Год спустя

Скажи ей кто-то раньше, Прасковья никогда бы не поверила, как жизнь может измениться за какой-нибудь год.

Новый Год

Их первый новый год оседает в её душе стылым, душным и бесконечно мрачным провалом. Это третий день с гибели валькирий — и это отравляет настроение даже хронически радостным светленьким, которым не нужно мучиться от кошмаров, дара Кводнона и экзистенциальных кризисов. Что уж говорить о ней с Виктором, вроде как ушедших от Мрака, но так и не пришедших к Свету, вечно чужих, лишних, неприкаянных, опасающихся нападения со всех сторон. Прасковья молча и яростно громит зеркала и стеклянные двери, и кровь от разлетевшихся осколков окропляет её босые ноги. Виктор же угрюмо сидит на подоконнике, худой и сутулый, похожий на нахохлившуюся птицу, и вовсе не скажешь, что он один из самых опасных мечников Мрака. Прасковья думает о Маше и её нелепой жертве, а ещё о мёртвых валькириях и живом Мефодии, а Виктор, наверное, о Даре Кводнона и о том, что с ними будет. Тогда они вряд ли могли рассчитывать, что доживут до следующего декабря. И спустя год Прасковьи-без-пяти-минут-повелительницы-мрака действительно больше нет. Есть только Прасковья Шилова, хозяйка ледяного копья и единственная валькирия, способная обрадоваться командировке в регион, где температура в декабре достигает минус тридцати. И хотя формально их отправили сокращать численность нежити в Иркутской области, ни для кого особо не секрет, что это подаренная им возможность провести месяц в уединении на Байкале.

Кошмар

Когда Виктор впервые успокаивает Прасковью после кошмара, он понятия не имеет, что это спонтанное проявление доброты определит его судьбу. В конце концов, он не нанимался быть чьей-то жилеткой для выплакивания слёз. Он не думает о том, как сам десятки раз просыпался в холодном поту, снова и снова убивая во сне Ара или предавая Никиту. Он ни в коем случае не испытывает сочувствия или понимания. Ему просто хочется по ночам спокойно спать и не слышать, как в соседней комнате кто-то со стонами и всхлипываниями мечется по кровати. Вообще Виктор приходит к ней не сразу. Первые дни он просто пытается игнорировать её, не слышать, не обращать внимания. Потом приходит, чтобы разбудить — зажигает свет, заявляет, что она мешает ему спать, тормошит за плечо, уворачиваясь, когда Прасковья запускает в него табурет. Старательно не замечая дорожки слёз на её щеках и пустые глаза. А потом зачем-то утешает. Неуверенно, осторожно, с опаской — но всё же проводит по её спине, отмечая, как Прасковья от неожиданности замирает от его неловкого прикосновения. У Виктора есть оправдание, если она вдруг спросит, зачем он это делает — чтобы её плач не разбудил Никиту — но Прасковья не спрашивает. Просто сворачивается в клубок, как большая чёрная кошка, и Виктор пусть скованно, но гладит её до тех пор, пока она не затихает. А потом это повторится снова, ещё и ещё. Спустя год кошмары всё ещё с ними — положа руку на сердце, Виктор не думает, что когда-нибудь им удастся от них избавиться, слишком многое им пришлось пережить, — но сейчас справляться с ними становится куда легче. У Виктора чуткий сон, и чаще всего он просыпается ещё до того, как Прасковья начнёт метаться или кричать, по одним только беспокойным поворотам головы или изменению дыхания. Виктор будит её, и, судя по испуганным глазам Прасковьи, выдёргивает её из сна крайне вовремя. "Тшш... Это я... Всё хорошо", — успокаивающе шепчет он, и Прасковья расслабляется, узнав его. Она переползает к нему на колени, обхватывая его шею руками, а он терпеливо поглаживает её по волосам, чувствуя, как она затихает в его объятиях. Когда же кошмары снятся ему, уже Прасковья оказывается рядом. До неё никто и никогда не относился к Виктору с такой лаской — разве что родители в глубоком детстве — и Виктор до сих пор не знает, как реагировать, когда его накрывает волной смятения и благодарности. Её нежные прохладные руки оглаживают его лицо, откидывают со лба взмокшие волосы, разбирают спутавшиеся пряди — и Виктор знает, что, как бы они ни ругались днём, нет ничего, что сравнилось бы с этой близостью ночью. Что бы ни произошло, они могут рассчитывать только друг на друга.

Дуэль

К привычке своего нового соседа то и дело ввязываться в дуэли Прасковья привыкает быстро. Это, в общем-то, не её дело; Шилов ей меньше, чем никто; строго говоря, они должны быть врагами, ведь его растили как конкурента ей и Мефодию. Однако они не убивают друг друга — может быть, из-за Зиги, а может быть, чтобы не упрощать жизнь Лигулу. Так или иначе, Шилов поселяется вместе с ней и Зигей. Его присутствие не доставляет ей особых хлопот: первые дни он вообще появляется в общежитии не часто, практически никогда не ночует и всегда проверяет её еду серебром. Спустя, может быть, месяц он вроде как привыкает к еë обществу, однако общаться с ней по-прежнему не стремится.  Периодически Шилов заявляется с новыми шрамами на лице и с новым трофейным клинком под мышкой. Прасковья не спрашивает его, что он делает с эйдосами. По протоколу он должен за неимением дарха отдавать их Мраку, вот только она сильно сомневается, что Шилов будет торопиться сделать подарок Пуфсу. Скорее уж выпустит их — назло Лигулу, назло себе, назло всем.   Прасковье всё равно. Если его убьют, она только выиграет. Его силы, отнятые у Мефодия, притянутся к ней, и никто уже не сможет претендовать на роль нового наследника. Да, вдвоём легче заботиться о Зиге, но это не так уж и важно. По крайней мере, это не объясняет, почему спустя два месяца совместного проживания Прасковья впервые предлагает ему помощь. На этот раз Шилов не столько приходит, сколько вваливается в общежитие, и его куртка на левом плече пропитана кровью, несмотря на повязку. Переступив порог, Виктор тяжело опускается на скамеечку в прихожей, и Зигя с воплями бросается к нему. Шилов отмахивается слишком вяло, рискуя быть раздавленным в медвежьих объятиях, и Прасковья решает вмешаться и сделать доброе дело — разнообразия для. Шилов ворчит всё время, пока она загоняет его в ванную и вытаскивает из одежды. Жизненно важные органы целы, но задета артерия, и Прасковья не хочет представлять, сколько крови он потерял, прежде чем ему удалось наложить повязку. "Ерунда. Заживёт как на собаке", — упрямо, хотя и нечётко бубнит он, и Прасковье хочется нахлобучить ему на голову ведро. "Слушай, можно подумать, ты врач. Я видел Энга, которого ты собирала, и я бы не назвал его симпатичным малым", — раздражённо язвит Шилов, но, взглянув ей в лицо, быстро добавляет: "Ладно, извини. Делай что хочешь". Способность извиняться настолько не вяжется с брутально-тартарианским обликом Виктора, что кажется трогательной, и Прасковья прощает его. Шилов — или же всё-таки Виктор — наконец-то замолкает и позволяет ей промыть и перевязать рану, а после, чуть смутившись, бормочет какую-то невнятную благодарность, и Прасковья чувствует, как внутри неё расцветает странное тепло от непривычно бескорыстного поступка. Спустя год эта картина становится типичной. Ни переход на сторону Света, ни избавление от Дара Кводнона не может заставить Виктора изменить привычке влипать в неприятности. Хотя что-то, пожалуй, всё равно меняется. Если когда-то Виктор упорствовал в желании страдать самостоятельно, то сейчас, даже если его царапины совсем пустяковые, предпочитает переложить заботу о них на неё. Прасковья закатывает глаза — и всё же помогает. В её аптечке прочно прописываются бинты, антисептики и заживляющие мази, и она уже чувствует себя экспертом в обработке ран (по крайней мере, не слишком опасных — тут уже приходится вызывать Гелату или Дафну). Виктор же только мешает ей, пытаясь поцеловать, и Прасковье приходится отвешивать ему подзатыльники, чтобы отстал. "Я, между прочим, мог погибнуть", — разочарованно напоминает он, изображая своим гибким лицом вселенскую обиду, и Прасковья только хмыкает. То ли дуэли напоминают ему о необходимости ценить жизнь со всеми еë радостями, то ли ему необходимо успокоиться после всплеска адреналина, то ли ему нужно убедиться в их безопасности, но после стычек Виктора тянет к ней с утроенной силой. Когда он в порядке, он просто с порога стискивает её в объятиях и не отпускает до тех пор, пока она не начинает барабанить кулаками по его спине. Когда же он ранен, то не сводит с неё глаз, пока она обрабатывает его раны. И наконец уже Прасковья не выдерживает и всё-таки целует его, сознавая, что он наконец-то дома. Такой упрямый и вечно нарывающийся — и такой мужественный, ловкий и бесстрашный. Такой нужный.

Ласка

Их первое проявление ласки абсолютно нелепое и неискреннее, убеждает себя Виктор, хотя это плохо вяжется с тем, как он жаждет ощутить это ещё раз. Прасковья демонстративно ложится на его колени — игра перед светлыми! — и Виктор послушно подыгрывает ей, позволяя так бесцеремонно вторгаться в своё личное пространство. Виктор знает, что в этом нет ни капли настоящей ласки, всё это лишь спектакль, но, в конце концов, он же не будет отказываться от того, чтобы на его коленях полежала красивая девушка. Конечно, Прасковья не заставит Буслаева ревновать — нужно быть клинической идиоткой, чтобы надеяться, что тот променяет светлую на неё — но в этом есть что-то успокаивающее. Будто бы они ничуть не хуже Буслаева и Дафны. Будто бы Прасковье вовсе и не нужен Меф, а Виктор не рассматривал годами журналы, мечтая о длинноногих красавицах. И Виктор понятия не имеет, что такого все красивые девушки находят в этом Дохляндии Осляеве. Виктор кривит губы, и в его усмешке куда больше горечи, чем нежности. Виктор не смог бы назвать момент, когда их с Прасковьей ласка из наигранной стала искренней, из искренней — желанной, а из желанной — необходимой. Может быть, они возвращаются новыми из Семидорожья, где Виктор объединяется с Буслаевым, а Прасковья пробует играть на флейте. Может быть, играет роль то, что Виктор спасает Прасковье жизнь, убив подселенца. А может быть, в таëжной тишине, среди бесконечных снегов и лесов, им легче осознать, что они стали друг другу своими. По крайней мере, когда Прасковья заползает к нему на колени, и в её глазах отражаются отсветы огня от печки, Виктор чувствует себя непривычно счастливым. Может быть, этот мерный треск дров и янтарные отблески на стенах действуют на него так умиротворяюще, а может, ему просто по какой-то причине хорошо с Прасковьей, но его пальцы сами собой запутываются в её волосах, и Прасковья не делает никаких попыток отстраниться. Иногда она засыпает вот так и Виктор относит её на лежанку на руках. Прасковья чему-то улыбается во сне, и почему-то от этого у него самого теплеет на душе. Когда Виктор находит силы быть честным с самим собой, он способен признать, что ему хочется видеть Прасковья улыбающейся. Что ему интересно, как изменилась бы она, полюби не холодного и недоступного Мефодия, а кого-то, кто смог бы о ней позаботиться. Что он любит её. Спустя год настаёт уже черёд Виктора устало растягиваться перед печкой и класть голову Прасковье на колени, когда его спина и руки гудят от напряжения после очистки крыши. Прасковья привычно массирует его плечи, а он перехватывает её тонкие запястья и целует — и Виктор знает, что все мучения, годы в Большой Пустыне и испытания стоили того, если его наградой стал этот домашний уют и тихая, спокойная нежность.

Спасение жизни

Когда Виктор впервые спасает ей жизнь, Прасковье легко убедить себя, что это ничего не значит. Просто Шилов хорошо понимает, что с её смертью весь Дар перейдёт к нему и он станет всего лишь телом для Кводнона. Ничего личного, просто выгода. Она полезнее ему живой — только поэтому его меч и разрубает подселенца, не дав ему её разорвать. Сама она Виктору не нужна. Ни когда он сбивает её в снег, защищая от копья убийцы, ни когда соглашается стать её оруженосцем. Не-нуж-на. И он сам ей ни капли не нужен. Просто она не хочет чувствовать себя в долгу — потому и выступает за то, чтобы оруженосцев не допустили к участию в обречённой на поражение битве. А вовсе не потому, что не в силах отправить Виктора на смерть, ведь он куда лучше её и потому заслуживает жить. Спустя год они оба, как ни странно, всё ещё живы. Виктор прикрывает её в бою, а она залечивает его раны. И Прасковья знает: пока они вместе, с ними ничего и никогда не случится.

Бой

  За её первым боем Виктор наблюдает со стороны, прищурившись и держа руки в карманах, равнодушный для всех вокруг. Виктор не говорит ей на прощание пафосных фраз, не прижимает её к себе, не говорит, что всё будет хорошо. Виктор просто даёт себе слово, что после битвы зарубит любого, кто её тронет или ранит, даже мысленно отказываясь проговаривать худший вариант, хотя прежде никогда не был суеверным. И только после битвы, уже дома, вдали от посторонних глаз, позволяет себе стиснуть её в объятиях. Спустя год она по-прежнему валькирия, а он по-прежнему её оруженосец. Виктор знает, что один он мог бы биться куда результативнее, однако это не тот случай, когда нужно гнаться за личной славой. И потому Виктор держится рядом с Прасковьей, прикрывая её со всех сторон. Шилов-наследник-Мрака сражался сам за себя, Виктор-оруженосец-валькирии умеет защищать других.

Самоотречение

Прасковья не привыкла думать о других и принимать в расчёт иные желания, кроме собственных. Прасковья считает, что любит Мефодия, а что думает он и светлая, не имеет значения. Прасковья желает его получить, и этого достаточно. Прасковья знает, что способна перегрызть Дафне горло, лишь бы Мефодий был с ней, хочет он того или нет. Так было до того, как Дафну забрали в Эдем. До того, как Прасковья убедилась, что, будь рядом соперница или нет, Меф всё равно её не выберет. Спустя год, стоя в тесной квартирке Фулоны, Прасковья буквально умоляет Мефодия о понимании, пытаясь объяснить, как приходится ей и Виктору. Звуки застревают у неё в горле, когда она пробует облечь в слова ту боль, которую они испытывают. Прасковье страшно за то, что будет с магическим миром, если они не удержат Кводнона, страшно за себя, страшно за Виктора. Да, они ругаются по пять раз в день, и да, порой он невыносим, — но Прасковье впервые важно не быть неблагодарной свиньёй, не думать только о себе, не умолчать о том, как тяжело ему, ненавидимому всеми. Прасковья просит Мефодия её обнять, не зная, что любит уже не его, а Виктора.

Доверие

Виктор умеет обращаться со всеми видами оружия и выживать в Тартаре, готовить ядовитое мясо и выслеживать противников, мастерить что угодно из ничего и язвить по любому поводу. Виктор способен претерпевать любые невзгоды, приспосабливаться к любым условиям и выносить любую боль. Виктор не умеет только две вещи: открываться и доверять — но Прасковья каким-то образом проникает сквозь его броню и заставляет его пустить её в душу. Виктор знает: нельзя показывать никому свои слабости, нельзя ни на кого полагаться, нельзя привязываться. Вот только все его "нельзя" рассыпаются в прах, когда он застигает Прасковью плачущей, хрупкой и такой беззащитной, что у него сжимается сердце. Он с ней одной крови, они оба выкованы в Тартаре, они понимают друг друга как никто другой — и потому у них нет выхода, кроме как доверять друг другу. Виктор рассказывает ей о Никите и об Аре, не поднимая глаз и бросая слова с плохо скрытой ненавистью и горечью. Он хорошо понимает, что это не то прошлое, которое способно вызвать доверие, и практически ждёт, что она назовёт его предателем, побоится оставить его при себе и выгонит из дома. Но этого не происходит. Это звучит как оксюморон для любого, кто с ними знаком, но факт остаётся фактом: Виктор доверяет Прасковье, а она верит ему. Когда Прасковья становится валькирией, Виктор сам предлагает стать её оруженосцем и произносит вассальную клятву. А спустя год они произносят клятвы совсем иного рода.

Поцелуй

Их первый поцелуй, случается, пожалуй, в самое странное и неподходящее время. Это их самая сильная ссора, и Прасковье кажется, что она ненавидит Шилова так, что готова убить. Она невероятно устала, и дар валькирии с силами Кводнона разрывают её на части, а Виктор только и знает, что цепляется по каждому поводу. Прасковья не задумывается о том, что сама срывается на него куда чаще, чем раньше, словно бы внутри неё поселяется что-то раздражённое, вечно желающее конфликта, злое. Прасковья делает всё в пику Виктору, швыряет в него мебелью и отказывается слушать любые возражения, игнорируя, как он хмурится и опускает взгляд. Прасковья знает: это неправильно, Виктору тяжело, они должны помогать друг другу, но вместе с этим внутри неё словно просыпается капризный голосок, твердящий, что Виктор всего лишь оруженосец и нет нужды с ним церемониться. Прасковье кажется, что она сходит с ума, когда её сердце разрывается от сочувствия к Виктору и щемит от желания обнять его, но почему-то она продолжает взрываться на любое его слово. И однажды их прорывает. Прасковья помнит, что повод у ссоры был какой-то абсолютно пустяшный, и тем не менее она обнаруживает себя скандалящей с ним и задыхающейся от ярости. Лицо Виктора вдруг оказывается совсем рядом, голосок внутри неё шепчет "Ударь!" — и она повинуется, не успев задуматься, к чему это приведёт. Прасковья не запоминает саму пощёчину, но ощущает жжение в ладони, а на скуле Виктора появляется зловещий красный отпечаток. И Виктор отдаётся гневу полностью, утрачивая контроль над собой. Прасковья помнит, как застыло его лицо — а потом одна его половина резко опала, а другая странно вздулась. Виктора окутывает чёрная тень — и виски у Прасковьи взрываются болью, как всегда от присутствия Кводнона. Прасковья опирается о стену, чувствуя, как пол уходит из-под ног, а уши наполняет шумом. Виктор-Кводнон подчёркнуто неторопливо вынимает из ножен меч, словно в замедленной съёмке, и Прасковья с какой-то сверх отчётливостью осознаёт, что сейчас Виктор Кводнон её зарубит, чтобы заполучить её часть Дара. Однако меч, уже занесённый, замирает в воздухе, и Прасковья видит муку в серых глазах Виктора. И этого мига колебания хватает, чтобы сделать единственное, что приходит ей в голову. Рванувшись вперёд, Прасковья обхватывает руками голову Виктора (пальцы пронзает болью от прикосновению к Кводнону) и целует его в губы. Её барабанные перепонки едва не лопаются от оглушающего звона, но чёрная тень оставляет Виктора, словно не в силах в нём больше находиться. Что-то прохладное и знакомое само собой оказывается в руке Прасковьи, и она вонзает его, не думая, прямо в центр не успевшей ускользнуть тени. Последний яростный крик — и Кводнон уходит навсегда, сражённый копьём валькирии. Прасковья понимает, что плачет, только когда оказывается на коленях, встряхивая рухнувшего Виктора. Виктора, сумевшего остановиться и не убить её. А потом Виктор делает вдох — и приходит в себя. Его глаза расширяются от шока, когда Прасковья принимается осыпать его лицо поцелуями, и Прасковья запоминает его потрясённое лицо надолго. Однако уже через несколько секунд Виктор начинает ей отвечать, и это лучший момент в её жизни. Спустя год его поцелуи — всё ещё лучшее, что с ней случалось.

Ночь

Их первый раз происходит по инициативе Прасковьи — Виктор слишком дорожит ей, чтобы позволить себе хоть один сомнительный шаг. Он и без того едва верит, что это всё реально, что Прасковья всё-таки выбрала его, что она хочет быть с ним. Что ему не нужно рассматривать её исподтишка, трястись над воспоминаниями случайной ласки и ждать возможности хотя бы случайно коснуться её. Что ему можно, пока она обрабатывает его раны, осторожно коснуться губами её виска, сжимать её руку в своей, когда они куда-то идут, или приобнимать её за плечи. Виктору сложно поверить, что Прасковья ждёт этих моментов не меньше. Так или иначе, проходит несколько месяцев, прежде чем они переходят этот рубеж. Всё это время они спят в одной кровати — так проще успокаивать её после кошмаров — и Виктор, как бы крепко не прижимает её к себе, засыпая, не рассчитывает на большее. В конце концов, прошло слишком мало времени с тех пор, как Прасковья любила Мефодия. Виктору претит даже мысль о том, что она, лаская его, будет представлять на его месте другого. Он и так всегда тащился за Буслаевым — ученик второго меча, а не первого, запасной наследник, а не первый, тот, кто самим уходом от Мрака невольно идёт по буслаевским стопам. Виктор не будет вместе с Прасковьей только потому, что она не смогла заполучить Буслаева. Когда Прасковья узнаёт об этом, то Виктор надолго впечатляется её "и...иот!" и "...а ко...о ы ...еня ...и...и...аешь?!" А эту ночь они всё-таки проводят вместе. Виктор чувствует, что у него кружится голова, когда он впервые спускается поцелуями по её шее, и Прасковья выгибается ему навстречу. Она любит его, она доверяет ему, она хочет быть именно с ним — и Виктору кажется, что по его венам бежит радостное благодарное пламя. У Прасковьи опыта нет, у него — почти нет, если не считать пары-тройки сомнительных удовольствий, когда он только очутился в лопухоидном мире и хотел попробовать всё, но это всё не имеет значения. Прасковья чувствительна и восприимчива к каждому его движению, а он наблюдателен и бережен, а ещё они любят друг друга до полного самозабвения — и этой ночью они засыпают в объятиях друг друга, вымотанные, но безумно счастливые. Спустя год этот жар не то что не охладевает, но становится ещё сильнее. Только они могут выносить друг друга — она с её пылкой, доверчивой, ищущей нежностью, и он с его внимательностью и выносливостью. Виктору кажется, что они жадно пьют друг друга и всё никак не могут напиться, так сильно они нуждаются друг в друге, и любые радости мира меркнут по сравнению с тем, как она, растрёпанная, но абсолютно счастливая, лежит потом у него на груди, пока Виктор рисует на её коже неторопливые узоры. И это счастье определённо стоило всех страданий.

Лишение магии

  Их первые дни без магии проходят ужасно. Прасковья была уверена, что всё худшее осталось позади, когда её рвало уходящим Даром вместе с кровью, и что дальше она преисполнится внеземной радости и благодати, но ничего этого не происходит. Вместо этого она ощущает себя беспомощной и жалкой, лишившейся хоть и опасной, но единственной привычной опоры, и её психика трещит по швам. Прасковья чувствует, как внутри неё вскипает ярость, и не находя выхода, терзает её саму, словно раздирая её душу до крови. Всё её сознание сужается до попеременно вспыхивающих гнева и боли, и Прасковья проклинает и Дар валькирии, и силы Кводнона, и Лигула, и Мефодия, и Виктора, и Фулону. Вместо долгожданного облегчения приходит разочарование — и это всё? это то, чего она заслужила? жизнь бесполезной и никчёмной лопухоидки? — и Прасковья не уверена, что вообще хочет так жить. Виктор заставляет её идти — Дар оставляет их, когда они находятся на Алтае — и Прасковье хочется его убить. Потом наступает период внешнего спокойствия, когда она вроде как примиряется со своим положением, но это равновесие хрупкое и неустойчивое, точно апрельский лёд. Иногда Прасковья, забывшись, щёлкает пальцами или гневно вскидывает брови — но ничего не происходит — и ей хочется кричать и расшвыривать по комнате тарелки. Виктор прижимает её к себе, и Прасковья, шипя от ненависти, запускает ногти в его спину, стараясь сделать как можно больнее. А потом плачет, протирает бороздки антисептиком и просит прощения — и Виктор, разумеется, прощает. А потом на них нападают стражи из Нижнего Тартара, и Прасковья не задумываясь взмахивает рукой, ограждая их защитным барьером. Копьё прыгает к ней в руку, и Прасковья вдруг обнаруживает, что оно само стремится к цели, помогая ей. И пусть магия валькирий непохожа на Дар Кводнона — она не терпит эгоистичных порывов и работает стабильно лишь тогда, когда направлена на защиту и помощь — спустя год Прасковья научается радоваться и этому.

Тренировка

  Её первая тренировка никуда не годится, и Виктор начинает сомневаться, что делать её валькирией было удачной идеей. Виктор осторожно говорит, что ей вовсе не нужно блистать боевыми навыками — довольно того, что она выйдет на лёд в стане воительниц, — однако это так себе утешение, учитывая, что её первый бой состоится спустя сутки после получения копья. Но Прасковья выходит из битвы живой — а значит, необходимость тренироваться остаётся. Прасковья закатывает ему одну истерику за другой о том, как ненавидит это тяжёлое неудобное древко, тупые мишени, холод, мозоли, а больше всего — его самого. Виктор сначала пытается терпеть, объяснять, быть мягче — а потом не выдерживает, раздражённо закатывает глаза и хлопает дверью. Он понятия не имеет, для кого эти тренировки большее наказание — для него или для Прасковьи — но порой ему кажется, что Фулона явно была не в себе, назначая Прасковью воительницей. Однако стоит им лишиться магии, как спустя несколько реальных стычек с мраком даже до Прасковьи доходит, что тренироваться нужно. И мало-помалу они приходят к компромиссу, когда Виктору разрушается вытряхивать из неё душу на тренировках, если потом он загладит это ласками и поцелуями. Спустя год Прасковья осиливает тридцатикилометровый марш-бросок по колено в снегу, из которых последние семьсот метров — подъём в гору, и Виктор, в общем-то, впечатлён её упорством, хотя стремится этого не показать. Зато с вершины холма им открывается вид на приток Ангары и на зимнюю сказку заснеженных деревьев — и Прасковья, очарованная красотой леса, даже забывает закатить спектакль "я уста...а". А Виктор... Виктор любуется Прасковьей, её непосредственным восторгом в льдистых глазах, раскрасневшимися щеками, выбившимися из-под шапки волосами — и не может удержаться, чтобы не притянуть её к себе и не зацеловать беззастенчиво всё её лицо.

Новый Год

Они не ставят ёлку и уж тем более не готовят тазики салатов — Прасковья не думает, что они когда-нибудь дойдут до этого — лопухоидное мещанство они оба на дух не переносят — и всё-таки в смене года есть что-то символичное. Прасковья чувствует, как изменилась за этот год, и, будучи откровенной, ей нравится, какой она стала, и, возможно, ей бы хотелось это как-то отметить. И пока что вселенная на её стороне. Её новогодний подарок от судьбы — четыре недели командировки, избушка на Байкале и дрыхнущий Никита у печки — и этого всего уже вполне достаточно, чтобы чувствовать себя счастливой. Но за четверть часа до Нового Года неугомонный Виктор тащит её на Байкал. Там, где они разместились, берег не освещён, и Прасковья наколдовывает несколько маленьких парящих огоньков, радостных и тёплых. Над их головой — чистое, звёздное небо, впереди — бескрайняя гладь Байкала, вокруг — тишина хвойного леса. Виктор ободряюще сжимает её руку, и Прасковья кладёт голову ему на плечо. У них есть термос чая, ждущая их дома печь и долгожданный мир на душе. А ещё они есть друг у друга, и пусть весь мир подождёт. Наступает Новый Год, и Прасковья Шилова счастлива.