Acoustic

      Ноябрьский ветер срывался с крыш московских небоскребов, завывая свою монотонную песню. Деловой центр, утопающий в туманной дымке, казался призрачным ландшафтом из стекла и бетона. В люксе на двадцать седьмом этаже, где панорамные окна выходили на этот бесконечный город, стояла оглушительная тишина. Не та, что успокаивает, а та, что давит, наполненная невысказанными словами и тяжелыми предчувствиями.       Запах электронки со вкусом личи, дорогого мужского парфюма и едва уловимый, металлический привкус усталости висел в воздухе. Неделя беспрерывного тура, финальный, гремящий концерт в столице, бесконечный поток вопросов и взглядов — всё это оставило после себя выжженную землю в душе Майса. Он сбросил свою сумку на пол, так, что та глухо ударилась о толстый ковёр. В его движениях была резкость, в глазах — скрытое, но такое очевидное напряжение. Он молча прошёл к бару, не зажигая основного света. Лишь тусклый свет от настольный лампы на письменном столе бросал длинные, танцующие тени. — Какого хуя, Дим? — голос Сергея, хриплый после выступления, нарушил тишину. Он налил себе стакан ледяной воды, выпил залпом. Ощущение было такое, будто горло царапают раскаленные угли. — И давно тебе начало нравится бросать меня вот так после концерта?       Ицков медленно повернулся. Его зелёные глаза, в полумраке, казались абсолютно черными. Он сделал глоток Совиньон-блан, затем поставил стакан на придиванный столик. Его движения были грациозными, почти ленивыми, но каждая клеточка тела Майса чувствовала исходящую от него невидимую силу. — Я думал, ты любишь внимание, — голос Димы был ровным, без единой нотки раздражения. Это только подливало масла в огонь. — Или ты боишься, что кто-то увидит то, что ты так тщательно прячешь?       В его словах не было упрека, но Майс уловил тонкую, почти невидимую нить язвительности. Кай всегда умел вот так, одной фразой, задеть за живое. — Что я прячу, блять?! — Майс остановился перед ним. Расстояние между ними было критически малым, наэлектризованным, как грозовая туча. — Я ничего не прячу. Я не такой, как ты, блять! Я там рвал жопу на сцене, а ты, блять, как статуя стоял. Ни одной эмоции. Тебе вообще не похуй? — Моя работа — быть опорой, Серёж. Не клоуном. Если ты хочешь драмы, ты знаешь, где её найти.       Майс резко отступил, словно обжегся. — Ты… ты всегда такой, да? Ебаный робот. Будто у тебя вообще ничего нет. Ничего, кроме цифр и контрактов.       Он бросил электронку на пол. Слышался приглушенный стук. — А что, по-твоему, должно быть? — Кай сделал глоток, не сводя взгляда. — Розы, сопли и бабочки? У нас работа. И ты сам прекрасно знаешь, к чему она приводит.       Спокойный тон Димы не скрывал остроты его слов — они ранили не хуже лезвия. Серёжу захлестнула ярость. Внутренний сигнал тревоги вспыхнул алым, крича об опасности, но какая‑то часть его души тянулась к этой самой опасности, к запретному вкусу. Он презирал себя за это чувство. Презирал Кая за то, что тот без труда читал его мысли, вытаскивал наружу то, что Серёжа тщательно скрывал даже от самого себя.       Кай поднялся. Медленно. Словно статуя, ожившая под взглядом брюнета. Массивные ботинки придавали его фигуре ещё более внушительный вид. Его спокойствие, его размеренные движения — всё это давило. — Я знаю, что ты прячешь. И я знаю, как это достать.       Он сделал шаг. Потом еще один. Майс отступил, упираясь спиной в холодную стену. От Кая пахло витом, сандалом и чем-то еще, более тонким, более хищным. — Только попробуй… — прохрипел голубоглазый.       Кай приблизился вплотную. Его рука, медленная, как тень, коснулась щеки парня. Пальцы были прохладными, но их прикосновение обжигало. Он провел большим пальцем по нижней губе Майса, слегка надавливая, заставляя того приоткрыть рот. — Ты выглядишь… измотанным, — в голосе Кая проскользнуло что‑то между презрением и усталостью. — Иди в душ. Тебе нужен отдых, Серёж.       Он еле сдерживался, чтобы не оттолкнуть Кая, не ударить, не сорваться на крик. Этот крашеный блондин выводил его из себя своими резкими перепадами — будто специально делал больнее. Дмитриев хотел лишь честного разговора, а не всей этой клоунады.       Кай заметил, как поменялся в лице Серёжа и усмехнулся, медленно покачав головой. Он поднял стакан, сделал еще один глоток, и снова повернулся к окну, любуясь городскими огнями.

***

      Шум воды заглушил городскую суету. Серёжа стоял под обжигающими струями душа, пытаясь смыть не только грим и пот, но и накопившуюся за день злость, усталость и, главное, эту невыносимую, жгучую боль от слов его приятеля. Он натер тело докрасна, почти до ссадин, но все равно чувствовал себя грязным. Грязным от своих мыслей, от своего желания, от того, что ему так сильно хотелось доказать Каю, что он не просто «работа».       Дмитриев боролся с внутренним конфликтом — он ненавидел себя за то, что не мог скрыть свои чувства, несмотря на всё старание. Кай безошибочно считывал эти робкие взгляды, наполненные искренними эмоциями, которые Серёжа так долго и усиленно пытался спрятать. Между ними сразу возникло необычайно тёплое, почти родственное отношение, которого Дмитриев не знал раньше. Ицков был к нему особенно внимателен, поддерживал, всегда находился рядом — и именно поэтому младший старался прятать в себе то, что хранил всю жизнь, боясь непредсказуемого исхода.       В то же время блондин часто играл на нервах Дмитриева, нарочно задевая его словами и поступками. Это была своего рода игра, в которой сквозила и жестокость, и скрытый страх — страх потерять контроль, страх быть уязвимым. Из-за этого между ними возникало острое, напряжённое противоречие — далеко не всегда простой мир чувств, а смесь боли и близости, недоверия и потребности понять друг друга.       Когда он вышел из душа, обмотанный полотенцем и с мокрыми волосами, в спальне уже горел более яркий свет. Ицков сидел на краю кровати, в своей обычной черной футболке и шортах. Он, должно быть, уже принял душ, потому что от него пахло свежестью и ебучим сандалом, вперемешку с алкоголем, который Майс почему-то ненавидел и обожал одновременно.       Кай поднял на него взгляд. В его глазах не было ни упрека, ни насмешки. Только привычное, изучающее внимание. — Долго же ты. — Не твое дело, — Майс огрызнулся, подходя к шкафу. Он открыл его, достал чистые боксеры и свободные спортивные штаны.       Кай закурил электронку, выпуская тонкую струйку дыма. — Ты опять бежишь. Как всегда. — Что ты, блять, имеешь в виду? — Майс уже не сдерживался. Он чувствовал, как его нервы натянуты до предела.       Дима медленно выдохнул дым, потом посмотрел на Серёжу. В его глазах было что-то такое… глубокое, что Майс не мог понять. — Я имею в виду, что ты боишься быть настоящим. Боишься, что кто-то увидит, насколько ты… уязвим.       Это был удар ниже пояса. Майс сжал кулаки, чувствуя, как его тело напрягается. Он прекрасно понимал на что намекает о чём говорит парень. Его внутренняя гомофобия, его борьба с самим собой, с его желаниями — всё это было его самым больным местом. И Кай, как всегда, точно знал, куда бить. — Прошу, замолчи, — тяжело вздохнул Майс и прикрыл лицо руками. Кай сделал шаг вперед, подойдя ближе, но Майс не поднял головы. — Нет, — усмехнулся Кай, холодная, почти хищная улыбка играла на его губах. — Не стоит бороться со своими чувствами. Я видел это всё ещё давным-давно.       Майс замер. Ему стало настолько стыдно и противно от самого себя. Он чувствовал себя обнаженным, выставленным напоказ. Ярость смешалась с каким-то странным, почти паническим страхом. Страхом, что Кай прав. Страхом, что его увидели таким, каким он не хотел себя видеть. — Блять, заткнись!       Его лицо было в дюйме от лица Кая. Он чувствовал его дыхание. Глаза Димы были темными, но в их глубине брюнет увидел что-то, что заставило его сердце пропустить удар — это было не равнодушие. Это было… согласие. Он был не против.       Кай не отстранялся. Он лишь слегка наклонил голову, и его губы оказались в паре миллиметров от губ Майса. — Или ты просто хочешь заткнуть меня другим способом? — прошептал Кай, его голос был низким, почти нежным, но в нем звучал вызов.       Майс замер. Он смотрел в глаза Ицкова, и весь мир сузился до этого мгновения. Его внутренняя гомофобия, его бравада — всё это исчезло. Осталось только чистое желание.       Тишина, повисшая в воздухе, была настолько плотной, что, казалось, ее можно было потрогать. Серёжа смотрел в глаза Кая, и чувствовал, как его дыхание сбивается. Сквозь туман злости и усталости, пробивалось одно, всепоглощающее желание — заткнуть Диму. Заткнуть его губами, своим телом.       Он рванул Кая на себя, впиваясь в его губы с яростью, которая не имела ничего общего с нежностью. Вкус губ Димы, белого вина, и эта сладкая, горькая жажда. Всё это сводило с ума. Ицков не сопротивлялся. Его губы, сначала чуть напряженные, мгновенно подались навстречу, отвечая с той же дикой, необузданной страстью. Майс почувствовал, как руки старшего сжимают его талию, притягивая еще ближе, практически впечатывая в его тело.       Серёжа отстранился, чтобы поймать воздух, но тут же снова впился в губы Кая, углубляя поцелуй, проникая языком в его рот. Он чувствовал, как Дима дрожит, как его тело напрягается. Это давало Дмитриеву чувство власти, которого он так жаждал. — Сука… — прохрипел Майс, отрываясь от губ Кая, и тут же переходя на шею, оставляя влажные, обжигающие следы.       Кай издал тихий, гортанный стон, запрокидывая голову. Его пальцы впились в волосы Майса, крепко сжимая их. В этот момент он был полностью в руках Майса, и это пьянило. — Ты такой… — Майс прорычал, его голос был низким, полным необузданной похоти. — Невероятный…       Он стянул с себя спортивные штаны вместе с боксёрами. Движения были быстрыми, нетерпеливыми, почти грубыми. Кай лишь наблюдал за Майсом, его глаза были полуприкрыты, дыхание тяжелым и рваным. Эта покорность Димы, его негласное разрешение вести себя так, как он хочет, заставляло Серёжу чувствовать себя еще более сильным, более властным. Он надавил на острые плечи блондина, чтобы тот опустился.       И старший подчинился. С какой-то извращенной грацией он опустился на колени, его тело было напряженным, но он не выказал ни малейшего протеста. Серёжа смотрел на него сверху вниз, его глаза горели. Все его сомнения растворились. — Такой хороший мальчик, — прошептал Майс, его пальцы легли на волосы Кая. — Ты ведь знаешь, что это значит, да?       Кай кивнул, не поднимая глаз. Его дыхание было тяжелым. — Покажи мне, какой ты хороший, — Майс приказал, его голос был хриплым от возбуждения. — Сделай мне приятно.       Кай не заставил себя ждать. Его губы нежно коснулись возбужденного члена брюнета, сначала ласково, а затем с нарастающей страстью. Он двигался уверенно и умело, доводя Майса до предела ощущений. Майс ощущал, как его тело наполняется жаром, как мышцы напрягаются, как кровь стучит в висках. Он запустил пальцы в светлые волосы старшего, крепко сжимая их, чувствуя, как его сознание затуманивается. — Это охуенно, — выдохнул Майс, его голос был почти неслышен. — Ты умница.             Эти редкие слова похвалы сами собой сорвались с его уст. Он почувствовал, как Дима улыбнулся, словно был уверен в правильности своих действий. — Хватит. Теперь моя очередь.       Он толкнул Кая на кровать, на белоснежные простыни, которые в тусклом свете казались серыми. Блондин был полностью во власти Майса.       Серёжа навис над ним. Его тело было горячим, напряжённым и готовым к действию. Дима, в свою очередь, снял футболку и стянул боксёры, опираясь на локти, открывая свой возбужденный вид и прикрыв глаза в стеснении. — Смотри на меня, — потребовал Майс. Кай послушался. В его глазах не было ни тени отстранённости, только чистое и необузданное желание, но заметился лёгкий налёт страха. — Я буду осторожен. Доверься мне.       Серёжа не хотел причинять парню боль, он стремился быть максимально осторожным и доставить Диме удовольствие, показать, как сильно он его ценит. Он аккуратно приблизил Кая за бёдра, раздвинув его стройные ноги.       Хотя у Майса с парнями не было опыта, он понимал, что без смазки не обойтись. Немного растерявшись в поисках, Дима дёрнул Серёжу к себе, заставляя обратить внимание на прикроватную тумбочку. — Там посмотри, — прошептал Ицков, и у Серёжи ещё сильнее возросло возбуждение от одного вида Кая. — Постой, ты готов или…       Кай нахмурился, но Дмитриев решил не шутить сейчас и, чтобы не сбить настроение, потянулся к тумбочке в поисках смазки. Найдя её, и парочку презервативов, он выдавил прозрачную жидкость немного на пальцы, аккуратно растер их и, заняв удобное положение, поднял одной рукой бок парня, не отводя взгляда. Как только палец приблизился к кольцу мышц, Дима заметно задрожал, предвкушая дальнейшее.       Серёжа сглотнул, не пытаясь больше говорить успокаивающие слова, осторожно приблизил палец и постепенно начал вводить его. Дима зажал правую щеку зубами, чтобы не издать заметный стон. Дмитриев понял, что всё идёт как надо, и через пару минут аккуратно ввёл второй палец, бережно растягивая Кая внутри. Вид Димы, метающегося под ним, жалобно стонущего и просящего больше, приводил Майса в сильное волнение — всё внутри него сжималось и переворачивалось. — Если ты сейчас так выглядишь просто охуенно, боюсь представить, что будет, когда я полностью окажусь внутри, — сказал Дмитриев, проводя руками по мокрым волосам, которые мешали в полной мере наслаждаться хрупким парнем под собой.       Спустя несколько минут Майс закончил с пальцами и, подготовив Диму к самому приятному моменту, аккуратно надел презерватив, размазал смазку и двумя руками ещё сильнее притянул к себе Кая, который после долгих прикосновений уже находился в состоянии экстаза и лёгкой дезориентации. Он направил член к растянутому отверстию и осторожно начал входить, стараясь не причинить сильной боли. Когда Дима зажмурил глаза, так ещё и с блядским жалобным стоном, Серёжа приблизился и стал сначала целовать его в лоб, а затем в щёки, пытаясь отвлечь от временного дискомфорта. Устанавливая медленный темп, чтобы старший мог привыкнуть, другой неожиданно начал действовать в своем собственном, более грубом и хаотичном ритме.       Сладкие стоны Ицкова заполнили стены номера, и он больше не мог сдерживаться, открыто демонстрируя, как ему хорошо. Дмитриев чувствовал, как мышцы Кая сжимаются вокруг него, как он выгибается дугой, издав тихий, прерывистый стон. — Сука… — прохрипел Майс, впиваясь в плечи Кая, притягивая его ближе, заставляя принять его до конца.       Его движения были дикими, беспощадными, полными накопившейся за весь день злости, фрустрации и этой невыносимой, сладкой похоти. Кровать скрипела, простыни сбивались, их тела сталкивались со звуками, которые заполняли весь номер.       Кай извивался под ним. Его руки сжали простыни, ногти впивались в ткань. — Вот так. Умница, — Майс усмехнулся, его движения стали еще более неистовыми.       Он наклонился, целуя Кая в губы, целуя грубо, жадно. Их языки сплетались в диком танце, отражая ярость их тел. Серёжа чувствовал, как Кай дрожит под ним, как его мышцы сокращаются в предвкушении разрядки. — Ты… — выдохнул Дима, его тело выгнулось навстречу Майсу. — Я сейчас…       Майс ускорил темп до предела. Он чувствовал, как волны удовольствия накатывают на него, одна за другой, все сильнее и сильнее. В этот момент не было ничего, кроме их тел, их дыхания, их стонов.       Он вошел в него последний раз, максимально глубоко, и излился в презерватив, чувствуя, как Кай одновременно с ним вздрагивает, заходясь в беззвучном крике.

***

      Тишина после этого казалась оглушительной. Только тяжелое дыхание двух мужчин нарушало её. Серёжа рухнул на Кая, уткнувшись лицом в изгиб его шеи. Пот катился по лбу. Эйфория постепенно сменялась привычной тяжестью в груди, но на этот раз — с оттенком глубокого, почти животного удовлетворения. Он чувствовал, как его тело медленно остывает, как мышцы расслабляются после напряжения. Дима лежал под ним, его дыхание постепенно выравнивалось.       Прошло несколько минут, прежде чем Майс смог пошевелиться. Он отстранился, перекатился на спину, тяжело дыша. Его взгляд был мутным, но в нем уже не было той злости. Только усталость и что-то похожее на растерянность. На самом деле, ему было невыносимо стыдно. За все свои слова, за свою грубость, за то, что он позволил себе так сильно хотеть этого, так сильно потерять контроль. Внутренняя гомофобия снова начала поднимать голову, шепча ему о том, как это «неправильно», как это «не по его понятиям». — Блять… — тихо произнес Серёжа, закрывая лицо руками. — Прости. Я, кажется, опять…       Он ждал упрека, холодных слов, которые заставят его окончательно сжаться. Но Кай лишь медленно сел рядом. Его тело было покрыто следами от пальцев Майса, на шее виднелся отчетливый засос. Он выглядел измотанным, но в его глазах больше не было того ледяного безразличия. В них читалась глубокая удовлетворенность, и какая-то мягкость, скрытая за обычной маской. — Ты не перегнул, — Кай прочитал его слова и коснулся его плеча, его пальцы были тёплыми. — Ты сделал именно то, что я хотел, Серёж.       Майс посмотрел на него. Слова Кая всегда имели двойное дно, и сейчас он это чувствовал как никогда остро. Он думал, что доминировал, что взял контроль, но в конце концов, Кай все равно получил желаемое. И, возможно, именно это Дима и хотел — чтобы Серёжа взял на себя роль агрессора, чтобы выплеснул свою энергию, свою внутреннюю гомофобию, и в конце концов пришел к нему. Ведь это была его, Кая, игра, и Майс играл в ней свою роль, даже не подозревая, что нити держит кто-то другой. — Ты странный тип, — Майс усмехнулся, потянувшись за электронкой на тумбочке. — Но, сука, я не знаю, что бы я без тебя делал.       Он закурил, передавая Каю. Тот затянулся, выпуская дым в сторону панорамного окна, где начинало брезжить серое, холодное утро. Первые лучи рассвета едва пробивались сквозь туман, окрашивая небо в грязно-розовые тона. — Нам надо поспать, — сказал Кай, откидывая электронку в сторону. — Завтра у нас долгий день. Съемки, монтаж… — Похуй на день, — бросил Дмитриев, ложась обратно и притягивая Кая к себе. Он обнял его со спины, чувствуя тепло его тела. Он не говорил о том, что чувствует, не произносил ни слова о своей «любви». Он просто нуждался в этом тепле, в этом присутствии. — Давай еще пять минут побудем так.       Дима не ответил, но его рука легла поверх руки Майса, слегка сжимая. Это было их негласное согласие, их немой диалог. Майс закрыл глаза, вдыхая запах старшего, смешанный с запахом секса. В этот момент он ничего не понимал, ничего не хотел анализировать. Просто чувствовал. И этого было достаточно.