищные светло-голубые глаза закатывались при каждом её движении. Когда она сжималась вокруг него и полностью принимала его, постанывая от наполненности, Леон с силой схватил её за бедра и приподнял свои, меняя угол проникновения. Эшли продолжала двигаться, наслаждаясь моментом.       — Ох… чёрт, — лишь сумела она судорожно выдохнуть.       Эшли почувствовала, как по телу снова пробежала дрожь. Голова кружилась от жара, от тяжёлого дыхания между ними, от этой близости, в которой давно растворились и злость, и осторожность, и попытки сохранить разум. И именно этот взгляд — голодный, почти одержимый, окончательно лишал её способности мыслить здраво.       Леон блуждал руками по её дрожащим бедрам и напрягающемуся животу, позволяя Эшли достаточно многое. Вниз подкатило нарастающее ощущение, но заканчивать так быстро ему не хотелось. Поэтому он остановил её, высвободившись, перекатился вместе с ней и рывком притянул её к себе за бёдра. Эшли перевернулась на живот, тяжело дыша.       Член был весь в смазке, и в его, и в её. Леон провёл по нему пару раз ладонью, собирая влагу, и размазал её между ягодиц Эшли. С ней ему хотелось испробовать всё, в том числе показать свою власть над ней. Но времени у них сейчас было не так много, поэтому придётся получать удовольствие от того, что было позволено, в ускоренном темпе.       Эшли, громко простонав, вынужденно встала на четвереньки, мимолетно подумав, что на коленях ещё больше прибавится синяков. Кафель был беспощаден к её телу. Она почувствовала, как головка члена скользнула ниже, упёршись в тугое кольцо мышц между ягодиц.       Леон толкнулся, пытаясь войти, но даже при обильной смазке вход оказался слишком тугим, почти неподатливым. Эшли резко выдохнула, подалась вперёд, пытаясь уйти от давления, и вцепилась пальцами в мокрый кафель.       — Погоди... — выдохнула она сдавленно. — Леон, подожди... Не могу. Больно.       Она услышала, как он выдохнул сквозь зубы, коротко, с явным, едва сдерживаемым раздражением. Его пальцы на её бёдрах сжались до побелевших костяшек, и на миг она почти физически ощутила, как всё его тело напряглось в попытке оборвать эту паузу.       — Вот же... — прошипел он, и в голосе действительно проскользнуло почти детское недовольство. — Ты серьёзно сейчас?       Он замер, тяжело дыша, и провёл ладонью по лицу, словно пытался унять всё то, что кипело внутри него. Но когда он снова посмотрел на неё, в его взгляде мелькнула лёгкая тень — не злости, а скорее досады от того, что его прервали на самом пике. Будто она только что разрушила ту секунду, когда он, наконец, потерял контроль над собой.       Она почувствовала, как его пальцы осторожно сжали ягодицу, затем он медленно, почти невесомо, коснулся губами её спины, словно извиняясь. А затем, пристроившись, он начал входить. Медленно, неровно. Сам не понимая. Он то замирал, давая ей привыкнуть, то продвигался на пару миллиметров.       Эшли слышала его сбитое дыхание и то, как он шипел сквозь зубы, сдерживая желание войти до конца одним движением. Но старался выждать. Ещё немного.       — Леон... — выдохнула она, и в этом звуке уже не было боли.       Слова ему больше не требовались. Он подался вперёд, затем ещё глубже, с нарастающей уверенностью. Одобрение, которое он почувствовал... Ох, как же она сводит с ума.       Леон резко и глубоко вошёл до конца, громко выдохнув. А после, выпрямившись и стоя перед ней на коленях, начал притягивать её за ягодицы, вдавливаться до конца. Эшли вскрикнула, скользя вспотевшими ладонями по полу, и старалась удержаться. Её жёстко и быстро брали, глубоко толкаясь в её тело. Было мощно и мокро. Всё продолжалось, несмотря на боль, в том числе и от кафеля в коленях. Пот давно проступил и струился по их пылающей коже, который только усиливал звуки их соприкосновения, а светлые волосы налипли на лица.       Эшли громко простонала, не сводя взгляда с пальцев, скользивших по полу, и пыталась удержаться, пока Леон уже неистово двигался внутри неё. Кафель больше не волновал. Громкие шлепки разносились по кухне вместе с отрывистыми стонами. Их бёдра и колени сильно жгло от напряжения, усталости и боли из-за кафеля, но никто из них не желал прекращать.       Каждое движение отзывалось в ней сильнее предыдущего. И Леон это чувствовал, понимал. Член становился всё твёрже. Они оба теряли себя в этих ощущениях, позволяя себе забыться хотя бы на мгновение. Позволяли себе быть уязвимыми друг перед другом, быть настоящими.       Леон стиснул челюсть и прижал Эшли ближе к себе. Когда её дыхание сорвалось окончательно, он усилил темп — глубже, резче, до предела. Ритм стал сбивчивым, диким. Эшли больше не могла нормально дышать. Все ощущения и сознание сузились до этих жадных, вбивающих движений и обжигающего трения. И Эшли коротко и резко вскрикнула. Её пальцы сжались, ноги дрогнули, тело на секунду потеряло контроль. Леон, зашипев от того, как сильно сжались мышцы внутри неё, склонился над ней, сделал пару максимально сильных, отчаянных толчков, входя внутрь, а потом уткнулся лбом ей в спину и кончил, тяжело выдыхая, а после замер, чувствуя, как пульсация постепенно стихла. Внутри Эшли растеклась знакомая горячая жидкость.       Эшли двинула бедрами и разъединила их, а потом перевернулась под ним. Леон выдохнул следом, тяжело, и на мгновение просто опустился к ней ближе, почти касаясь мокрым лбом её плеча. Её грудь тяжело поднималась под тяжестью его тела. Тишина вернулась не сразу. Сначала — только их дыхание.       Эшли дышала через нос, медленно приходя в себя, пальцы нашли его волосы, провели по ним, чуть растрепав. Жест получился почти неожиданно мягким и спокойным. Леон приподнялся на локтях, посмотрел на неё. И наклонился снова, оставив на её губах короткий поцелуй. Им стало легче. Намного легче. Напряжение ушло, Его ладонь скользнула по её щеке, как в этот момент раздался звонок на его телефон. Слишком громкий для этой тишины.       Леон замер на долю секунды и сразу изменился. Его взгляд стал собранным и жёстким. Он резко поднялся, потянулся за трубкой, уже понимая, что это значило. Эшли приподнялась следом, почти не думая, подтянулась ближе, вслушалась. Но ни слова не поняла, так как Леон разговаривал на испанском. Одно она поняла точно — Эрнесто Эстебан был найден. И достаточно быстро.       «Змеям» и правда не составляла труда любая работа. В том числе и эта по поиску мелкой шестёрки. Теперь колумбийца из банды работорговцев ожидал серьёзный разговор.