Тебе верить?

В узкую щель двери было мало что видно. Зато слышно прекрасно: громкая, отрывистая русская речь отца Ильи перемежалась с тихими короткими ответами. Шейн понимал только «папа» — но даже без перевода было очевидно, что отец Ильи был недоволен его игрой и жёстко его ругал. Вдруг раздался глухой звук и звон стекла. Шейн вздрогнул и уже порывался распахнуть дверь, но тут Илья отступил назад и показался в щели. Он понуро склонил голову и уставился вниз, и Шейн остановил себя. Внезапно в голову пришла идея: он достал телефон и открыл приложение аудио-перевода. В груди зашевелился стыдный червяк — всё же некрасиво было подслушивать чужие разговоры, но Шейн быстро подавил в себе это чувство. Розанов же никогда ему ничего не рассказывал. А вдруг это единственная возможность узнать что-то и помочь Илье? — Ты такой неуклюжий, Илья, слов нет. Не только на катке — вот, смотри, на ровном месте разбил, — сетовал отец Ильи, пока тот собирал осколки с пола. — Ещё и порезался! Ничего не можешь аккуратно сделать! Илья нахмурился, пробормотав что-то себе под нос, на что отец Ильи громогласно произнёс: — Ну что мне твоё «извини»? Ты бы матчи так выигрывал, как извиняешься. Блядь, продуть Латвии?! Ты серьёзно, Илья?! Просто невозможно… Это всё твоя безалаберность и лень. Ты скажи мне, ты хоть на что-то ещё годен? Хлопнула дверь. Голос отца Ильи раздавался теперь глухо — он всё ещё ругался, но уже в коридоре, и Шейн решился зайти. Илья сидел на корточках к нему спиной. Взгляд Шейна упал на пол — осколки разбитого фужера были обагрены кровью. — Илья… — Уйди. Шейн покачнулся и сделал над собой усилие, чтобы шагнуть к шкафчику. Это они уже проходили — и он даже не стал спрашивать, нужна ли Илья помощь, потому что прекрасно знал ответ. Оба ответа — тот, который Илья озвучит, и тот, который был правдой. — Я что, непонятно выражаюсь? Съеби нахуй отсюда, Холландер, — повторил Илья уже громче. У Шейна слегка дрогнула рука, но он удержал чемоданчик с красным крестом в руках и, стиснув зубы, молча подошёл к Илье. Дотянулся до пледа, лежащего на кресле, кинул его на осколки и присел перед Розановым на корточки. — Дай мне руку. — Ты глухой, — больше подытожил, чем спросил Илья. — Или тупой. Или всё вместе… — Замолчи. Илья и правда замолчал. Видимо, понял, что Шейн не успокоится. В последней попытке сохранить остатки достоинства спрятал рассечённую ладонь. Шейн мягко, но настойчиво подтянул его руку за предплечье к себе; Розанов дёрнулся и хотел было отвернуться. Шейн, наученный опытом, не дал ему этого сделать и дёрнул на себя. — Ты сейчас кровью истечёшь, Илья, не глупи! — прикрикнул Шейн, и Илья сдался. Сжал губы и дёрнул бровью, когда Шейн промакнул края раны антисептическим раствором, но не проронил ни звука. Шейн наложил бинтовую повязку и собрал остатки стекла в полотенце. — Спасибо, — тихо произнёс Илья. Шейн поднял на него ошеломлённый взгляд. Илья Розанов, который принял добрый жест помощи и поблагодарил? Это было что-то новенькое. Шейн в ответ кивнул и хлопнул его по плечу, слегка сжав его в конце. Не обижаться же на раненого зверя, который кусается, потому что ему больно и страшно. Шейна укололо необъяснимое чувство вины и несправедливости. Его родители поддерживали его на всём пути, с самого детства и до сих пор, и он никогда не сомневался в том, что его любят и всегда будут за него горой. Очевидно, так было не у всех. Отнеся остатки разбитого стекла в урну, Шейн искоса взглянул на Илью. Тот встал у окна, ощупал здоровой рукой наложенную повязку и одобрительно шмыгнул. До следующей игры заживёт, играть Илья сможет. Порез был нехилый, но даже по меркам обывателя всего лишь царапина, не говоря уже про русского хоккеиста. Шейн закусил губу, думая, что делать дальше. Навряд ли Илья его прогнал бы сейчас, раз даже на «спасибо» расщедрился. — Тебе разве никуда не надо? — Розанов первым подал голос. — На тренировку, в магазин? К Роуз? Последнее было сказано с ледяным спокойствием, но Шейн внутренне возликовал. Илья никогда раньше её не упоминал. Значит, в стальной клюшке всё-таки взыграла ревность? Силясь держать лицо, Шейн развернулся и медленно подошёл к Илье — тот по-прежнему щупал руку, не поднимая головы. «В глаза не хочет смотреть», — догадался он. — Надо. Поедешь со мной? — Куда? — Увидишь.

***

Машина везла их по дороге, казалось, так медленно, что на лобовом стекле впору мухам уснуть. Шейну так только казалось, конечно, потому что ему не терпелось показать Илье то, что он хотел показать ему уже давно, но всё не находил подходящий момент. Тот зевал и тёр глаза — время близилось к вечеру, да и устал после ссоры с отцом — такие вещи наверняка выматывали похлеще любого матча. — Куда мы едем? — В одно хорошее место, — ответил Шейн и дополнил про себя, — «Где тебе станет лучше». Илья обматерит его и на ходу выскочит из машины, если тот хоть намёком даст ему понять, что видит, как ему плохо. Поэтому вслух он просто сказал: — Там правда прикольно. Свежий воздух, всё такое. Полезно для здоровья. — И смузи из травы? Целительная фея летает вокруг и брызжет имбирным элем? — фыркнул Розанов. — Ты когда столько английских слов выучил? — Шейн рассмеялся с искренним удивлением. — Вчера. — И кто это тебя вчера научил? — Твоя мать. Илья довольно шмыгнул, как делал каждый раз, когда его хвалили. Этот жест у него шёл впереди улыбки — улыбка была скорее чем-то наигранным, а вот шмыг носом — Шейн точно знал — от искреннего смущения. Русские не краснеют — русские шмыгают, качают плечом и чешут бровь. Спустя долгих пятнадцать минут они подъехали к воротам; Шейн нажал кнопку на брелке, и они распахнулись. За ними расстелилась дорога к большим зданиям, небольшим домикам, дорожкам и беседкам. Илья вопросительно взглянул на него. — Это что, ещё одно твоё загородное поместье? — Лучше. Выйдя из машины, они подошли к одному из амбаров и зашли внутрь. Шейн нарочно подъехал к чёрному выезду, чтобы их не увидели сотрудники конюшни и чтобы Илья не увидел лошадей на выгуле, и это сработало. Розанов без конца оглядывался, морщился от запаха навоза, а когда увидел лошадиную мойку с цепями и канатами, выругался по-русски, остановился и сказал: — Ты привёз меня в пыточную? — Что? Нет! — Шейн аж потерял дар речи на секунду и удивился воображению Розанова. — Хочешь отомстить за свой позорный проигрыш в полуфинале? — Да иди ты, — Шейн снова рассмеялся. — Хочу тебя познакомить кое с кем. Давай, заходи. Илья недоверчиво покосился на проход между стойлами, но всё же прошёл вперёд. Шейн открыл калитку и звучно почмокал. Лошадка радостно зашевелила ноздрями, приветствуя хозяина. Шейн вывел её на проходку мимо ошарашенного Ильи, дотянулся до шкафчика и вытащил оттуда пакет. — Там сахар и морковка. Достань, пока седлаю. — Это твоя лошадь? — Ага. Её зовут Фокси, — Шейн провёл рукой по массивной шее лошади и кивнул на вкусняшки. — Дай ей что-нибудь. Сегодня ты её объездишь, так что вам стоит подружиться. Илья, всё ещё ошеломлённый донельзя, рассеянно достал из пакета кусочек сахара и подставил ладонь под лошадиную морду. Фокси тут же слизнула лакомство, залив ему ладонь слюнями. — Может, лучше ты? — опасливо глядя на животное, произнёс Илья. — У тебя быть наездником лучше получается. — У меня много что лучше получается, Розанов, — Шейн почувствовал, как собственный рот расползается в ухмылке от того, как ловко удалось отразить подколку. — Так что, слабо? Илья сосредоточенно и осторожно протягивал руку с лакомствами, а лошадь, радостно показывая крупные, крепкие жёлтые зубы, поглощала морковку за морковкой и шевелила ушами. Илья однозначно ей нравился — вся в хозяина. — Ты чё меня на понт сейчас берёшь? — Да. Боишься? Илья посмотрел на него в упор, поиграл желваками и в конце концов криво ухмыльнулся. — Ничего я не боюсь. Седлай. Преодолев задний двор, они вышли за ограду и спустя несколько минут оказались на каменистой тропе. Шейн взял Фокси под уздцы, и они направились вверх. Исподтишка Шейн наблюдал за Ильёй — тот уже пообвык и на ходу гладил Фокси по шее и морде, чесал за ухом и что-то бормотал ей на русском, а та отвечала ему шевелением губ и довольным фырканьем. — Здесь можно уже, — Шейн осмотрелся и, убедившись, что Илью не будет видно из-за высоких кустов, обошёл лошадь и встал на сторону Ильи. — Берись за седло и суй ногу в стремя, потом перекидывай вторую ногу через… Шейн не успел договорить — так и остался с открытым ртом. Илья ухватился за седло, а вторую — ту, что была ранена и в бинтах — вскинул в воздух. Подтянув себя на одной руке, он ловко, без суеты и лишних рывков запрыгнул на лошадь. Наклонился и что-то посюсюкал в шею Фокси; та довольно заурчала. — Неплохо для первого раза, — проговорил Шейн, невольно задержавшись взглядом на обтянутой штанами заднице в седле. — А ты думал, будет по-другому? — хмыкнул Илья. — Да ладно, Холландер, не комплексуй. Я просто ей сразу понравился, вот она и сдалась, — с этими словами он подмигнул Шейну. — Ну, раз ты так блестяще справился, теперь заставь её идти. Замешательство на лице Розанова развеселило Шейна донельзя. Он расхохотался, глядя на Илью, который смотрит на поводья, как малыш, впервые увидевший кубики. — Чуть-чуть хлопни ногами по бокам. И ослабь хватку, — просмеявшись, Шейн поправил упряжку. — Давай, Фокси, вперёд! Лошадь, качнув боком, сделала первый шаг, чем тут же сбила с Ильи Розанова всю спесь: он дёрнулся в попытке удержать баланс, завалился на бок и едва удержался в стремени. — Бля, оно всё подо мной двигается… — Ну конечно, она же живая, — Шейн подтянул его за штаны и медленно пошагал рядом. — Расслабься и почувствуй ритм. Когда почувствуешь, то войдёшь с ней в инерцию и не упадёшь. Возьмись за гриву. Крепче возьмись, Илья. — А ей не будет больно? — пронизывающий, опасливый взгляд голубых глаз едва не подкосил коленки. Тут же вспомнилось «Вот так нормально?», «А так?», «Скажи, если будет больно» — окутывающий полумрак, тёплое дыхание, неспешные движения в первые минуты. Господи, Илья. Снаружи дерзкий, а внутри — нежный, ласковый мальчик, который боится обидеть животное. Почему его близкие из раза в раз не боятся обидеть его? — Нет, всё в порядке. Под гривой нет нервных окончаний, — заверил его Шейн. — Расслабь поясницу и веди. Илья аккуратно прочесал Фокси между ушей, прошептал ей что-то — неизменно на русском — и повёл. Иногда он слегка терял баланс, но Шейн хватал его за штанину или или рубашку, и Илья ойкал и тут же выравнивался. Русые кудри отливали золотом на солнце, ветер колыхал голубую рубашку, а на пухлых губах играла улыбка. Ему так шло это всё. Ему таким шло быть собой — таким расслабленным, счастливым. Душный сосновый запах немного кружил голову. А может быть, это просто потому, что они впервые были где-то рядом друг с другом, по-настоящему близко — не в постели, не на катке и не в больнице, а где-то за городом и просто так, потому что хотели провести время вместе. Когда они дошли до обрыва, на город уже спустились сумерки. Илья слез с лошади, и около получаса они шли, коротко переговариваясь. Вскоре чаща кончилась, и им открылся потрясающий ночной вид на Монреаль. Илья отошёл подальше от них с Фокси и закурил. Когда он закончил, то подошёл к Шейну сзади и обнял его, сцепив руки кольцом у него на животе. Затем медленно и с чувством, словно кот, потёрся кудрями о щёку Шейна, вздохнул и положил подбородок ему на шею. Сердце сделало кульбит и понеслось галопом. Еле проглотив трепет, рвущийся из груди, Шейн осторожно начал: — Ты в порядке? — и тут же пожалел о сказанном, потому что Илья на мгновение напрягся. — В полном, — только и пробормотал он в ответ. Шейн погладил его по рукам и, запрокинув голову подальше назад, коснулся губами виска Розанова. Тот порывисто выдохнул и развернул его к себе. — Не слушай его. — Кого? — Илья будто прикинулся дурачком, глядя куда-то мимо него. Шейн терпеливо вздохнул: — Своего отца. Я знаю, что он говорит тебе. — Русский выучил? — Догадался, — соврал Шейн. — Ты очень, очень хорош в игре. И ты будешь хорош во всём, что бы ни делал, потому что у тебя есть характер. Не верь ему. Илья моргнул. Его взгляд сосредоточился на глазах Шейна, но выражение лица не поменялось. И сейчас — Шейн точно знал — он не станет подкалывать, не переведёт разговор в шутку. Илья в карман не полезет только за едким словом, а когда нужно сказать что-то серьёзное и искреннее, он молчит, держит лицо и думает. — Тебе верить? — наконец, тихо шепчет Илья. Глаза широко распахнуты, сквозь равнодушную маску просочилась неуверенная ухмылка — он так уязвим сейчас, и Шейн думает, что скорее упадёт замертво, чем сделает ему больно. Шейн тянет его к себе; их лбы соприкасаются, и это чувствуется очень тепло. — Да. Если бы ты только увидел себя моими глазами, ты бы никогда не думал о себе плохо, — с этими словами Шейн поцеловал Илью куда-то под глаз. Тот заморгал; губы защекотали короткие взмахи его ресниц. Шейн опустил голову и увидел, как задёргался кадык, как желваки заходили ходуном. Не глядя на Розанова, он спрятал его голову у себя на плече. — Тише, тише, — он гладил Илью по голове, слегка прочёсывая пальцами мягкие кудри. Илья, обнимая его, мокро шмыгнул носом и вздохнул. Его грудь, плечи и руки расслабились в руках Шейна, словно он сбросил с себя всю тяжесть мира. — Да иди ты, — послышалось смятое, почти неразборчивое бормотание, и Шейн едва сдержался, чтобы не рассмеяться. Конечно, Розанов до последнего будет строить из себя скалу, а потом расколется и попытается реабилитироваться. Это же Розанов. Шейн обнял его крепче и почувствовал, как Илья крепче сжимает его в ответ. Ночной Монреаль переливался разноцветными огнями. Где-то вдалеке раздавались сирены полицейских машин. Двух целующихся парней окружала тишина — и нарушал её лишь стрёкот сверчков да довольное фырканье лошади.