Белый мальчик

      Лежа на его хрупких коленях я смотрел на его бесстрастное выражение лица. Он выглядел несчастным. Он стал наследником. Но он был несчастен. Я спрашивал его много раз, что же ему нужно было для счастья, но, похоже, ответ на этот вопрос он и сам ещё не нашëл. Он любил рассуждать о природе, о красоте внешнего мира. Может, потому что в его внутреннем было пусто.       Я вяло схватил край воротника его рубашки, подтягивая ближе. Во всëм нём не было ничего контрастирующего. Всë было одинаковым, бледным. Никаким. Как и он сам. Белый олицетворяет пустоту. Его внутренности тоже были белыми. Но они меня не интересовали. Гораздо интереснее были чёрные, беспросветные дыры на его лице. Они выглядели, как что-то инородное. Они не были частью него. Возможно, это всë, что осталось от него из прошлой жизни. Возможно, в прошлой жизни он был счастливее. Но чëрный тоже не сулит ничего хорошего.       Он не переставал бездумно пялиться на стену впереди себя. Я крепче обхватил его узенькую, костлявую спину и заставил наклониться ближе, чтобы мне открылся доступ к его белому, бессмысленному телу. Первые три пуговицы рубашки были заранее им расстегнуты. Он всегда понимал, когда это необходимо. Он ведь знал, что мне его тело не безразлично. Я прильнул ближе и начал вылизывать обтянутые тонким слоем бархатной, белоснежной кожи косточки.       Он не сопротивлялся. Он никогда не сопротивлялся. Вообще никогда. Это было понятно по его отношению ко всей сложившейся в его жизни ситуации. С самого детства его пресекали в поведении, мечтах и целях, личных убеждениях. Не то, чтобы они были у него сформированными, но ведь в этом и плюс; проще взрастить в нём иные. А ему и дела до этого не было. Даже тогда, когда я пытался вразумить его, донести, что быть куклой для экспериментов - это не то, с чем надо мириться. Ну, а потом и меня начали потихоньку ломать. И вот из маленького мальчика, которого ещё не коснулся ужас психологического давления, который рассуждал о некомпетентности принципов учебного заведения, в котором они находились, я превратился в точно такую же машину для исполнения чужих требований. А потом я возненавидел того самого мальчика, чью судьбу считал несправедливой.       Я оторвался от его уже раскрасневшихся от моих манипуляций ключиц, сейчас делать это с ним мне совсем не хотелось. Я заглянул в два чёрных глаза, что сейчас неотрывно смотрели на меня. — Ниа, что ты будешь делать дальше? Один, без всякого здравого смысла, — пауза. затем чуть тише, — и меня.       Он молчал. Во взгляде читалось смирение, почти великомученическое. Таковым его самого назвать было... сложно. Но кто я такой, чтобы судить? Даже если это было и так, моя горделивая натура не позволила бы мне признать это.       Наконец, бледные, бескровные губы приоткрылись — Всë тоже самое, что и раньше. Не думай, что в моей жизни многое изменится.       врëшь.       Мерзость. Я же знаю, что он так не думает. Никогда не думал! Я знаю, что он тоже чувствует это опустошение. Он такой ничтожный, раз не может признать это даже самому себе. По его лицу не скажешь, что всё происходящее хоть каплю его волнует, но я-то знаю, что это не так. Ему будет больно, тяжело. И одиноко. По-настоящему одиноко, на этот раз. Но он всё также будет выдавать сухие доводы и мысли, не позволяя хоть одному внутреннему надлому или переживанию просочиться наружу.       Он был ангелом наяву, не иначе. Не обычным, таким, каким быть мог только он. Нечеловеческое, отреченное создание, существо которого мне никогда не понять и которого мне тем более никогда не достигнуть.       Но теперь его изувеченные крылья будут кровоточить ещё больше, а залечить их будет уже некому.       Той ночью он уснул рядом со мной, на краю кровати. Вероятно, где-то в глубине души полагая, что это сможет меня остановить, вразумить, возможно. Но этого не случилось. Я ушëл, не оставив от себя и следа. Осталась лишь пустота и воспоминания, стирающиеся с годами. Он остался ни с чем, как и я. Чтобы у нас больше никогда не было повода встретиться.