Операционная 418

Под потолком припадочно мигала полу-мёртвая лампа своим нездоровым зеленовато-белым светом, создавая жуткую атмосферу и будучи единственным источником освещения на данный момент. После щелчка замка наступает полная тишина. Только лампа фонит и Серенгион с тихим шелестом протирает свои инструменты, сосредоточенно скривившись не удосуживая Дададу и взглядом. В учреждении, где созданные учёными монстры — рабы системы и низшее звено, очень сложно отстоять какие-либо свои права. Однако, Серенгион в этом плане везунчик. Он смог ясно дать начальству понять, что проведение операции для него — священный ритуал, не терпящий посторонних вмешательств и осквернения нарушением личного пространства. Небольшая победа над вечным угнетением — уже хорошо. Сопровождавшие его люди мирно ушли по своим делам в других концах наполовину пустующего этажа, сразу же как помогли без происшествий довести нынешнего пациента (вышеупомянутого Восемнадцать) до операционной. Теперь они двое одни, наедине лишь с пронизывающими до костей взглядами друг друга. Серенгион, как правило, не любил вносить модификации в кейсы, созданные кем-то другим. «Доедать работу за вешестоящими», как он сам как-то раз выразился. Дададу (созданный так глубоко ненавистным Кларком) был единственным исключением. Любой контакт, любой мимолётный взгляд, любая возможность дотронуться до этого тела (даже если и приходится лицезреть его полу-вскрытым) — ох, ради этого всего он был готов ковыряться в нём часами, перебирая косточки и наблюдая за медленно дышащим и мирно спящим под наркозом Восемнадцать. Даже если он никогда этого не признает.       Серенгион роняет махровую тряпку, которой протирал свои хирургически принадлежности пару секунд назад. Он тихо бурчит что-то себе под нос, поднимая злосчастный кусок ткани под заинтересованным наблюдением Дададу, привставшего на локтях. Он чувствовал этот взгляд, непрестанно сверлящий его спину — спокойный, выжидающий, слишком внимательный. — Чего уставился? — чётко и холодно вопрошает хирург, показательно резко поворачиваясь и складывая обе пары рук на груди. Говорит так, будто знаком с лежащим перед ним разве что отдалённо, а не делает вид что не знает его при каждом случайном пересечении. Такая уж он личность, что поделать. — Ты какой-то нервный сегодня — роняет пиявка, спокойно ложась обратно на стол и примирительно складывая руки вдоль тела. Он сказал это почти ласково - даже чересчур ласково для холодных стен операционной. Ровно противоположное Четвёртому - мягкий и насмешливый тон, будто они знакомы всю жизнь. Так, впрочем, и есть. Перекинулись парой слов — и снова дружно нырнули в давящую на уши, тяжёлую тишину. В молчании прошло ещё около минуты. Лампа продолжала моргать, будто пытаясь что-то передать азбукой морзе и внести свою лепту в «разговор». Серенгион уже кругу по третьему елозил тряпкой по своему набору запасных инструментов, лежавших до этого на столе рядом. Как будто они даже до этого не были кристально-чистыми. — Не смей меня сегодня выводить из себя. И так уже ношусь весь день как белка в колесе… — вздыхает он, запоздало успокаиваясь и в какой-то мере отвечая на вопрос про нервозность. Он бросает взгляд на всё также спокойно лежавшего на операционном столе и уставившегося на него Восемнадцать и снова отворачивается, пряча бегающие глаза — ты не подумай, я не устал и ничего подобного… просто забегался немного. Дададу в ответ отвернулся, продолжая созерцать потолок и неспешно переваривая полученную информацию. Следовало ожидать подобного ответа — для Серенгиона собственная слабость перед кипой непосильных задач, которая на него яжедневно сваливалась — больная тема. Причину этого пиявке всё ещё предстоит раскопать. Лампа на потолке на особенно долгую секунду выключилась, но за это мгновение неровной тьмы хирург уже успел наконец-то перестать мешкать и копаться с инструментами и в одно движение приблизился к операционному столу, зловеще нависая над пациентом и упирая нижнюю пару рук в край стола. Картину портит явный усталый вздох и сконфуженное выражение лица. — Что, настолько всё плохо? — Восемнадцать смотрит в какой-то степени недоверчиво и шутливо-насмешливо, хотя ему вообще-то вовсе не смешно. Будто он всё ещё в процессе восприятия хотя бы той толики информации о рабочей жизни Серенгиона. — Нет. — отрезает хирург, едва пихая партнёра в плечо — перевернись. Операция проводится над спинным мозгом, если ты забыл. Пиявка усмехается краешком губ, в какой-то мере вовсе не удивляясь резкой смене темы, но послушно переворачиваясь. Хирург обводит взглядом крупный шрам, идущий по длинне всего позвоночника пиявки, подобно тому, который имело большинство других кейсов. Машинально он проводит ледяным имплантом по мышцам на тёплой спине Восемнадцать, чувствуя как по ней пробежали мурашки. Дададу вздрагивает — едва ли от боли. Невольно передёрнув плечами он задумчиво замирает, и смустя пару мгновений и один тяжёлый вздох хрипло шепчет, и тихое предложение рассекает тишину, как нож масло: — У нас есть лишние десять минут… прежде чем ты меня вскроешь? Вопрос загоняет Серенгиона в тупик, так что тот резко замирает как статуя, бросая недоумевающий и недоверчивый взгляд на партнёра. Этого практически не заметно, но спустя лишь секунду его щёки едва-едва зеленеют от прилива гиваниума к лицу. Он нервно хмыкает. — Смотря, что ты собираешься предложить. — Да ну-у, не глупи — он снова включил перманентную насмешку — Ты же знаешь — уже увереннее промурлыкал Восемнадцать улыбаясь уголком рта, пусть этого и не было заметно, так как лицом он был всё ещё уткнут в кушетку. Он как бы невзначай бросает — уже же можно перевернуться обратно? Дышать трудно. Серенгион едва заметно кивает, всё ещё с серьёзной миной слегка расторопно отстраняясь и давая партнёру немного пространства. Тот, даже не используя рук, переворачивается, садясь на самый краешек операционного стола, глядя исподлобья но с нескрываемой игривой ухмылкой на устах. Руками он упирается в край койки, в напряжённой позе, будто хищник перед броском, чуть наклоняясь и поднимая взгляд несуществующих глаз. В лицо хирургу по факту глядит зубастая пасть, без намёка на горло внутри — зато с бирюзовым от гиваниума языком навыкат. Сразу видно, ему палец в рот не клади — вдруг захочет кушать. Хирург неловко делает шаг вперёд, поддевая подбородок Восемнадцать правой нижней рукой и обхватывая за шею левой. Он глубоко надрывисто вздыхает, пытаясь усмирить бешено колотящееся в груди сердце. Его очередной, как казалась, громогласный удар заглушает щёлканье лампы над головой, искры, от волнения перекрывающие реальность затмевают её мигающий неспокойный свет. Все мышцы в теле напряжены до предела, будто хирург на данный момент был сильно натянутой пружиной, готовой дёрнуться — безконтрольно, рвано и беспощадно. В паре сантиметров между ними резко нависает напряжённая пауза. Они слишком близко — каждый чувствует на коже чужое горячее, неровное, выжидающе дыхание. Серенгеон всё ещё не двигается — словно борется с чем-то внутри. Знает, что если не отступит сейчас — уже не отступит. Но всё равно резко подаётся вперёд. Это поцелуй — не первый и уж точно не последний, однако как и любой другой моментально отпечатывается в памяти. Дададу хватается за знакомую спину, машинально растирая явно напряжённые мышцы, как часто привык это делать. Он молча ликует, чувствуя частое дыхание любимого и тактично пододвигая того ближе наклоняя ниже, дабы окончательно прижать к себе, сцепляя руки за его спиной. Язык нетерпеливо тыкается в чужие губы, спрашивая разрешения на продолжение. В ответ Серенгион резко отстраняется, как если бы соприкосновение обожгло, мотая головой и глядя немного осуждающе. — Поиграли и хватит — как только он отстранился, по новой почувствовался холод плохо отапливаемой операционной — В среднем мои операции проходят за час-два, если больше — уже подозрительно. Мы потратили уже достаточно времени — он морщится, скрещивая обе пару рук и выжидающе показывая подбородком чтобы Восемнадцать лёг — А теперь не придуривайся и подставляй спинной мозг. Дададу возмущённо фыркает, стараясь не дать партнёру увидеть, как сильно он разочарован и не сдерживает глупой, растерянной и слегка отчаянной улыбки. — Да ладно тебе! Всё будет нормально, не беспокойся — он привычно плавно и незаметно перетекает из одного положения в другое, мягко беря хирурга за руку и машинально поглаживая её у самого конца, там где начинался металл, всё ещё глядя тому прямо в глаза и говоря нарочито-обеспокоенно — ты устал, сломлен и няпряжён нескончаемой работой, которой тебя нагружают. Кому как не мне об этом знать? И главное, кому как не мне точно знать, что именно тебе нужно? — и пробормотал еле слышно, больше сам себе — сам поцеловал и сам увиливает… Он подносит запястье любимого к губам и оставляет лёгкий поцелуй на самом стыке с железным протезом. Там, где металл соприкасается с плотью — самая запретная зона. Невозможно не почувствовать, как по Серенгиону пробижалась волна мурашек — он даже слегка дёрнулся, но виду не подал, лишь гримаса на лице слегка дрогнула — но руку из чужой хватки он не вырвал. Ещё секунда размышлений, на которые он упирается взглядом в потолок и прикусывает губу, будто задумываясь о том, как он до этого докатился. Он ещё может остановиться. Но уже не хочет. Без промедлений он валит партнёра на операционный стол болезненно прижимая его запястья по обе стороны от головы. Восемнадцать едва сдерживает глупую ухмылку и тяжело бьющий по бетонному полу кончик хвоста — он, как обычно, уже до предела возбуждён чужой привычной растерянной грубостью. — Давай сразу договоримся — тихо шипит Серенгион, отводя взгляд и словно поздновато обдумывая принятые жизненные решения и уже сильно жалея о том, что он собирался творить. Он старается звучать спокойно, но голос дрожит между строк. Он прикрывает глаза, будто собираясь с мыслями — никаких укусов, никаких громких звуков, на пол ни слюной ни гиваниумом не капать, со стола не падать, понял? Никаких следов и свидетельств остаться не должно, а то у меня будут проблемы. Ясно? В глаза смотри. Ясно? Дададу закатывает эти самые несуществующие глаза, по привычке пытаясь жестикулировать едва свободными запястьями. — Да ну тебя. Так же неинтересно. Что мы тогда будем тут вообще делать? — Закрой рот. Я знаю твои чувствительные точки, так же как и ты мои. Все. Можно обойтись и без гиваниумого месива на каждом квадратном сантиметре, куда зубы достанут. К тому же — хирург неожиданно изобразил нечто, отдалённо напоминающее учтивую, хоть и кривоватую улыбку — мне кусать можно. Кейсы постоянно получают побои в мелких стычках друг с другом, так что пара увечий на тебе не вызовет подозрений. А я - часть персонала учреждения, меня дырявить нельзя. Тогда не только у меня проблемы будут, но и у тебя. Не давая партнёру возмутиться или бросить ещё какую-нибудь колкость, хирург смело затыкает того ещё одним поцелуем, зная, что Восемнадцать не оттолкнет. Дададу от подобного ожидаемо вернулось отступившое было от возмущения возбуждение. Он чувствует, как хирург отчаянно вжимает его запястья в стол — а когда он действует настолько уверенно, нетрудно догадаться — он на самом деле чертовски растеряни напуган происходящим. Бедняжка, не умеет нормально совокупляться. По его спине (за которую Восемнадцать по новой вцепился, будто от этого зависела его жизнь) пробежала волна мурашек, лишний раз доказывая его неуверенность. Дададу, пересилив себя, лениво вырвался из поцелуя, лишь чтобы глупо хихикнуть, зная, как сильно это выбьет партнёра из колеи. Серенгион не посмел бы возразить на это ни слова, не желая сбить настрой. Что было куда более неожиданно, в ответ на явную насмешку тот лишь посмотрел ледяным взглядом и резко впился зубами в чужое плечо. Восемнадцать сдавленно охнул, сжимая нижнюю пару лопаток на спине хирурга. Серенгион упоминал укусы, однако пиявка уж никак не мог предположить, что тот действительно пустит в ход зубы, как какое-нибудь дикое животное или того хуже — глубоко влюблённый и возбуждённый до предела придурок, так как он уже сотню раз подчёркивал, что ни тем ни другим не является. В попытке поддержать боевой настрой в партнёре, Дададу тихонько ахнул, наблюдая за тем, как у Четыре округлились глаза. — Да тихо ты… — прошипел тот, явно пытаясь скрыть то, насколько у него загорелись глаза и щёки. Будто за секунду позабыв про собственное указание, в новом приступе воодушевления он снова впился в податливую пластилиновую плоть Восемнадцать, будто собака в игрушку-пищалку, в терпеливом ожидании новой порции сладких звуков. Кусать он нормально тоже не умел — из мест укусов даже гиваниум не потёк рекой. Какой-то жалкий засос, не видный на чёрном фоне - совсем скучно. Дададу неровно вздохнул, а-ля «как же всё запущенно…», резко надавливая на расслабившиеся было на секунду плечи Серенгиона, на мгновение переходя в вертикальное положение, а потом бесцеремонно и с грохотом опрокидывая его уже под собственную тушу на тот же стол. — Дададу- — возмущённо шикнул хирург, тыкая партнёра под рёбра локтем. Закончить замечание он не успел - горло занял протяжный хриплый стон, когда в тонкую шею воткнулось два ряда клыков. Восемнадцать подбавило силы уже вставшее поперёк горло глупое мультяшное имя, которое он всей душой ненавидел. Они дали ему это имя. Проигнорировав вялые попытки второго оттолкнуть его, он не ослабевал давление, пока на языке не почувствовал пьянящий горьковатый вкус - гиваниум. Не отлипая от метки ещё с мгновение, жадно впитывая жидкость, пиявка почувствовал как на спине сомкнулись две пары едва заметно дрожащих и царапающих его лопатки рук — он воспринял это как хороший знак. Наконец-то, он отстранился от раны, любовно оглядев свою работу и обогнув аккуратный (не особо аккуратный, на самом-то деле) засос заострённым языком. Гиваниум ожидаемо ударил в голову, как после хорошей рюмки алкоголя — то ли лишняя доза возбуждения от кровоточащего и подрагивающего тела под ним, то ли какие-то свойства вещества, о которых он забыл. — Для тебя я Восемнадцать… — прошипел он еле слышно. Кажется, хирург не услышал. — Чёрт, Дададу… — прорычал хирург, скашивая полу-прикрытые глаза в тщетной попытке разглядеть масштаб бедствия — это не смогут не заметить… ты вообще представляешь, что Усман подумает, если увидит?!.. — Да закрой ты пасть. Мне плевать, что этот кудрявый придурок подумает, и я знаю, что тебе тоже — всё ещё раздражённый после клички, но уже упустивший момент возмутиться на этот счёт, цыкнул Дададу, прикрывая Серенгиону рот ладонью — забудь о нём хоть раз и наслаждайся чёртовым процессом. А то и того хуже будет. В ответ послышалось раздражённое мычание и новый стальной взгляд, однако ровно ноль сопротивления. На лице пиявки снова расцвела практически искренняя улыбка. — Спасибо — не забыл он о вежливости. Спустя мгновение, с уст Четыре сорвался новый отрывистый хриплый стон, когда в ключицу вновь впились острые зубы. С каждым новым укусом Дададу опускался ниже, уже предвкушая сладкую реакцию партнёра на любое прикосновение в его самой чувствительной точке — стык между туловищем и нижней парой рук. Давно заросшие швы так и тянули к себе своей чувствительностью и аккуратностью. С секунду Восемнадцать зависает, любовно разглядывая талию хирурга, после чего аккуратно приближается, на пробу проводя языком по боку. Тело под ним явно напрягается, чужие колени, утыкающиеся ему в хвост, едва заметно подрагивают, две пары рук бессильно опускаются, не зная, куда себя деть. Восемнадцать усмехается (уже в который раз за вечер). Он не осмеливается взглянуть Серенгиону в лицо — за последние пять минут он переступал черту уже сотни раз, и всё равно не хотел забывать про некие границы. Как говорится «женщина в откровенном наряде горячее, чем полностью обнажённая» — нарушать поставленные хирургом правила весело, до поры до времени, пока это не станет постоянством. Бросить хоть мимолётный взгляд на него в таком состоянии — он вскипит и, возможно, оттолкнёт. Не любит показывать собственную слабость, такая уж он личность. Да и к тому же — Дададу же всё же джентльмен. Обрывая себя на полумысли, Восемнадцать спохватывается, вспоминая про тело под ним, чьё дыхание за эти мгновения раздумий уже аж успело восстановиться. Непорядок — пусть дышит быстро, ему это нравится. Укус, пока что в бок. Уже не такой глубокий как пара прошлых — хватит с него, металлический вкус уже поселился на языке, из-за чего чувствуется некоторое удовлетворение — однако всё же весомый и приятный до новой порции дрожи в коленях. Серенгион издаёт звук, на тончайшей грани между резким вздохом, болезненным шипением и хриплым стоном, когда чужой бирюзовый язык с пристрастием зализывает место, где слабо отпечатались два ряда зубов, обдавая кожу горячим, хриплым и тяжёлым дыханием. Без предупреждений, Дададу быстро переключается на то самое место — красивый серый (от смешения розового с бирюзовым) шрам, рвано окружающий стык между туловищем и плечом. Эрогенная зона необычная, но схема рабочая — да и о вкусах не спорят. Напоследок, Дададу всё же позволяет себе бросить взгляд в лицо любовнику, для сравнения до и после. Тот не может заметить наблюдения (глаз-то у пиявки нету — чёрт поймёшь, куда он там палит), однако Серенгион явно напрягся пуще прежнего, аж прикрыв глаза — видимо, чтобы не видеть собственного позорного наслаждения. Лампа под потолком мигает, освещая расстилающуюся картину — хирург хватается за спину Восемнадцать всеми четырьмя руками, будто стараясь удержаться за реальность. Бирюзовый язык Восемнадцать ходит ходуном, когти царапают плечи Четыре. Он выгибается в спине, невольно подставляясь под движения языка, мимолётные укусы, поцелуи в талию, теплое дыхание. Он громко дышит, прикрывая рот холодной металлической рукой, прикусывая запястье, чтобы сдержать стоны. Дададу это не нравится. Он грубо — совсем нетипично, для кого-то столь деликатного — хватает партнёра за локоть. Он отстраняется от талии, поднося ко рту чужое запястье. Смотрит прямо в глаза. Ставя перед фактом, обвиняя, дразня. Кусает — резко, до приятного больно, возбуждающе… С уст хирурга слетает громкий стон, вызванный неожиданностью.       Он стонет, и тут будто приходит в себя. Очухивается и тут вместо возбуждения чувствует нечто более привычное — злость. Он злится на то, сколько себе позволил, сколько позволил партнёру, как далеко это зашло и как чертовски ему нравиться происходящее. Он сживает кулак, с силой вырывая руку из цепких когтей заметно обескураженного Дададу. — Довольно. Он шипит. Тихо, угрожающе, как водится к него. Он любит казаться агрессивным, нелюдимым, безразличным. Оскал отвращения к самому себе кроет зелёное от румянца лицо. Дададу смотрит с неопределённым выражением лица. Между возбуждением и опасением. Серенгион вскакивает с места, как ошпаренный. Громко дышит, так, будто пробежал марафон. Отворачивается, сжимая и разжимая кулаки. Смотрит на дверь в операционную, выпрямив спину. Весь разгорячённый, возбуждённый, чертовски уставший от собственных чувств и чужого невежества. Лампа под потолком своим морганием отсчитывает минуту. Бросает зеленоватый свет на две фигуры: одну — сгорбившуюся на операционном столе, вторую — решительно обдумывающую свои жизненные решения. Фигура оборачивается. Восемнадцать всё ещё там. Смотрит на него. Странно участливо, выжидающе… понимающе. Как всегда смотрел. Каким всегда был. Как всегда его понимал. Большую часть жизни он был рядом. В худшие моменты, всегда хватал его за руки, целовал в запястья и бесконечно вдохновлял.       Хирург отмахивается от глупой мысли о добродетеле Восемнадцать. Резко оборачивается на сто восемьдесят градусов к операционному столу с Дададу на нём. Тот всё также молчит, когда Четыре суетится вокруг, толкая его в бок. — Перевернись. Операция проводится над спинным мозгом, если ты забыл. Партнёр переворачивается с тихим грустным вздохом. Хирург хватает его за локоть, также, как он сам пару минут назад, но резче. Чуть её не выворачивает, со всей накопленной злостью на себя втыкая в сгиб локтя капельницу. Дададу также молчит, когда по венам холодным потоком протекает анестетик. Серенгион навис над ним, пряча взгляд и прикручивая к протезу на руке скальпель. Он мнётся и тихо бормочет: — Не пойми неправильно. Я пока… не готов. Сейчас я слишком боюсь, что нас обнаружат. Давай… потом? Восемнадцать вяло кивает, пока реальность мутнеет, а он проваливается в сладкий медицинский сон.