Без ответа

Клим просунул замявшийся уголок карты под крестовину настольной ёлки. С нижних веток сползла фиолетовая мишура. — Оставили нам, мать их, пустой квадрат и пару растяжек в довесок. — Птица-говорун отличается умом и сообразительностью. Лилин прищурился, прикусил щёку. В том, что наводка верная, он не сомневался, как не сомневался и в том, что перепугавшийся контрразведки мальчишка-канцеляр легко и просто мог донести тем, кто платит, об особом интересе к складской документации и выписанным им самим приказам об отгулах для некоторых служащих. На то и был расчёт. Надеялись поймать на горячем, но вышло странно: вместо дневального – растяжка, а вместо искомых ящиков с оружием, патронами к нему и прочими принадлежностями – свидетельство о том, что схрон духи покинули за день-два до начала операции. — Шустро с товаром не побегаешь, – красная линия пересекла участок карты близко к обозначенному квадрату, — Горы. — За день не перевезешь, сколько они за всё время натаскали. Доходило полдвенадцатого. Рассудили об одном, но по-разному, и тут же замолчали, как замолкают люди, неожиданно для себя хором повторившие одно и то же слово. Лилин головы не поднял от карты, и Клим всё думал, упал ли так свет или что-то неуловимо смешалось в острых чертах. Он наблюдал, как смазываются на карте карандашные линии. У Лилина изящные руки: узкое запястье – массивные наградные часы сползли на косточку, музыкальные пальцы – не скажешь, что разведка. Климу отворачиваться не хочется. — Ты в музыкальной школе учился? В первую их встречу Клим об этом не спросил. Жара стояла страшная. Окна нараспашку. Кабинет длинный и узкий, как гроб. Зачем они такие, кабинеты эти? Прохлада. Лилин поднялся здороваться, как был – рукава кителя закатаны до локтей, но запоясан, как в строю, и кепка уложена на плечо под левый погон. Хотел осторожно пожать руку. Не коснуться испачканными оружейной смазкой пальцами, но вместо этого виновато приподнял уголки губ и повернулся подхватить со стола тряпочку. Клим помнит, как после приветствий вернулись к картам и планам. Лилин возился с чашечкой затвора, возвратной пружиной, иногда только поднимал глаза на Клима, костяшкой указывал нужное обозначение, нечаянно размазывая по бумаге карандашные линии. — Там актик на списание, сям документик о повреждении в ходе боевых действий. Неспокойно тут у нас, знаешь ли. — С канцеляром надо дружить. Клим отложил карандаш, потер ладонями лицо. Ещё пара линий красным карандашом ничего не решит. Лилин потянулся к ёлке. — Представь, здесь на шкафу нашёл. Мишуру к ней. Игрушки тоже. Привет от той группы, видимо. — Без макушки пустовато смотрится. — Так и шарика всего три – покоцанные. Лилин снял с еловой лапки неровно окрашенный розовый шарик и покачал его на указательном пальце на уровне глаз. На блестящем округлом боку у подвеса не хватало кусочка стекла, и самый кончик тонкой проволочки торчал наружу. — Пацана трясти – лишнее, – заключил Клим и свернул карту, — Шестого числа ждём машину. А пока списывать им особо нечего. — Скучно с тобой, Платов. Все-то ты заранее знаешь. Две тысячи первый провожают улыбками. Лилин по-прежнему качает на пальце шарик. Разглядывает скол, засохшие подтёки краски, налитой внутрь стекляшки. Серые глаза Клима в расфокусе кажутся ему почти прозрачными, усталыми, ласковыми. Вешать шарик обратно не хочется. За дверью торопятся шаги. Затихают у порога, решают: войти или заглянуть к кому-нибудь ещё. Повернулась ручка. Просунулась в дверь стриженная под троечку голова. — Здравия желаю, – начал Якут, проходя плечами, — Анекдот – спирт есть, воды нет. — Большие у Оксаночки Андреевны глаза? – поддел Лилин. Шарик пришлось вешать обратно. — За такие чистоганом не пьют. — Чайник не ставили ещё. Взять чайник с широкого деревянного подоконника поднялся Клим. Мизинцем отмёл от подставки белые хлопья рассохшейся краски, оттёр капли конденсата. — Без фанатизма. Вы мне утром со светлыми головами нужны. — Это разве фанатизм? – весело кивнул на фляжку Якут и в несколько шагов оказался перед командиром. — Утром. Со светлыми головами, – с нажимом беззлобно повторил Клим, — Есть куда налить? — Да лей прям сюда. Смешается. Развеселившийся Якут говорил много: хвалил праздники, ругал по матери духов, завистливо добрым словом поминал твердолобого Озорных и их местного дядечку-самогонщика на белой «Семёрке». Всё, о чём бы он не сказал, как по волшебству, сводилось к одному – в столовой накрыли. — Вас одних ждём. Улыбка не сходила с круглого лица. Якут потуже закрутил фляжку и встряхнул ей, для верности, раза два. Кивнул сам себе, мол, годится. Весёлость его передалась и Климу. Командирская серьёзность сошла на нет. Он похлопал себя по карманам форменных брюк. Сигарет не нашлось. — Добей. – коротко предложил Якут и вытянул из нагрудного кармана измятую пачку. — Спасибо. Мы следом. Клим отвернулся к зарешеченному окну, подцепил зажигалку. Прикуривать не спешит. Форточка открывается трудно. Заедают густо закрашенные вместе с рамой петли, и нужно распределить усилия так, чтобы не разбить. Лилин глядит, как тонкие губы зажимают фильтр, и позвоночник выхватывает волну. В первую их встречу Клим не курил совсем. Прощались в том же кабинете. Правая рука у Клима на перевязи и за плечи неловко приобнимает левой, прижимает ближе. Лилин не понимает зачем. Знает, что с этой стороны у Клима по ребрам большой синяк. Спорят, придёт Лилин проводить или не станет переводить будильник и проспит до законных семи. Клим шутит, что разведка обязательно будет о чём-нибудь бормотать во сне. О чём говорили дальше, Лилин толком не помнит. Утром на вертолётной площадке они пожали руки. Позволили себе чуть дольше не разжимать пальцев. Первую сигарету Лилин у Клима отобрал. — Не робей, разведка! – рука у Якута тяжёлая. Лилин не находится с ответом, даже вздрагивает, как спросонок, потирает плечо. Шаги исчезли за дверью. — Вспомни, кто с нами был на обсуждении. Лилин легко тряхнул запястьем, придержал циферблат. Кожаный ремешок лёг по руке как удобно. Стрелки показывали без десяти двенадцать. — Дай-ка сюда. Уже глаза в глаза. Выкуренная до половины сигарета переходит из рук в руки. Лилин затягивается, но не вдыхает полностью. Держит дым во рту. Выдыхает сизое облачко к полу. Не спеша облизывает губы кончиком языка – горько. На эту выходку Клим решает промолчать. — Куранты пропустим. С минуту Клим возится с радиоприёмником. Белый шум. Музыка. Куплет начинается так: «И то, что было набело, откроется потом. Мой рок-н-ролл – это не цель и даже не средство». — Пусть. «Не новое, а заново. Один и об одном…». Лилин стройный, с прямой спиной. У Клима крепкие покатые плечи. «Дорога – мой дом, и для любви это не место». Кабинет длинный и узкий, как гроб. Зачем они такие, кабинеты эти? Не танцуют, так только, топчутся на месте. — С чего ты взял, что я во сне разговариваю? — К чему ты? — Ты про музыкальную школу спросил. Я тоже вспомнил. — Один-один. Часы показывали полночь. Лилин не успел досчитать до четвёртого удара. Клим целует медленно. — Губы чуть расслабь, – выдаёт на улыбке. Потом Лилин будет шутить, что судьба им – эти кабинетики, и есть всё-таки в них что-то от любви. А пока оставляет без ответа.