Случайный вальс

Закат низко разливается по небу кровавой кляксой, стекающей на верхушки замерших в торжественном безмолвии деревьев Нод-Края. Алая капля отсвета падает на конец зажженной сигареты и вспыхивает яркой искрой. Офицер Рерир подносит ее к лицу, из-под козырька фуражки сквозь белесые пряди волос разглядывая тлеющую палочку единственным глазом. В непроглядной черноте зрачка отражается пламя — геена огненная, не имевшая ничего общего с мелким огоньком на ладони, быстро потухшим и небрежно сброшенным в жухлую траву. Наступив на сигарету тяжёлым солдатским сапогом, по алой от закатного солнца тропинке Рерир медленно направляется в сторону видневшихся за деревьями крыш Нашгорода. Город взяли ещё утром, тихо и незаметно, пока жители мирно спали и не слышали за сомкнутыми ставнями бесшумные шаги вражеского войска, зловещими тенями возникшего на улицах, как ночной кошмар. Наместник сдал Нашгород сам, лишь поставив условие не трогать «невинных людей». Офицер Рерир презрительно кривит губы, вспоминая эти слова. Будто бы под небом Тейвата найдется хоть один невинный, не оправдывавший когда-либо свои низкие деяния именем лживых богов. Каэнрия смеется в лицо соседним государствам; Каэнрия честна в своем неверии. Ей одной хватает духу идти с гордо поднятой головой по широкой дороге, вымощенной надеждами людей лишь на самих себя. Вот почему Каэнрия должна преподать другим жестокий урок и объединить эти земли под своим знаменем, даже если придется сперва утопить их в крови, заставив снежневцев умыться ею и прозреть. Никаких богов нет, и храмы их должны сгореть дотла вместе с поверьями местных дикарей. Рерир останавливается посреди безлюдной улицы, чутьем разведчика уловив на спине чей-то пристальный взгляд. Резко развернувшись, он сталкивается глазами с испуганным детским лицом, глядящим из окна на чужую военную форму с гербом Каэнрии на предплечье. Из дома задушенным шепотом слышится злостное проклятье на снежневском, прежде чем заплаканная молодая женщина рывком оттаскивает ребенка и хлопает ставнями, закрыв обзор с улицы. Острое зрение военного успевает отметить на открытом лбу незнакомки начертанный символ полумесяца, в точности такой, как изображали местные на алтарях своей Лунной богини. Эти статуи, выполненные, несомненно, с большим мастерством, встречались по мере продвижения отряда Каэнрии по Нод-Краю, создавая ощущение, будто отрешенные девичьи лица из камня поворачивались вслед, стоило солдатам отвернуться. Быть может, поэтому рядовые с таким рвением ринулись исполнять приказ офицера Рерира, усеяв дорогу до Нашгорода осколками мрамора, крошкой и пылью. Отколотые от каменных лун куски оставались разбросаны вокруг опустевших постаментов, лишившихся своей богини. Каэнрийцы посмеивались, с удовольствием пиная мелкие круглые головы уничтоженных мраморных девушек. — И поделом! Пора бы перестать верить в то, что сама луна явится защищать их вместе с бабушкиными сказками вроде кентавров или фэйри, — воодушевленно переговаривались сослуживцы Рерира, сгребая в мешки для провизии щедрые подношения со столиков. Выставленные дозорные зорко осматривали местность, на случай, если вдруг верующие задумают отомстить за осквернение своей святыни и совершат отчаянную вылазку к вражескому войску, чтобы отравить воду. Но ни разу никто не решился явиться перед каэнрийцами, не попытался дать им отпор. Эти культисты именовали себя «детьми морозной луны» — что ж, Рериру не впервой было убивать детей во имя высокой цели. Король Ирмин, которому он служил разведчиком до своего становления офицером, был отнюдь не так мягкотел, как Царица, легко допустившая вторжение каэнрийцев на свою территорию. Нод-Край являлся первой точкой на карте, отмечавшей путь войска Каэнрии к столице Снежной. Нашгород, его столица, была взята Рериром без боя и без потерь среди рядовых. Отчёт главнокомандующему Сурталоги напоминал бы идеальный свежевыпавший снег, если бы не единственное уродливое алое пятно, расползшееся досадной кляксой. Это случилось на подходе к Нашгороду. Отряд Рерира уже предвкушал отдых в захваченных домах и вслух мечтал о радушном приеме, вызывая у офицера лишь скептичное хмыканье. Многие солдаты вступили в войска Каэнрии, будучи молодыми и наивными идеалистами, потому полагали, что поход в соседний регион будет лёгкой прогулкой, а местные верующие только и ждут, чтобы им помогли увидеть истинное положение вещей. Король Ирмин был хорошим оратором, внушившим свои идеалы целому поколению, но Рерир отлично знал на своем опыте разведчика, как яростно люди готовы защищать свои шоры, как борются до последнего вздоха даже за стеклянные цветные безделушки, якобы подаренные богами. Некоторые вещи можно лишь вырвать силой из холодных безжизненных пальцев, и все равно те продолжат цепляться. Тем не менее, офицер угрюмо помалкивал, чтобы не пошатнуть боевой настрой солдат. И когда те оживились, увидев на пути храм Лунной богини, Рерир не стал возражать против намерения войска развлечься, однако не смог сдержать недовольства. — Вам не хватило погрома по пути? У нас мало времени, — сухо напомнил офицер, постукивая перчаткой по своей ладони. — Сожгите, и дело с концом. Солдатам идея пришлась по душе. Они мигом собрали в прилеске хворост для поджога и окружили деревянное здание, удивляясь наперебой выбранному строителями материалу. Казалось бы, если в Нод-Крае имеются мастера работы по камню, вытесавшие немало статуй, они могли бы возвести и храмы. Однако кто-то припомнил, что снежневцы предпочитают селиться в лесах, потому и материал для построек им подручнее заимствовать поблизости. Для каэнрийцев, привыкших к своим крепким каменным жилищам, древесина выглядела хлипкой и ненадёжной; и от мелкого огонька она мигом затрещала от крыльца до дверей. Рерир зябко потёр ладони друг о друга, предвкушая возможность отогреться у большого костра — климат в Снежной оказался весьма суров, — случайно поднял взгляд на второй этаж храма. И обомлел, увидев множество лиц в маленьких резных окошках. «Дети морозной луны» смотрели на него молча и зло, не двигаясь с места, будто не слыша и не видя, как ярко-алое пламя облизывает вход в храм. — Сдавайтесь и выходите! Мы вас не тронем, если вы безоружны, — крикнул Рерир на общетейватском, делая шаг вперёд. Опустив штык, он сделал знак солдатам, чтобы те поступили так же. Снежневцы не могли не слышать о том, что Каэнрия объявила войну их родине, а повязки с гербом чужого государства не оставляли шанса не понять происходящее. Офицер не сомневался, что у храма есть запасной выход, а огонь ещё не успел проникнуть в здание, подавившись у двери какими-то примесями к обычной древесине. Если люди побегут сейчас, то как раз успеют выскочить на улицу до того, как сгорят заживо. Почему они не бегут? — Глупцы! — громко произнесла женщина, стоявшая впереди всех. В ее голосе не звучало ни капли страха, а сжатые в кулаки руки упирались в оконную раму. — Вера и есть наше оружие! Лунная богиня оценит нашу преданность и спасет наши души, а вы вечно будете блуждать во тьме. Вам она не подарит и лучика своего света! По коже Рерира пробежал холодок. Он переводил взгляд с одного лица на другое, выискивая признаки сомнений, но женщины как одна застыли мраморными скульптурами, и полумесяцы мерцали на их лбах, покрытых испариной от поднимавшегося от огня жара. Офицер уже открыл рот, чтобы отдать приказ потушить огонь, однако не проронил ни звука. Нужные слова встали поперек горла, а от смятения перехватило дыхание. Как он должен поступить? Рерир проявил милосердие и предложил врагу сдаться в плен, однако тот предпочел смерть. Спасение в таком случае — не что иное как государственная измена. Если бы он остался разведчиком, скрытно устранявшим врагов короны, он мог бы позволить себе подобную слабость. Но король оказал ему непрошеную честь, назначив офицером, и теперь он, Рерир, должен быть образцом для других, должен нести идеи и принципы Его Величества, не позволяя усомниться в них ни другим, ни себе. Даже когда огонь взметнулся на первом этаже, отрезая последний путь к отступлению, и зазвучали первые крики агонии, Рерир молча стиснул челюсти и с трудом сглотнул мерзкий привык подступающей тошноты. Среди женских фигур, облаченных в ритуальные белые балахоны, одна вдруг откинула капюшон, и пшеничные волосы рассыпались по ее лицу, нежному и прекрасному. Несколько секунд серо-голубые глаза смотрели вниз, а затем женщина отвернулась от окна и бросилась прочь, к ревущему пламени. Крик Рерира ей вслед обернулся хрипом, и лишь ослабшие колени не позволили офицеру позорно кинуться следом. Нет, это не могла быть Толиндис. Его невесты нет уже год, с тех пор, как снежневцы с полумесяцами на лицах подожгли больницу, где она работала медсестрой. Пытаясь спасти Толиндис, Рерир поседел добела в ту ночь и потерял глаз, но главное — он потерял ее. И не стоило забывать, из-за кого. Если бы не перчатки, ногти глубоко вонзились бы в ладони. Низко надвинув фуражку, Рерир повернулся спиной к пляшущим языкам огня. Несмотря на жар пламени, офицера бил озноб. — Уходим. Впереди Нашгород, — бросил он сквозь зубы своему притихшему отряду. И люди повиновались, не проронив ни слова, за что Рерир был им благодарен. В душе его ревело пламя в сотни раз сильней, чем то, что пожирало догорающий храм; сильней, чем то, что спалило больницу Толиндис. Толиндис, его Толиндис, любовь к которой сменилась жгучей ненавистью к символу полумесяца. Рерир останавливается, запыхавшись, и лишь сейчас понимает, что почти бежал все это время. Закат успел смениться тьмой, мягко опустившейся на город черным покрывалом, а глубоко задумавшийся офицер миновал не только выделенный ему для отдыха дом, но и весь Нашгород. Лишь пара зданий на окраине отделяет Рерира от леса и фигуры дозорного вдалеке. Прислонившись к дереву каэнриец явно дремлет, заскучав в одиночестве. Хоть Рерир и обладает лишь одним глазом, видит он прекрасно. И сейчас ему ясно, как день, что дозорный столь халатным отношением к своим обязанностям напрашивается на выговор. Быть может, Рерир жестковат, угрюм и ещё со времени разведки привык сторониться других людей, зато никто не скажет, будто он плохо выполняет свою работу. Он чеканит шаг по пустынной ночной улице, направляясь к солдату, и раздражение разгорается внутри кусачим огнем. «Ночь коротка, спят облака, И лежит у меня на ладони Незнакомая ваша рука» Музыка льется откуда-то сверху, вынуждая сбиться от неожиданности и невольно поднять голову. Глухой голос исполнителя отдает хрипотцой, вплетенной в неспешный и хорошо знакомый ритм. Взгляд Рерира, отыскивая источник музыки, взлетает к распахнутому настежь окну, единственному во всем захваченном Нашгороде, где горит свет. Ворота поскрипывают, стоит толкнуть их, и крыльцо дома вторит этой личной симфонии ветхих построек. Сад выглядит не менее древним и запущенным, будто у нему не притрагивались садовые ножницы, по меньшей мере, лет сто. Колючки цепляются за ткань офицерской формы, едва не сорвав повязку с гербом Каэнрии, а буйная зелень путается под ногами. Рерир упрямо пробирается к зданию, теряясь в догадках, кому принадлежит столь отчужденный уголок. Возможно ли, что здесь обитает городской сумасшедший или попросту закостенелый отшельник, которому забыли сообщить о захвате города? «После тревог спит городок, Я услышал мелодию вальса И сюда заглянул на часок» Рерир толкает дверь, а после, чертыхнувшись, дёргает ее на себя и уже беспрепятственно входит в коридор, ведущий в комнату с теплым светом. Широкая оранжевая полоса на полу то и дело подрагивает, будто перед лампами беспрерывно порхает мотылек. Ещё не поздно покинуть чужой дом, но Рерир поддается любопытству и, неслышно приблизившись, заглядывает в дверной проем. Пространство между стенами абсолютно пусто, не считая углового стола без единого стула, зато с внушительных размеров коробкой граммофона. Золочёная труба, повёрнутая к окну, неустанно сыплет нотами на улицу, кажется, прокручивая песню уже на второй круг. Рериру на ум приходит мысль, что неплохо было бы расположить граммофон в комнате, однако он не успевает ничего предпринять. Даже сделать лишний вдох. «Хоть я с вами совсем не знаком, И далёко отсюда мой дом, Я как будто бы снова Возле дома родного» Он и правда похож на мотылька, этот изящный силуэт, вынырнувший будто бы из тени на стене и закружившийся в такт музыке. Поступь его узконосых туфель легка и грациозна, а движения рук в кружевных манжетах подобны взмахам крыльев. Незнакомец вальсирует так плавно и уверенно, будто ведом самим воздушным потоком из окна, и лампы окутывают его ореолом золотого света. Забыв о мире за пределами этой комнаты, о войне и долге, Рерир смотрит на зрелище перед собой, словно узрев произведение искусства. Точно так же любовался полотнами в картинной галерее короля Ирмина и северным сиянием по пути в Снежную, завороженно впитывая каждое мгновение. На ум приходит музыкальная шкатулка с фигуркой не то балерины, не то феи, стремительно порхающей по кругу — у Толиндис, помнится, была такая. Невеста Рерира всегда тонко чувствовала прекрасное и умела собирать его вокруг себя, тогда как ее жених мог лишь робко тянуться к нему в надежде прикоснуться. Рерир тянется и сейчас, непроизвольно качнувшись вперёд, не зная, желает ли он заговорить с танцором или же просто переместиться в другую точку наблюдения за ним. Но стоит выпрямить спину, как голова с глухим стуком задевает деревянную балку, расположенную слишком неудачно для человека высокого роста. Ударяется внезапно, болезненно и досадно, выбив из колеи — до скинутой на пол неизменной фуражки, до искр в единственном глазу, до громкого шипения на каэнрийском, перекрывшего благозвучную мелодию. Танцор не мечется, не сбивается с шага, даже не меняет темпа. Просто очередным поворотом подлетает к граммофону и длинными белыми пальцами останавливает бег иглы. Зажав пластинку в руке, незнакомец впервые поворачивается лицом к незваному гостю, глядя снизу вверх. Молодой мужчина, на вид ровесник самого Рерира, вовсе не выглядит испуганным. Янтарные глаза спокойно скользят изучающим взглядом по черной военной форме, чуть задержавшись на гербе Каэнрии и не меняя своего выражения вежливого любопытства. — Вы не слишком сильно ушиблись? В этом мягком текучем голосе нет ожидаемого злорадства по отношению к врагу. Как нет, впрочем, и сочувствия, будто говоривший лишь уточняет интересующую его деталь. Рерир вздрагивает, как облитый ледяной водой, и смыкает пальцы на рукояти штыка, вспомнив расстановку позиций. Перед ним враг, гражданин другого государства, житель захваченного сегодня Каэнрией города. Снежневец. — Порядок, — сдержанно отвечает Рерир, слегка щуря глаз на незнакомца и в свою очередь разглядывая чужой наряд. Белая воздушная рубашка в кружевах, летящих шлейфом от малейшего движения рук, больше походит на сценический костюм, нежели на повседневную одежду. Жилет и удлиненный пиджак дополняют чужеродный этому рабочему городу образ, словно их обладатель только что вернулся с бала во дворце Царицы. Актер или, быть может, учитель танцев? Спросить напрямую значит перевести диалог в сферу допроса, но Рерир не хочет быть офицером Каэнрии хотя бы сейчас. И все же ему приходится. — Я совершал обход города и решил проверить, кто из местных счёл уместным включить музыку посреди ночи. На лице незнакомца проницательный взгляд Рерира не улавливает ни тени изумления или испуга. Значит, он знает, кто перед ним. От этой мысли становится легче и тяжелее одновременно, словно к душе привязали камень и скинули в холодную воду. В мозгу вспыхивает нелепая мысль, трусливая, недостойная офицера: если бы танцор каким-то чудом не успел узнать о положении дел в Нашгороде, Рерир мог бы ещё понаблюдать за чужими движениями, отчего-то своей гармонией дарящими ему умиротворение и покой. Теперь же штык за спиной офицера словно проводит между двумя сторонами незримую черту. — Отрадно узнать, что в Нашгороде кто-то любит и ценит музыку, — незнакомец ненадолго отворачивается, возвращая пластинку на место, и Рерир утыкается взглядом в бант на чужих длинных волосах, темными завитками струящимся в хвосте до лопаток. Прическа танцора так же старомодна, как и поклон, который тот с полуулыбкой отвешивает офицеру. — Вы можете называть меня Флинс. Назовёте мне ваше имя? Рерир встряхивает головой, пытаясь сосредоточиться на своем долге. В период работы разведчиком ему порой приходилось выдавать себя за других людей, и портрет нового знакомого схематичными штрихами уже строится в уме офицера. Человек напротив держится отстраненно, хотя безукоризненно вежлив, и кажется, что изобразить его было бы несложно — но только на первый взгляд. Чутье подсказывает Рериру, что Флинс не так прост, как подаёт себя поверхностному взору. Кто бы он ни был, выпускать его из поля зрения не стоит. — Рерир, — имя тяжело прокатывается рыком, в котором таится угроза чужим возможным интригам против Каэнрии. Но Флинс не ведёт и бровью, слегка склонив голову. Темные вьющиеся пряди ложатся на бледное лицо, как будто созданное скульптором из лунного мрамора. Правда, Рерир убежден, что ни один умелец не передал бы в статуе красоту улыбки, с которой Флинс медленно кивает в ответ на полученный ответ. — Рад знакомству. Как вы относитесь к танцам, Рерир? Он приглашающе протягивает узкую ладонь, пересекая черту, а пластинка, словно бы только и ожидая этого момента, с шипением начинает набирать обороты, рассыпая по комнате начало уже известной Рериру песни. Вальсовый мотив бередит старые раны, навевая одновременно тоску и нежность. Танцевать Рерира учила Толиндис, беззлобно смеясь над его неуклюжими попытками поспеть за ритмом. Именно с ней он мечтал однажды закружиться в свадебном вальсе, сомкнув окольцованные руки. Когда-то давно, когда ощущал себя живым. «В этом зале пустом Мы танцуем вдвоём, Так скажите хоть слово, Сам не знаю о чём» Разумеется, Флинс нисколько не похож на Толиндис — ворона никому в голову не придет сравнить с певчей канарейкой. Но Рерир после недолгого колебания ставит штык на пол, прислонив к стене и принимает чужую ладонь в отчаянном желании почувствовать хоть что-то. Если он не может вернуть Толиндис, то может хотя бы попытаться вернуть прежнего себя, пусть даже придется собирать этот образ по частям. Рерир и правда с трудом вспоминает нехитрые движения, и хватка его на чужой талии, пожалуй, чересчур крепка. Однако Флинс скользит следом, умело подстраиваясь под чужие движения, чутко и терпеливо направляет сам, когда Рерир путается в чересчур длинных ногах. И молчание в комнате совсем не кажется тяжёлым, наполненное одной лишь музыкой. «Будем дружить, в вальсе кружить, Я совсем танцевать разучился И прошу вас меня извинить» Если зажмуриться, можно представить, что он прижимает к себе тонкий стан возлюбленной. Однако Рерир этого не делает, вместо этого глядя в лицо Флинса — впервые за долгое время рассматривает кого-то, не анализируя, не прощупывая слабые стороны, не вычленяя характерные особенности для дальнейшего подражания. Лишь бездумно отмечая игру теплого света на острых скулах и тонкой переносице, невольно вспоминая рассветный Нод-Край в кольце белоснежных скал. Рерир наблюдал на подступах к границе Снежной, как восходящее солнце ярко озарило вершины чужих гор розовыми и золотыми оттенками, оживив застывший пейзаж. И сердце Рерира, разбитое вдребезги, нерешительно ударяется об ребра без привычной боли. Словно мучительное пламя, пожирающее его осколки, остужается касанием прохладных пальцев в лодочке его ладони. На тайной службе короля Рерир перебил немало людей, следуя чёткому списку врагов короны, однако на настоящей войне уничтожению подлежит каждый по другую сторону границы. Не одни отъявленные негодяи, не одни их семьи или даже их Царица — по мнению короля Ирмина, платить по счетам должна целая страна, от мала до велика, от жрицы храма до учителя танцев. Но почему Каэнрия должна бороться с невинными людьми, привносящими в мир нечто прекрасное? «Утро зовёт снова в поход, Покидая ваш маленький город, Я пройду мимо ваших ворот» Рассветные лучи предательски стучат в оконную раму, напоминая, что уже пора. Рерир тихо выдыхает, стискивая пальцы на талии партнёра. Офицер должен покинуть город, но больше всего на свете он делал бы, чтобы этот танец не заканчивался, а утро так и не наступило. Ему кажется, что он сказал это вслух, потому как на лице Флинса расползается довольная и хищная улыбка, а в глазах вспыхивают холодные огоньки. Те самые, что, по поверьям снежневцев, заманивают неосторожных путников в болотную топь. — Если таково ваше желание, я могу сделать так, чтобы солнце никогда не взошло для вас.

***

«План в силе, друзья. Собираемся на том же месте, как и было уговорено. Ведрфельнира не зря прозвали пророком: как он и говорил задолго до начала, эта война бессмысленна. Она не приносит ни боевой славы, ни достойного применения нашим талантам. Я приложу все усилия, чтобы моя приемная дочь покинула Каэнрию. Скирк лучше будет в любом уголке Тейвата, нежели во времена правления этого (вымарано, неразборчиво) короля Ирмина. И ещё кое-что. Передайте Дайнслейфу: после захвата Нашгорода его друг Рерир исчез. В заброшенном доме на окраине, где его видели в последний раз, солдаты обнаружили только оружие и окровавленную офицерскую фуражку. Других признаков борьбы нет, что делает случившееся похожим на обычное дезертирство. Однако я подозреваю, что в этом замешан разведчик Царицы К. Флинс, замеченный и опознанный дозорным в ту же ночь возле Нашгорода. По словам рядового, Флинс не проявлял признаков агрессии, но будто бы хотел, чтобы его увидели. Маловероятно, что недавно поступивший на службу офицер Рерир мог знать о личности вражеского лазутчика. Однако мы не должны отметать вероятность, что Флинс мог выглядеть подозрительно, и на данный момент наш товарищ тайно преследует противника на чужой территории, пользуясь собственными навыками разведки. Так или иначе, наказание Рерира временно не назначено, а сам он объявлен мертвым, чтобы не усложнять ему работу. Главнокомандующий Сурталоги. P.S. Ах да, местные суеверные жители говорят между собой, будто его забрали фэйри. Интересно, что бы это значило?»